Текст книги "Смерть в Средневековье. Сражения с бесами, многоглазые ангелы и пляски мертвецов"

Автор книги: Игорь Лужецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Он интересен потому, что в Писании он назван князем бесовским. Наравне с Азазелем это один из тех, кто удостоился сомнительной чести именоваться сатаной, противником. И о нем есть прекрасная евангельская история, которую стоит повторить. Вот она в изложении святого апостола Луки:

«И приплыли в страну Гадаринскую, лежащую против Галилеи. Когда же вышел Он на берег, встретил Его один человек из города, одержимый бесами с давнего времени, и в одежду не одевавшийся, и живший не в доме, а в гробах. Он, увидев Иисуса, вскричал, пал пред Ним и громким голосом сказал: что Тебе до меня, Иисус, Сын Бога Всевышнего? умоляю Тебя, не мучь меня. Ибо Иисус повелел нечистому духу выйти из сего человека, потому что он долгое время мучил его, так что его связывали цепями и узами, сберегая его; но он разрывал узы и был гоним бесом в пустыни. Иисус спросил его: как тебе имя? Он сказал: легион, – потому что много бесов вошло в него. И они просили Иисуса, чтобы не повелел им идти в бездну. Тут же на горе паслось большое стадо свиней; и бесы просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, выйдя из человека, вошли в свиней, и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло. Пастухи, видя происшедшее, побежали и рассказали в городе и в селениях. И вышли видеть происшедшее; и, придя к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисуса, одетого и в здравом уме; и ужаснулись. Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся. И просил Его весь народ Гадаринской окрестности удалиться от них, потому что они объяты были великим страхом. Он вошел в лодку и возвратился. Человек же, из которого вышли бесы, просил Его, чтобы быть с Ним. Но Иисус отпустил его, сказав: возвратись в дом твой и расскажи, что сотворил тебе Бог. Он пошел и проповедовал по всему городу, что сотворил ему Иисус».

Что нам нужно извлечь из этого отрывка и при чем здесь Вельзевул? Обратите внимание на место обитания бесноватых – гробовые пещеры, где разлагаются трупы, а в специальных сосудах (оссуариях) лежат кости погребенных давно. Это место максимальной ритуальной и физической нечистоты. Этих демонов так много, что они именуют себя легионом, то есть их можно уподобить рою мух. И действие этого роя – безумие жертвы. Не менее важна и разрушающая особенность этих существ: оказавшись в свиньях, они их немедленно утопили. Уверен, Христос знал, что так и будет, но ради не знавших зрителей Он попустил этому свершиться.

Не менее интересно и то, что случится потом. Бывший бесноватый, надев одежды, хотел последовать за Господом, но был отослан им к своей семье – уникальный случай. Обычно Христос никому не препятствует идти вослед Ему. Но Он всегда возвращает семьям воскрешенных мертвых. И вот здесь, как мне кажется, ответ. Бесноватый из земли Гадаринской был мертв: он находился в гробу, его ум не производил ничего, он был наг, как наги мертвецы (иудеи хоронили усопшего без одежды, но заворачивали в саван). И мертв он был как раз той страшной смертью, ангелами которой являются те, о ком мы здесь говорим.

^{Исцеление бесноватого}

^{Пол Брил, 1601. Bayerische Staatsgemäldesammlungen – Alte Pinakothek München}

Вернемся к разговору о Вельзевуле. Евреи из числа врагов Христа, да и просто зеваки утверждали, что Он изгоняет бесов силою именно Вельзевула. То есть именно этот демон ассоциировался у них с нечистотой, агрессивным отношением к людям и их собственности и умением поражать разум человека.

И он находится в прямой взаимосвязи с Аваддоном (хотя вообще все демоны – в прямой связи друг с другом), ибо зараза вельзевуловых мух произросла на аваддоновом гноище. Но если Аваддон опасен, когда к нему приближаешься и всматриваешься в его бездны, то его собрат сам выходит на поиски своей жертвы, сам встает против человека и его Творца. И потом называется сатаной.

Но когда мы говорим о сатане, то обычно представляем себе дьявола, Люцифера, Древнего змия – главу ада. И это не Азазель и не Вельзевул. Это Сатана, он же Люцифер, Дракон, Древний змий, Злой ангел и Злой дух, Искуситель, Отец лжи, Человекоубийца, Князь бесов и мира сего. Самый, наверное, сложный из тех, о ком мы здесь говорили.

