Текст книги "Смерть в Средневековье. Сражения с бесами, многоглазые ангелы и пляски мертвецов"

Автор книги: Игорь Лужецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Продолжается подготовка к смерти тем, что человек должен принять свои страдания, как страдания распятого за нас Господа. И речь идет не только о страданиях физических, но и о страданиях моральных, страданиях самоуничижения, когда умирающий призывает тех, перед кем согрешил, или их наследников (если первые умрут раньше него), приглашает свидетелей и раскрывает перед ними не самые приятные страницы книги своей жизни. При этом считалось (правда, не в этом конкретном тексте, а в других трактатах, посвященных благой смерти), что при искреннем раскаянии и действительном публичном раскрытии постыдных тайн те страницы сгорают, и Лукавый теряет свои аргументы на последнем суде – так человек уничтожает улики против себя.

Необходимо было также обращать мысль к страданиям Христа. И если Он был изъязвлен и мучим за грехи людские безвинно, то лежащий ныне на одре мучим болезнью и совестью вполне за дело. И мучим гораздо слабее и меньше, чем Спаситель.

Готовясь к смерти подобным образом – испытывая совесть, принимая таинства Церкви, – человек должен помнить, что именно в это время у его ложа присутствуют и ангел, и бес. Даже не бес, но бесы. И они вовсе не хотят упускать свою добычу. Долгие годы они сподвигали человека на ложь, гордыню, уныние, чревоугодие, блуд и лихоимство. Подобно ловким и умелым рыбакам, они приманивали его душу прикормкой грехов извинительных на стальной крючок грехов смертных. И делали они это вовсе не для того, чтобы в последний момент добыча сорвалась.

Первым делом бесы атакуют веру. И нашептывают человеку, что Писание врет, из ада и рая еще никто не возвращался и вообще, язычники не так уж и не правы: будут тебе спокойные луга и цветочки, уж не грешнее ты прочих, чтобы сразу в бездну. Вон Ганс – тот точно в тартар, а ты не так уж и лихоимствовал, и жену поколотил всего дважды. Так что не надо тут распинаться в делах милосердия, думать о каком-то Распятом полторы тысячи лет назад еврее (если он вообще был). И поп, что тебе про того Распятого говорил, он же каждый пост тайком окорок в дом проносит, о том вся улица шепчется. Тоже мне, учитель святости. Но тут против них ангелы и святые возвышают свой голос, напоминая человеку, что Дьявол – Лжец и Отец всякой лжи. И человекоубийца от начала времен. И все, что он говорит, – ложь. Но Сатана опытен в борьбе с людьми, по этой причине он разбавляет свою ложь капелькой правды. Так что поповские окорока в пост – поповские окорока, а Писание остается Писанием.

И это было первое, самое простое искушение Лукавого. Когда он видит, что не преуспел, то стремится ввергнуть уставшего от борьбы человека в уныние. Он рисует пред мысленным взором умирающего картины содеянного им и говорит: «Ты блудодей, ты клятвопреступник, ты убийца, ты жил в скупости». К телесной боли Дьявол добавляет боль душевную, стремясь сломить человека. Он напоминает все нераскаянные и постыдные грехи, рисуя перед человеком картину того, что спасение для него невозможно, а исповедать те грехи в смертный час – ложь и лукавство. Но ангел советует обратить оружие Дьявола против него самого: напомнил черт грехи – превосходно, зови священника. Ибо как ни велики наши грехи, они камень, который утонет в океане Божьего милосердия без следа. И не стоит забывать про разбойника, распятого одесную Спасителя. Он, именно он, первым вошел в рай. И про притчу о работниках одиннадцатого часа тоже не следует забывать.