И сложность начинается уже с самого его именования. Дело в том, что каждый демон может быть контекстуально назван сатаной, то есть противником Бога и человека. Однако есть и Сатана с большой буквы, тот, о ком Спасителем были сказаны слова: «видел Сатану, падающего с неба как молния». И эта проблема множественности имен есть маркер того, что мы не совсем понимаем, с кем именно имеем дело.

Но это совсем не то же, что и отсутствие имени Бога. Бога мы не можем никак назвать потому, что Он беспредельно выше любого возможного именования и не умещается ни в какое слово. А Сатану мы не можем поименовать по причине его постоянной изменчивости и склонности к игре в прятки: посмотрите на множество имен, приведенных выше, – как много у него лиц.

И начнем мы с лица, явленного нам первым: со Змия, который хитрее всех зверей. Как Сатана стал Змием? Мне кажется, что ответ тут лежит в глубоком библейском символизме: тот, кто был светел, как заря, и пребывал выше всех ангелов, оказался свержен с Неба за гордость и зависть и стал ниже всех, стал пресмыкающимся. То есть мы видим здесь бинарную оппозицию максимальной высоты и максимальной низости: от того, кто созерцает престол Бога, до того, кто созерцает пятку человека.

И в момент встречи с человеком Сатана являет то, что можно считать его основной особенностью: предлагает искушаемому несвойственные ему желания. Что он говорит Еве? Что, вкусив плод от древа познания, она и ее муж станут как Бог. Но в Писании мы нигде не встречаем несбыточных мечтаний Адама и Евы по поводу того, что они не как Бог. То есть такого желания у них никогда не было, пока Лукавый им эту мысль не закинул.

^{Адам и Ева}

^{Лукас Кранах Старший, 1528. Detroit Institute of Arts}

А чьим изначально было желание стать подобным Богу и злость от того, что это невозможно? Сатаны. И вот это интересно: Лукавый губит Адама и Еву тем, что подбрасывает им свое желание. Но делает это так, что они воспринимают его как собственное. Вот именно здесь и лежит основание того, что его величают Лжецом и Отцом лжи.

Эту особенность сатанинского искушения поразительно точным образом прозрел великий датский философ, основоположник направления экзистенциализма Сёрен Кьеркегор. По крайней мере, именно читая его, я пришел к выводам, которые сейчас изложу. Лукавый подкидывает человеку свою идею, а человек, не сумевший понять, откуда ему на ум пришла эта мысль, воспринимает ее как собственную, и тут начинается интересное. Человек видит разрыв между своими возможностями и новым желанием и впадает в отчаяние, так как разрыв непреодолим. А отчаяние есть ступор воли, творческой энергии и, если брать шире, то и жизни. Отчаяние – статика смерти.

И на этом моменте я бы хотел ненадолго остановиться подробнее. Реальность есть удовлетворенная возможность. Возможностей у человека много, но реальностью становятся только те, которые удовлетворяются. Реальность же отчаяния состоит в неспособности удовлетворить эти возможности. Просто нарисуйте перед своим мысленным взором эту картину: масса возможностей, масса вариантов сделать то или другое, но нет сил и способностей сделать хоть что-нибудь. К слову, именно по этой причине Сатана обычно изображается грустным и обитающим в пустыне. Именно потому, что ни одна из возможностей не реализуется. У Лукавого – потому, что он потерял связь с Богом и, соответственно, способность к творчеству, а у искушаемого человека, попавшего в его сеть, – по причине чудовищного разрыва между предлагаемой возможностью и реальными силами.

Тут мне могут возразить, заметив, что человек так и развивается: растит свои силы, закрывает дефициты и постепенно приближается к реализации того возможного, которое он себе наметил. Но сам он этого не может достичь, ему нужна помощь наставников, друзей, семьи и, раз уж мы говорим о христианском миропонимании, Бога. Но Лукавый – гордец. Одинокий гордец. Вместе со стремлением к реализации некой возможности он дает человеку и эту гордость, прекрасно выраженную булгаковским Воландом: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!» По сути, это запрет на просьбу о помощи, запрет на молитву и, главное, запрет на принятие помощи. Да, и на принятие помощи в том числе. Если человек не умеет просить, то он не умеет и с благодарностью брать. Так что Воланд здесь хитрит, по своему обыкновению. Если прочитать его слова просто, то может сложиться впечатление, что не проси, подожди, все принесут готовое. Но если сидеть и ждать, и ничего ни у кого не просить, то не факт, что дадут, не факт, что дадут именно то, что нужно, и не факт, что сумеешь взять. И как бы человеку тут не остаться в одиночестве, как и тому, кто дает ему такие восхитительные советы. И здесь есть еще один момент: если не просить то, что нужно, а ждать, что дадут, то давать идеи, мысли, случайные встречи с высокой долей вероятности будет совсем не Бог.

^{Сатана на троне в Пандемониуме}

^{Джон Мартин, ок. 1823–1827 гг. The Rijksmuseum}

Теперь, с вашего позволения, оставим Кьеркегора и обратим внимание на сцену искушения Христа в пустыне. Это очень важный сюжет в Библии, показывающий, как нам может быть предложена смерть.

Итак, Господь удаляется в пустыню ради поста и молитвы. Удаляется после того, как он вошел в Иордан, приняв крещение от Иоанна. Но тут что интересно? То, что люди входили в Иордан, чтобы оставить там свои грехи, смыть их с себя, а Христос вошел в эти воды, чтобы очистить уже их, символически принять на себя грехи всех людей и уничтожить их впоследствии на Кресте.

Вот как об этом искушении повествует Матфей:

«Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню, для искушения от диавола, и, постившись сорок дней и сорок ночей, напоследок взалкал. И приступил к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами.

Он же сказал ему в ответ: написано: «не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих».

Потом берет Его диавол в святой город и поставляет Его на крыле храма, и говорит Ему: если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: «Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею».

Иисус сказал ему: написано также: «не искушай Господа Бога твоего».

Опять берет Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: всё это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне.

Тогда Иисус говорит ему: отойди от Меня, сатана, ибо написано: «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи». Тогда оставляет Его диавол, и се, Ангелы приступили и служили Ему».

Мы видим здесь три искушения: голодом, гордыней и верой. Аллегорически это можно толковать как искушения недостатком ресурсов, несоразмерностью желаний и недоверием. Идеальная совокупность причин, приводящих к отчаянию, о котором мы говорили выше.

Но не только отчаяние орудие смерти Лукавого. Он обладает разнообразнейшим набором инструментов, на которых мы сейчас не будем останавливаться, так как они не совсем попадают в тему данной книги.

Завершая этот раздел, скажем еще об одной вещи: почему Господь не уничтожит всех этих негодных духов?

Причин тому две. Первая заключается в том, что они наказаны нами. Да-да, не только мы наказаны ими, но и они нами, притом в гораздо большей степени. Смотрите: потенциально каждый человек, согласно христианскому вероучению, способен попасть в рай. То есть каждый из рожденных может не послушать хитрость Азазеля, обойти Аваддона, отогнать мух вельзевулова зломыслия, не утонуть в болоте лени Бельфегора и, будучи искушаемым, стать не искусившимся, но искушенным. А теперь представьте, какой это удар по гордости бессмертных демонов, существ, по словам Достоевского, нечеловечески умных и настолько же злобных.

И из этого же следует вторая причина: демоны – орудия нашей святости. Согласно христианскому учению, побеждая их, мы учимся побеждать смерть.

Глава 3. Как умирают

Пришло время рассказать вам о том, как люди готовились к смерти и встречали ее – свою или чужую. И говорить мы будем с вами о европейском городе Высокого и позднего Средневековья, о том, как встречали смерть именно его обитатели. И поступим мы так, а никак иначе по той причине, что и я, и вы горожане (я точно, а вы – с очень большой вероятностью), следовательно, именно горожане нам интересны в первую очередь. Человеку всегда любопытна та деятельность, которую практиковали люди максимально близкой для него социальной среды. Мы, конечно, скажем несколько слов о дворянах и монахах, но основное внимание уделим именно средневековому городу и его обитателям.

^{Париж в XVI веке}

^{Paris Musées}

Итак, что вообще из себя представляет средневековый город? Согласно определению великого социолога Макса Вебера, город – место, в котором постоянно действует рынок. Горожане не выращивают еду сами, они заняты тем трудом, реализация плодов которого позволит им купить еду. Ту еду, которую регулярно поставляют в город жители окрестных сел. И этим город принципиально отличается от села: горожанин – в основном ремесленник или торговец, а сельский житель занят работой на земле. И это отличие любого города, и средневекового, и античного, и современного: мы едим не то, что вырастили сами.