Не преуспев и здесь, Сатана искушает гневом и нетерпением: как жесток Бог, что заставляет тебя, слабого человека, столько страдать. Ведь сам он и дня не провисел на том кресте, но искупил все грехи мира. А ты уже неделю тут лежишь. Тебя бьет лихорадка, тебя мучает озноб, ты не можешь есть, вино потеряло вкус, а слуги, олухи, даже не могут вовремя омочить полотенце в уксусе – довольно страданий. И вообще, все эти люди, что собрались здесь с весьма постными физиономиями, – они тебе не сочувствуют. Даже друзья ждут твоей смерти, завидуя твоему благосостоянию. Ангел на это отвечает, что милосердный Бог накладывает на тебя временное наказание здесь, на земле, чтобы сохранить тебя для рая. Он делает так, чтобы твоя казнь ни в коем случае не оказалась вечной. Моли Господа, чтобы он жег и сёк тебя здесь, но сохранил для жизни вечной, благословляй свою болезнь, а не хули ее.

А потом Сатана подступит к умирающему с тщеславием: «Как ты стоек в вере, как крепок в надежде, как неизменно терпелив в страдании». И бесы угодливо будут нести к смертному одру корону, предлагая человеку грех гордыни. И лишь ангел будет говорить ему о том, что он лишь человек – не хуже и не лучше прочих людей, что живут сейчас и что были до него. И не худо вспомнить слова Господа, который говорил, что, если не будете как дети, не войдете в Царство Небесное.

^{Смерть скупца}

^{Иероним Босх, ок. 1485–1490. The National Gallery of Art}

Если и здесь Дьявол потерпит неудачу, он подступит с последним искушением: искушением алчностью. Как трудно оставить все накопленное за годы тяжкого труда! Как оставить свой почти ни разу не надетый упелянд, подбитый новгородским мехом, как бросить серебряный стакан, из которого еще и года не пил? Гобелен на стене, у которого еще даже не начали выцветать краски, – разве нити его цветного узора порадуют меня в гробу? Но и этого мало: Марта, милая моя Марта, как мне без тебя, как мне будет без шуток моих друзей и без смеха моих детей, особенно без старшего Йозефа, рука которого уже так хорошо держит инструмент, что на него можно было бы оставить мастерскую, а самому испить заслуженный отдых почтенной старости. Но стоит помнить, что это все глаголы Лукавого, на которые ангел отвечает словами Писания, гласящими, что, если кто любит что-либо более Господа, недостоин Господа. Молись же, человек, чтобы Он разрешил узы, связывающие тебя. Скажи Ему: «Господи, ты разрешил мои узы, Тебе возношу жертву хвалы».

Когда же придет последнее время, человеку предлагаются две молитвы. Одна приписывается святому Августину, вторая же составлена во Франции и не имеет установленного автора. Молитва Августина, текст которой мы приводим ниже, завершает трактат Ars moriendi:

«Мир Господа нашего Иисуса Христа и сила мучений его, и само крестное знамение, и целомудрие Пресвятой Девы Марии, и благословение всех святых, защита ангелов, мольбы избранных пусть встанут в смертный час между мной и всеми моими врагами, как видимыми, так и невидимыми. Аминь. Господи, в руки твои передаю дух мой».

^{Предложение молитвы умирающему}

^{Иллюстрация из Ars moriendi. Bibliotheca Palatina}

Вторая же молитва не входит в этот трактат, она составлена на заре Высокого Средневековья. Ее часто рекомендовали читать умирающему, и весьма часто она входила в чин заупокойной службы:

«Избавь, Господи, душу слуги твоего, как ты избавил Еноха и Илию от смерти, общей для всех, как ты избавил Ноя от потопа, Авраама, выведя его из города Ур, Иова от его страданий, Исаака от рук его отца Авраама, Лота от содомского пламени, Моисея от руки фараона, царя Египта, Даниила от львиного рва, трех еврейских отроков от печи, Сусанну от ложного обвинения, Давида от рук Саула и Голиафа, святых Петра и Павла от темницы, блаженную деву святую Феклу от трех ужасных мук».