Также общим признаком городов можно назвать разрушение (хотя бы частичное) большой родовой семьи: человеку не нужно жить в окружении огромного числа родственников, так как со своей работой он прекрасно справляется один. И он не ждет внезапного нападения врагов, от которых большой род его оборонит.

Но были у средневекового города и свои специфические черты, делающие его совершенно непохожим на тот город, который мы видим из окна. Во-первых, город практически всегда обнесен стеной. Но он растет – не растут лишь мертвые города, остальные неизбежно расширяются. Следовательно, в этом городе будет довольно тесно, потому что стена является как бы его естественной границей. Да, со временем стену переносят дальше и то, что было пригородом, врастает в город, но это происходит далеко не сразу, ведь очень уж это дорогое удовольствие – раздвигать городские стены.

На улицах тесно и не очень светло, так как город активно растет вверх. Высокие (относительно ширины улицы) дома заслоняют солнечный свет и не дают ему попасть в окна первых этажей. Особенно учитывая тот факт, что земля в городе стоила довольно дорого, так что первый этаж строили на меньшем участке земли, а второй и третий выдавались за фасад первого этажа благодаря балкам. Так что улицы часто почти смыкались над головами горожан.

^{Самый старый дом во Франции}

^{Wikimedia Commons}

Отметим также и то, что на улицах не очень свежо: идея о том, что площади и сады – легкие города, придет лишь в Новое время, а до той поры городское пространство стараются использовать максимально. В ту же эпоху дойдут и до мысли, что прямые улицы гораздо лучше продуваются ветром. В Средневековье же на улицах значительно грязнее и душнее, чем сейчас, но речь не идет о той жуткой грязи, которую рисуют перед нами авторы XVII и XVIII столетий.

Дело в том, что они жили в эпоху взрывной урбанизации, когда благодаря открывающимся фабрикам в город потянулось огромное количество сельского населения. Это были очень бедные люди, которые ехали на заработки. И не на те заработки, которые позволят им жить лучше, а на те, что не дадут им просто умереть с голоду. И случилось так, что средневековые по своей планировке города, рассчитанные, скажем, на полторы сотни человек на одну небольшую улицу, резко увидели на этой улице пять или семь сотен человек. Просто представьте, во что бы превратилась ваша квартира, если бы численность ее населения резко бы возросла в четыре – как минимум – раза. И новые жильцы весьма мало бы напоминали выпускниц курсов благородных девиц. Пропал бы Калабуховский дом, как есть пропал.

Так что средневековые по своей архитектуре и инфраструктуре города заросли грязью по самые крыши именно во время взрывной урбанизации, а не во время собственно Средних веков. Но это не значит, что в интересующую нас эпоху там так же чисто, как к тому привыкли мы. На улицу выливали грязную воду, там бегали крысы, нередко паслись свиньи, проезжали всадники, а сами улицы далеко не везде мостили, что превращало путешествие по ним в то еще приключение. Особенно в ненастную погоду.

Итак, город тесен, но эта теснота не воспринимается людьми той эпохи как что-то совершенно негативное. Ричард Сеннет, прекрасный урбанист и историк городской культуры, в своей книге «Плоть и камень», которую я вам настоятельно рекомендую и к которой неоднократно прибегал, пишет, что город Средневековья – место тесного контакта, дружеских объятий, жизни плечом к плечу. И это во многом правда. Город стал местом незнакомцев именно во время упомянутой выше взрывной урбанизации, до этого город – место друзей, соседей, родственников.

Но в рамках одной улицы или одного района. Дело в том, что города состояли из цехов, производивших тот или иной товар. Бронники, мечники, красильщики (имеются в виду красильщики шерсти – очень уважаемое и прибыльное дело), сапожники – все жили улицами, самих цехов набиралось несколько десятков, а в крупных городах и за сотню. Цех регулировал качество и количество товара, которое изготавливал мастер, цех решал, у кого закупать сырье и по какой цене отпускать продукт, цех решал и даже особо прописывал, какую одежду может носить жена мастера в будние дни и какое платье надевать к мессе. Само собой разумеется, что у цеха была своя церковь, посвященная их небесному покровителю. Блаженного Августина, к примеру, весьма чтили пивовары, а Екатерину Александрийскую считали своей покровительницей изготовители колес и тележные мастера. Вообще, удивительно и интересно то, что того или иного святого чтили в народе не в связи с его делами, а в связи с теми предметами, с которыми его принято изображать на иконе или в скульптуре. Святая Екатерина приняла муки на колесе, с колесом изображалась и так стала покровительницей тех, кто эти колеса делал. Святой мученик Себастьян, изображаемый пронзенный множеством стрел, стал покровителем мастеров, изготавливающих арбалеты, а день святого Петра в узах стал профессиональным праздником стражи Лондонского Тауэра.

Но вернемся к городской улице. Днем на ней кипит жизнь. Первые этажи обычно заняты мастерскими и лавками. Часто это одно помещение: у огромных окон выложен товар, а в глубине комнаты кипит работа. Окна раскрыты в том числе для того, чтобы дать работникам как можно больше дневного света. Подмастерья и мастера склонились над верстаками, по улице тарахтят телеги и бегут мальчишки, отправленные куда-то с архиважными поручениями, у колодца болтают служанки, а почтенные матери семейств возвращаются с рынка с корзинами товара, которые помогают нести дети или слуги.

Мужчина – хозяин дома – царит на первом этаже в мастерской и лавке, где постоянно кто-то есть: другие мастера заглядывают переброситься парой слов, приходят покупатели, под ногами крутятся дети, а расторопные подмастерья трудятся в поте лица. Зато второй и третий (если он есть) этажи – полностью во власти хозяйки. Туда нет хода чужакам и даже просто соседям. Это место семьи. Там жена и служанки (если они есть) готовят еду, дочери помогают им или рукодельничают. А поговорить с соседкой можно и через открытое окно, благо ставень убран, дневной свет попадает в комнату, а до окна, что на другой стороне улицы, – рукой подать. Иногда буквально.

Но картина полностью преображается с приближением вечера. Тяжелыми деревянными ставнями закрываются окна, изнутри запираются двери. Семья и подмастерья собираются на втором этаже, зажигаются свечи, все рассаживаются на лавки вокруг стола, ужинают и обсуждают всякую всячину. К ужину, равно как и к обеду, хозяйка подает одно-два блюда – в прямом смысле этого слова. Это огромные тарелки, на которых лежит вареное и жареное мясо, овощи, разнообразные пироги и пирожки. Средневековая Европа была весьма плотоядна, о чем подробно писал Фернан Бродель (первый том труда «Материальная цивилизация»). Мало у кого есть личная посуда, за исключением ложки, ножа и стакана, так что все едят руками с одного блюда. А супы и похлебки зачерпывают из большой общей миски. К этой теме мы еще вернемся, когда будем говорить об эпидемиях, так как еда и болезни, увы, часто ходят рядом.

Но засиживаться не принято, все уходят спать достаточно рано. И свечи беречь нужно, и завтра вставать спозаранку. Семья укладывается в общую большую кровать, которая закрывается пологом. Это нужно и для тепла, и чтобы уберечься от насекомых. Слуги и подмастерья устраиваются кто где. Кто-то ложится на соломенном тюфяке, который днем лежал под кроватью, кто-то расстилает в углу старый хозяйский плащ. Да, мебели в средневековых домах было не очень много: хозяйская кровать, один-два сундука на замках, шкаф для посуды, рукомойник, стол, две скамьи, пара табуретов да котел (который вполне считался частью обстановки). Стоит добавить, что стены в богатых домах могли быть украшены и утеплены гобеленами или коврами. Под ноги такую ценность, как ковер, никто не бросал.

Улицы же перегораживаются цепями, рядом дежурит нанятая цехом стража, которая следит за тем, чтобы ни один чужак не проник на охраняемую территорию. К слову, стражу необязательно нанимали. Сами представители цеха могли по очереди патрулировать свой район, благо оружие было у многих. Делалось это по той причине, что не всегда районы и цеха жили друг с другом в единомыслии братской любви, как бы к тому ни призывали священники. Да и банальных воров никто не отменял. Как никто не отменял и дерзких попыток молодежи выяснить наконец, кто тут самый сильный, смелый и решительный: бронники или кожевенники, к примеру. А выяснения такие обычно происходят, как мы знаем, коллективно, что ничем хорошим не заканчивается, особенно в мире, где у каждого юноши и мужчины на поясе нож или кинжал. Так что ночью по средневековой городской улице никто обычно не ходит. И не только из-за того, что это опасно, а еще и потому, что дальше своего района ты не уйдешь. А все дела на своей улице можно сделать и при свете дня. И даже пропустить с друзьями и приятелями кружечку пива или стаканчик вина после работы.