Сравнивая два этих текста, бытовавших примерно в одно и то же время, мы можем обратить внимание на их принципиальную непохожесть. Если в первой молитве говорящий не надеется на себя и уповает лишь на заступничество святых, то во второй, гораздо более ранней, значительно больше оптимизма раннего Средневековья: ее автор не упоминает Дьявола, но перед его взором проходят картины чудесного избавления праотцев, пророков и апостолов. Это можно воспринять и как свидетельство того, что человек раннего Средневековья умирал с большей надеждой и меньшим страхом, о чем мы говорили выше, и как свидетельство того, что традиции, возникшие в разное время, могли бытовать одновременно.

Да, для XIX–XV веков было более характерно восприятие смерти как последнего суда, чем как ожидаемого радостного избавления, но нельзя сказать, что второй мотив к Осени Средневековья исчез вовсе.

Чем нам еще интересен разговор о тексте Ars moriendi? Тем, что это свидетельство индивидуализации человека. Смотрите, человек Средневековья никогда не остается один. Физически он постоянно окружен другими людьми. Он не может уйти в некую другую комнату, где никого нет. И это, к слову, воспринимается не как ужасная теснота, а как великое благо. Ольга Игоревна Тогоева писала, что заключенные, ожидающие суда в камере, более всего страдали не от условий содержания, а именно от одиночества. Человек той эпохи мыслит себя всегда как часть. Часть цеха, семьи, города, прихода. Он до ужаса корпоративен. Об этом много писали великие. И Лотман, и Ле Гофф, и Бродель. И чуть менее великий Сеннет.

А опыт смерти – опыт индивидуализации. Опыт мысли о себе самом не как о части сколь угодно малой или сколь угодно великой корпорации, а как об отдельно взятом человеке. Вообще, начало индивидуализации в Европе связывают с именем Аквината, который творил во второй половине XIII столетия. Он был тем, кто настаивал на личной исповеди и активно вводил ее в практику. Да, личная, частная исповедь, которая сейчас представляется безальтернативной нормой, вовсе не была таковой очень долгое время. До нее бытовала исповедь общая, когда священник зачитывает перед паствой список грехов, а паства коллективно кается. Точнее, так: священник зачитывает список, а человек, слыша свой грех, в душе сокрушается. После чего все по очереди подходят к предстоятелю под благословение и отпущение, которое преподается лично. Но никакого диалога между исповедующимся и священником здесь нет.

А личная исповедь – первая ласточка этой индивидуализации. Можно сделать предположение, что и Ars moriendi, и восприятие смерти как суда над человеком, и книга, где записаны его и только его дела, – ласточки того же процесса. Длительного процесса появления и проявления личности в культуре Европы.

Но так как никто не умирает один, посмотрим на то и на тех, кто собрался у кровати больного. Во-первых, это ближний круг: жена, дети, подмастерья. И они вовсе не сидят у ложа со скорбными лицами. Им есть чем заняться. Супруга будущего покойника – самый занятой человек в доме: ей нужно послать подмастерьев оповестить дальнюю родню и пригласить священника, рассчитаться с врачом, накрыть стол для друзей умирающего – цеховых мастеров. Да, чтобы он не чувствовал себя оставленным, их вечерние посиделки за кружечкой пива переносятся из их любимого кабака прямо в спальню, на ту территорию, которая всегда была закрыта от посторонних. И они не сидят в скорбном молчании, а ведут привычные разговоры, рассказывают те истории, которые больной любил слушать, строят планы, дают умирающему советы по завещанию.

^{Причастие умирающего}

^{Средневековая миниатюра. The Walters Art Museum}

Завещание – еще один важный индивидуализирующий момент. Оно должно быть. И на него, как было и до того и будет после, много у кого есть виды. Что-то захочет получить Церковь, представители которой сподвигают умирающего к щедрым пожертвованиям, что-то нужно оставить жене, за чем проследят ее родственники, которые обязательно прибудут в эти скорбные дни. Большую часть, конечно, получат сыновья. Старший унаследует дело, но нужно и о младших как-то позаботиться. Вообще, в завещании по возможности надо упомянуть всех, каждому члену семьи оставить хоть что-то на помин души.