Но вся жизнь улицы решительным образом меняется, когда некий почтенный мастер понимает, что конец его близок.

И это уже очень хороший знак – почувствовать приближение смерти заранее. Да, средневековый человек весьма боялся внезапной или, как говорили в Отечестве нашем, напрасной смерти. В православном молитвослове до сих пор есть строка во избавление от напрасной смерти. Эти слова адресуются и к Господу, и к архангелу Михаилу как защитнику людей. Смерть – главное событие жизни, и к ней нужно быть готовым. Нет ничего хуже, чем нелепо утонуть, купаясь в реке, попасть в руки разбойников, погибнуть от удара молнии, поскользнуться и упасть под тележное колесо, сгореть за пару дней от неведомой хвори, умереть от обжорства после пиршества (весьма частая, к слову, причина кончины в ту далекую эпоху). Ты не успеешь должным образом подготовиться к длительному путешествию, которое тебе уготовано. Поэтому благословлена болезнь, которая предуготовляет человека к финалу его земного пути.

^{Пациент в постели}

^{Средневековая миниатюра. National Library of Medicine}

Итак, человек Высокого Средневековья сильно заболел, доктора и магистры медицины испробовали на нем всю свою врачебную хитрость и ничем не смогли ему помочь. И он понял, что пора. Что он делает и что происходит вокруг него? Чем заняты семья и близкие?

Начиная со времени поздней Античности до VI–VII веков человек умирал в относительном спокойствии за свою душу. Он не был язычником, не был еретиком, следовательно, он мог рассчитывать на то, что будет похоронен ad sanctos – у святых, молитвами которых он будет спасен. Погребение ad sanctos – погребение внутри церковной ограды, а если повезет, то и внутри церковных стен, поближе к алтарю и мощам мучеников.

Кроме того, святыми считались все почившие верные, к сонму которых готовился присоединиться наш герой. Так что человек раннего Средневековья умирал скорее не в ожидании суда, а в ожидании обетований господних о Воскресении. Но про кладбища и посмертные ритуалы есть отдельная глава, а сейчас мы не будем забегать вперед и остановимся у скорбного одра умирающего.

Да, теперь кровать в доме – его и только его кровать. До той поры, пока он не восстанет с нее не иначе как чудом или не отправится путем всея земли. Пребывает он на ней отнюдь не спокойно. Те времена, когда смертельно больной закрывал глаза и пред его мысленным взором раскрывались врата рая, уже прошли. Если смерть для христианина раннего Средневековья – триумфальное вмешательство Бога, которое положит конец испытаниям и трудам земного бытия, то теперь у его ложа творится его личный Страшный суд. Комната умирающего превращается в сцену, на которой разыгрывается последняя торжественная драма его бытия. И эта драма должна стать моментом разрешения последнего кризиса. Его личный конец времен, когда само Небо сворачивается как свиток, свершается здесь и сейчас. И этот кризис должен быть разрешен самим умирающим при помощи других людей. Но не ими за него, а им при их помощи.

Люди XIII–XV веков пытаются по-новому осмыслить смерть, так как этого не делали их предшественники. На миниатюрах той эпохи появляется ангел с книгой добрых и злых дел человека, появляется архангел Михаил, который взвешивает его дела, появляется Христос, исполняющий обязанности судьи. Дева и Иоанн, те, кто стоял у Креста Господня, выступают в роли адвокатов умирающего, а Дьявол и его присные – в роли прокуроров.

Самое важное для нас здесь – тема книги и тема суда. Многие исследователи видят в этом мотив быта и обыденных практик средневековой жизни, которые проникли в область сакрального. Книга есть у сборщика податей, книги есть у банкиров и глав цехов и гильдий; логично предположить, что в представлении горожанина появится некий гроссбух, куда ангелы и демоны будут вносить его дела. Суд – тоже вполне обычное явление для средневекового человека, он видел его много раз и весьма возможно, что даже принимал в нем участие. Иногда этот суд свершается у постели умирающего и книги его дел раскрываются там, а иногда это происходит на кладбище – у места последней постели.