Семья в Средневековье – это не малая ячейка общества, а огромные концентрические круги родственников, друзей, членов клана, домочадцев, клиентов, соседей. Их всех можно объединить словом consortes – люди одной судьбы. Но можно и разделить на familia – людей, связанных кровными узами, и amicitia – сотоварищей. И вся эта семья приходит в движение в момент приближения смерти одного из своих членов. В движение физическое, клерикальное и юридическое.

Физически нужно добраться до родственников, которые живут в другом городе, а если живут прямо здесь, то дать семье хоть бочку пива. Или помочь хозяйке со стряпней на всю ораву. Нужно пригласить священника, чтобы тот исповедал умирающего и преподал ему таинства. Но приходской священник и так поспешит к постели своего прихожанина, а члены семьи могут сходить в монастырь за монахом, так как считалось, что их молитвы действеннее. Если город университетский, то сбегают и туда, заплатят студентам и магистрам, чтобы те внесли имя умирающего в свои поминальные списки и, как только тот испустит дух, начали о нем возносить молитвы. Считалось, что университетский люд знает латынь гораздо лучше, чем приходской священник, и их молитвы почти так же надежны и верны, как молитвы монахов. Ибо студент – клирик. И клирик не в пример лучше образованный, нежели священник и монах. Но священник – он свой, местный, и молиться будет как за родного, монах – муж святой жизни, и его молитва – всем молитвам молитва, а школяр образован, так что, если где поп или монах неправильно помолятся, этот донесет все в лучшем виде. Такие вот тройные усилия.

Нужно договориться с главой местной школы, чтобы за гробом шли дети и пели псалмы. Дети за это получали мелкую монету или сладость, так что внакладе не оставались. Нужно было найти место на кладбище, но об этом мы поговорим отдельно. Обе эти договоренности свершались или в церкви, или рядом с ней, ведь и школа там, и кладбище. Гроб в большинстве случаев не покупали, но хоронили покойного нагим, завернув тело в саван, который мог быть сшит из дорогой ткани, но мог представлять собой и простые льняные пелены.

Родне по линии жены следовало договориться с родней по линии мужа о довольно щекотливом деле. Manus – рука, право владения мужа и его семьи не теряло свою силу над женой после его смерти. Она должна была получить весьма изрядную вдовью долю и жить во многом на попечении братьев мужа. И семья жены за этим зорко следила. Но могло решиться и иным образом: супруга получала меньшую вдовью долю, но как бы возвращалась в семью своего отца и приобретала право на очередное замужество. Ситуация сложная, спорная и щекотливая. В разных регионах Европы и в разные века ее решали по-разному, мы же просто отметим, что к вопросу вдовьей доли и дальнейшей вдовьей судьбы относились серьезно. Особенно если вдова была молодой.

Считаю важным подчеркнуть, что главной ценностью средневекового города был мир, и одна из задач смертных ритуалов и обрядов состояла в том, чтобы сплотить родственников и друзей покойного. Сделать так, чтобы клан не распался после смерти одного из его членов.

В этих ритуалах огромную роль играло примирение некогда враждовавших друг с другом людей у смертного одра. Помните, я писал, что умирающему предписывалось каяться и стремиться исправить то зло, которое он сотворил? Он призывал к себе тех, против кого он совершил нечто предосудительное, тех, с кем вместе он это совершал, приносил покаяние, просил покаяться и того соучастника неправедного деяния, кто пришел. Церковь, в лице своих служителей, активно поощряла это, как и включение потерпевших и претерпевших в число наследников. Что не вызывало бурю восторга у наследников прямых. И они старались по возможности минимизировать эти покаянные приступы дражайшего родителя или дедушки. Но это вызывало кучу сплетен на всей улице, ведь часто вскрывалось такое, о чем только на исповеди и говорят. Но человек умирал, и ему было уже не до стыда.

И умирающий, и клирик стремились всех, насколько это возможно, примирить. Примирение имело место и на заупокойной мессе, куда шли все, кто приходил проститься, даже если они и не принадлежали к одному приходу. Месса, проповедь священника, приветствие мира, совместное причастие – все должно было подвигнуть людей к тому, чтобы простить друг друга. Но вот месса отслужена, носилки с телом выносят из храма на кладбище. Последуем за ними и мы.

Глава 4. Где умирают

Умереть в Древнем Риме

Ни одно место в средневековом городе не может рассказать нам о представлениях людей той эпохи так много, как кладбище. Кладбище – превосходный по своей обширности и полноте исторический источник. Огромные объемы информации дает нам его топография, устройство, внутреннее убранство, а также, что весьма немаловажно, законы, связанные с этим местом.

Но прежде чем говорить об уникальности средневекового европейского кладбища, нужно рассказать о том, что было до него, ведь как еще лучше всего понять всю яркость и неповторимость этого феномена, если не методом сравнения с тем, что было ранее?

А ранее был Рим. И хоронить римляне умели. Ведь душа умершего, если не оказать покойному должного уважения и заботы, обернется злобной ларвой и придет с той стороны, чтобы всем здесь жизнь медом не показалась. Первой такой душой был дух Рема, в честь которого его убийца Ромул учредил праздник ремурий (впоследствии он стал известен как лемурий или лемурия). Поэтому, чтобы духи предков не восстали мстительными тенями, необходимо было должным образом их похоронить. Это требовалось и для того, чтобы предки, оказавшись на той стороне, могли охранять дом и потомков, ибо тот, кто имеет силы навредить, имеет силы и помочь.

Сейчас мы взглянем, как умирал знатный римлянин, чтобы иметь представление о том, как должны выглядеть идеальные римские похороны. А потом мы уделим внимание тому, что могли себе позволить люди меньшего достатка.

Римлянин умирал у себя дома. А если нет, то тело старались доставить домой, где оно лежало в атриуме на ложе из слоновой кости. Если не было в доме того ложа, то старались, чтобы хотя бы ножки одра покойного были из этого благородного материала или были отделаны пластинками слоновой кости. Покойного омывали горячей водой и облачали в белую парадную тогу. На лицо накладывали косметику, а волосы тщательно завивали. В рот вкладывали мелкую монету – традиционную для греко-римской культуры плату Харону. Все эти обязанности исполняли либитинарии или фунерарии – похоронщики. Либитинариями их называли в честь Либитины – богини похорон и всего, что с ними связано. Жили они у Эсквилинских ворот, за городом. Это было связано с тем, что мертвое тело почиталось в Риме источником ритуальной скверны. По этой причине все, что касается похорон, должно быть удалено из города. И либитинарии мало того что жили за его чертой, так еще и были поражены в правах и не имели возможности избирать и быть избранными. А фунерариями – похоронщиками – их стали называть уже в районе I века нашей эры.

Итак, либитинарии готовят к погребению труп, осыпают его цветами, в идеале – розами и фиалками, убирают помещение еловыми и кипарисовыми ветвями – символами траура – и выставляют эти же ветви у входа в дом как знак утраты, которая постигла его обитателей, и как знак того, что сейчас дом этот нечист и в него не стоит заходить.

Но до того, как хозяева пошлют за людьми этой скорбной профессии, в доме случится важное. Ближайший родственник умирающего (еще пока умирающего) будет неотступно стоять у его ложа, ожидая последнего вздоха. И с последним вздохом он подарит ему прощальное приветствие – поцелуй, чтобы ухватить дыхание покойного и оставить его в этом мире и в этом доме. После чего громко трижды позовет умершего (уже умершего) по имени и, когда тот не отзовется, объявит дому, что их родственник мертв. И вот тогда пошлют за мастерами похоронного дела.