^{Святой Михаил и Дьявол сражаются за душу человека}

^{Средневековая миниатюра. The Walters Art Museum}

И уже там высокие (и низкие) тяжущиеся стороны будут предъявлять свои аргументы, пытаясь заполучить душу человека.

Но есть и другое видение последних дней жизни умирающего, такое, где ему представлена роль не только молчаливого наблюдателя, но и активного участника. Здесь смерть, а точнее, умирание, представляется как последнее искушение, финальное и самое напряженное сражение с Сатаной. К человеку, лежащему на скорбном смертном одре, приходят искушающие его бесы, напоминающие о том, что его богатство растащат родственники, дела рук его пустят по ветру наследники, жена отдастся другому, а для дочерей не будут искать достойных партий, а просто выдадут их замуж за каких-нибудь нищих – лишь бы быстрее выставить за порог. Ну а о нем самом никто и мессы потом не отслужит. Бесы будут одолевать его отчаянием, жадностью, раздражительностью, гневом, будут сподвигать его хулить Господа и умереть нераскаянным. Этим демонам будут противопоставлены ангелы – они напомнят человеку о милосердии Творца, который готов раскрыть ему свои объятия, если он захочет, подобно блудному сыну, вернуться в обитель Отца.

И этот сюжет, и это видение стали настолько популярны и так отозвались в душе Средневековья, что в XV веке советы о том, как правильно вести эту последнюю борьбу и как во всеоружии встретить врага, превращаются в книгу Ars moriendi – «Искусство умирать». Этот текст был составлен по поручению Констанцского собора, того самого, на котором сожгли Гуса и выбрали Папу Мартина V, положив тем самым конец Великой Схизме Запада. Составил трактат некий безымянный доминиканский монах. И он его не написал, а именно составил из фрагментов существовавших ранее поучений о благой смерти. Трактат этот, снабженный поучительными и понятными ксилографиями, стал так популярен, что был переведен на все европейские языки и бытовал в качестве утешительной литературы до XVII века.

^{Иллюстрация из Ars moriendi}

^{Bibliotheca Palatina}

Изначально трактат Ars bene moriendi состоял из краткого вступления и шести достаточно пространных глав. Первая часть посвящалась утешению умирающего, вторая говорила о пяти искушениях Дьявола, третья содержала семь вопросов, которые готовящийся к смерти должен адресовать себе, четвертая увещевала человека подражать в своей смерти страданиям Христа, пятая давала советы семье, а в шестой содержались молитвы.

Но текст в таком виде, по причине большой пространности, не приобрел той популярности, какую приобрела краткая редакция трактата, которая и называется Ars moriendi. Он состоит из небольшого введения, пяти дьявольских искушений, которым противостоят пять ангельских увещеваний, и короткого заключения. На русском языке мы можем прочитать этот текст благодаря работе Ирине Ковригиной.

И вот на этих пяти искушениях и пяти увещеваниях я хотел бы остановиться. Они интересны. Начало вполне обычно для текстов подобного рода: составитель ссылается на Аристотеля и Августина (как доброму доминиканцу и положено) и говорит о том, что главное – не потерять душу, ибо ее потеря страшнее, чем утрата множества тел. Такое предисловие вполне можно прочесть и в книге VI века, и в книге века XIX. А вот искушения, которые люди представляли себе, отличаются от эпохи к эпохе.

Но сначала давайте посмотрим, как автор книги советует приготовиться к последнему часу. Он пишет, что нужно провести испытание совести, ибо крайне тяжело встретить Дьявола. А если ещё и не быть к этой встрече готовым, то шансов сохранить душу вообще нет. Особенно учитывая тот факт, что второй попытки уже не будет.

В ходе этого испытания человек должен последовательно совершить несколько шагов: понять, что он оскорбил Бога своими прегрешениями, и искренне в них раскаяться. Простить обидчиков. И, самое интересное, – добиться прощения от тех, кого обидел сам и кого ввел в напасть. Смотрите: не самому простить обидчиков, а добиться прощения. То есть предполагается, что в течение жизни наш герой кого-то мог оболгать, на кого-то возвести напраслину и так далее, чем нанес ущерб их доброму имени и их финансовому состоянию – в Средние века иначе не бывало, институт репутации работал весьма хорошо. И теперь умирающему нужно призвать свидетелей и публично раскаяться в том, что он сделал, восстановив тем самым нарушенную честь.