^{Римский мраморный надгробный рельеф с двумя портретными бюстами}

^{ок. 13 г. до н. э. – 5 г. н. э. The Metropolitan Museum of Art}

Именно за мастерами, а не за мастером. Ибо их много. Одни будут заняты приготовлениями тела: нужно привести в порядок внешний вид покойного, а если он знатен и знаменит, то много людей захотят прийти с ним проститься и услышать его последнюю волю, а это значит, что дома ему лежать дня три-четыре, поэтому, возможно, потребуется не только косметика, но и услуги бальзамировщика. Кроме того, обязательно необходимо снять посмертную маску – imago (от которой происходит наше слово «имидж»). Другие, музыканты и плакальщицы, будут петь и играть над покойным традиционные плачи. Третьи же, глашатаи, прокричат на форуме и на улицах, что такой-то квирит скончался. А кто-то отправится готовить костер.

В это время в доме собираются родственники, клиенты и друзья покойного – выразить соболезнования семье и услышать завещание. Римляне обожали писать и переписывать завещания. Это была не только юридическая практика, но и литературная игра. Завещание – это очень краткая биография. Мемуар с подарками по поводу собственной кончины. Завещания читались на пирах, обсуждались, оттуда убирались неудачные обороты, текст шлифовался до идеального состояния. И вот пришло время услышать последнюю версию.

В завещании обязательно нужно было упомянуть родственников, друзей, клиентов (или патрона). Также было принято упоминать общественных деятелей, писателей, поэтов и философов. Известно, что Луций Анней Сенека Младший получал ежегодно немалые средства, завещанные ему почитателями его таланта. А людям статусным стоило упомянуть в завещании еще и императора или сенат и народ Рима. Упоминая того или иного человека, ему следовало воздать должное: вспомнить яркое событие, которое связывало покойного и получателя наследства, выразить благодарность, дать совет и уже после этого что-то ему завещать. Императору могли оставить библиотеку, а народу – деньги или какую-то собственность, превратив ее из частной в общественную. И оставить следовало не абы что, а что-то подходящее именно этому человеку. Но чтобы будущий покойник не заигрался в этот аттракцион невиданной щедрости, закон обязывал его оставить детям не менее четверти всего своего имущества. Но это еще не все. Завещание – прекрасный способ напоследок сказать правду. Вот скопом, всем тем, кого ты не любишь. Сделать это можно было двумя способами. Первый, более легкий, – упомянуть в завещании, но ничего не завещать. И второй, более жесткий, – упомянуть так упомянуть, перечислив все, что накипело.

В качестве примера можно вспомнить завещание Гая Петрония Арбитра, автора великолепнейшего «Сатирикона», из романа Сенкевича «Камо грядеши». Петроний этого текста не писал, но Сенкевич сочинил его очень в духе римского завещания. Итак, Петроний узнаёт, что Нерон собирается его убить. И чтобы испортить тому праздник, кончает жизнь самоубийством заранее, отправив императору вот такой привет:

«Я знаю, о государь, что ты с нетерпеньем ждешь моего приезда и что твое преданное дружеское сердце днем и ночью тоскует по мне. Я знаю, что ты осыпал бы меня дарами, доверил бы мне префектуру претория, а Тигеллина назначил бы тем, для чего он создан богами: сторожем мулов в твоих землях, которые ты получил в наследство, отравив Домицию. Уж ты меня прости, но клянусь тебе Гадесом и пребывающими там тенями твоей матери, жены, брата и Сенеки, что не могу приехать к тебе. Жизнь, дорогой мой, – это огромная сокровищница, и из этой сокровищницы я умел выбирать самые чудесные драгоценности. Но есть в жизни и такие вещи, которых я долее сносить не в силах. О, прошу тебя, не подумай, будто мне мерзит то, что ты убил мать, и жену, и брата, что ты сжег Рим и отправил в Эреб всех порядочных людей в твоем государстве. Нет, любезный правнук Хроноса! Смерть – удел человеческого стада, а от тебя ничего иного и ожидать нельзя было. Но еще долгие, долгие годы терзать себе уши твоим пеньем, видеть твои домициевские тонкие ноги, дергающиеся в пиррейской пляске, слушать твою игру, твою декламацию и твои вирши, о жалкий провинциальный поэт, – вот что стало мне невмоготу и пробудило желание умереть. Рим, слушая тебя, затыкает уши, мир над тобою смеется, и краснеть за тебя я больше не хочу, не могу. Вой Цербера, милый мой, хоть и будет смахивать на твое пенье, меньше расстроит меня, потому что я никогда не был его другом и не обязан стыдиться за его голос. Будь здоров, но не пой, убивай, но не пиши стихов, отравляй, но не пляши, поджигай, но не играй на кифаре – такие пожелания и такой последний дружеский совет шлет тебе арбитр изящества».

Никого, кроме императора, Петроний в завещании не упомянул, чтобы гнев императора не обрушился на них. И более того, он уничтожил все самые ценные предметы в своем доме, которые Нерон хотел бы заполучить.

Но это исключительный случай. Обычное завещание было более завещанием, нежели политическим манифестом. Но – что тоже важно, – чем знатнее человек, тем большего от его последнего слова ждет народ Рима.

Итак, завещание оглашено, время похорон выкликнули на форуме, родственники и друзья покойного собрались в его доме – пришло время выноса тела, которое называлось помпой. И не только называлось. Оно действительно напоминало помпу, парад, триумф – все сразу.

Во главе процессии шел десигнатор, распорядитель похорон и главный фунерарий, он распределял места и следил за тем, чтобы все было сообразно. За ним шли музыканты (преимущественно флейтисты), плакальщицы и хор. Если хоронили кого-то очень важного, то честь идти в таком хоре предоставлялась мальчикам из лучших римских семей. Они пели скорбные песни, как традиционные, так и сложенные по случаю в честь этого конкретного римлянина, которого сейчас провожают к праотцам. Слагали песни те же самые фунерарии, за отдельные деньги.

А следом шел сам покойник, радуясь тому, что так много людей пришло его проводить. Я сейчас не особо шучу: дело в том, что за хором шел, сопровождаемый мимами и актерами, архимим в маске и одежде покойного, пародируя героя дня.

Да, как и в ритуале триумфа, так и в ритуале похорон смешное шло с трагическим и патетическим рука об руку. Известно об архимиме по имени Фавор, который на похоронах императора Веспасиана, знаменитого своей прижимистостью, исполнял роль покойного. Фавор поинтересовался у кого-то из мимов, во сколько обошлись ему его похороны. Тот ответил, что в миллион сестерциев. Тогда «Веспасиан» делано и невероятно смешно возмутился, воскликнув: «Что? Миллион?! Дайте мне одну десятую того, и можете смело выбросить мое тело в Тибр!»

За радующимся и откалывающим шутки «покойником» чинно шли его благородные «предки». Точнее, актеры в масках, одетые в парадные доспехи и тоги предков, которые для такого случая и для памятных дат специально сохранялись дома. И чем старее, богаче и знатнее был род, тем больше триумфаторов, цензоров, консулов и преторов шло в этой процессии.

А за «предками» шли потомки. Ближайшие родственники мужского пола несли тело, облаченное в белую тогу и уложенное на красивые высокие носилки. Среди несущих обязательно должен быть наследник покойного. А следом шли скорбящие родственники и друзья, сопровождаемые факельщиками. Которые, символизируя угасшую жизнь гражданина Рима, несли свои факелы погашенными и обращенными долу. И эта часть процессии идет в черном – и факельщики, и скорбящие родственники. Но не в тогах, а в пенулах – дорожных плащах с капюшоном. Обычай предписывал скорбящему римлянину покрывать голову, а скорбящей римлянке – быть простоволосой. Но примерно со времен династии Юлиев-Клавдиев римлянка в знак траура одевалась в белое и не носила украшений, мужчины же оставались в черном. За процессией шли зеваки и любопытствующие.

И в таком виде похоронная процессия выходила на форум. Носилки с телом ставили у ростр, наследник поднимался на ораторское возвышение и произносил laudatio – похвальную речь по покойному. И, в годы ранней Республики, случалось то, ради чего и шли зеваки, – munera. Это были гладиаторские бои в честь покойного, вид похоронного жертвоприношения, которое римляне скопировали, вероятно, у этрусков. Лязг оружия и пролитая кровь должны были умилостивить подземных богов и улучшить участь усопшего. Но в 105 году до нашей эры игры стали частью публичного зрелища, и просто так, в ходе похорон, их уже не устраивали.

^{Гладиаторские бои. Побежденный гладиатор молит толпу о пощаде}

^{The New York Public Library}

Отвлечемся на минуту. Даже тогда, когда игры перестали быть лишь похоронным ритуалом и стали массовым зрелищем, их устроитель, по давней традиции, давал их в память о ком-то из своих великих предков. Даже если все понимали, что игры приурочены, скажем, к выдвижению римлянина на пост консула, де-юре они давались в качестве поминальной жертвы. К примеру, император Тит, открывая Колизей в 80 году нашей эры, устроил стодневные игры. Официально же они были организованы в память его отца Веспасиана, упомянутого выше.

После речей и боев, если они были, процессия следовала за городские стены. Люди среднего достатка и люди откровенно небогатые устраивали погребальный костер на locus publicum – общественном кладбище у Эсквилинских ворот, недалеко от того места, где обитали фунерарии. Люди же состоятельные заранее выкупали место вдоль одной из дорог, что вели в Вечный город. Самой популярной из них была Аппиева дорога, ведущая на юг, в Капую. На ней располагались (и располагаются поныне) семейные склепы и могильные плиты. Там, на заранее установленном месте, похоронная команда уже приготовила костер. Эти костры, равно как и количество музыкантов, постоянно упоминаются в законах против роскоши, но законы остаются законами, а престиж семьи, важнее которой для римлянина практически ничего нет, – престижем семьи.

Костры часто устраивали многоярусными, затейливо сложенными и украшенными тканью. Когда носилки устанавливали на костер, все пришедшие складывали на его бревна подношения. Обычно это была дорогая одежда, духи и ароматы, которые возливали на дерево или прямо на покойного. Ветераны могли принести своему полководцу те трофеи, которые взяли с ним в бою, или те дары, которые получили от него. У римлян бытовал обычай иногда возвращать особо уважаемому мертвецу знаки отличия, полученные от него.

Примерно в это время покойному отрезали палец. Римляне считали, что раз уж мертвому теперь вечно вековать под властью подземных богов, то хотя бы часть его тела должна быть предана земле. Этот палец потом не хоронили вместе с костями, а зарывали отдельно. Здесь же, но отдельно. И вот дары возложены, палец отнят, десигнатор зажигает факел и передает его наследнику. Тот подходит к костру и, не глядя на него, зажигает. Собравшиеся в скорбном молчании наблюдают за тем, как пламя пожирает дерево и тело. После того как костер прогорит, его заливают, десигнатор объявляет, что обряд закончен и все могут расходиться. У кострища остается лишь семья. Они выбирают из огня косточки покойного, омывают их молоком и вином и складывают в урну. Само слово «урна» нам невольно говорит об этом, так как происходит от глагола urare – «сжигать».