Текст книги "Клановое проклятие"

Автор книги: Игорь Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Нет, – Катрина мотала головой.

– Вам плохо? – он взял ее за локоть, помог подняться. – Выпейте. Это успокаивающее.

– Ни за что. Доктор, я вдова. У меня только что умер муж. Ребенок – это…

– Это все, что осталось от мужа? – закончил архимаг. Он смотрел на девушку, сдвинув брови, словно лихорадочно соображал, что можно для нее сделать. – Скажите, у вас есть возможность найти того, у кого находится энергетическая составляющая вашего ребенка?

– Я знаю, у кого она.

– Так. Он требует денег?

– Нет, – Катрина подняла на него темные от горя глаза. Мысль, что, выйдя за дверь, она больше никогда не встретится с этим человеком, облегчала ей беседу и рождала желание выговориться. – Он требует меня, – она помолчала. – Значит, нет другого выбора?

– Нет. К сожалению, должен признать, что иного способа сохранить жизнь ребенку и дать ему возможность родиться на свет попросту не существует.

– Понимаю, – вздохнула она. Встала. – Спасибо.

– Не за что, – он поколебался. – Дайте, пожалуйста, вашу кредитную карту.

– Зачем? Я уже все оплатила.

– Вы оплатили по полному тарифу, но я считаю, что для этого нет оснований. К тому же я ведь ничем не смог вам помочь. Я верну часть суммы.

– Нет необходимости. Я не нуждаюсь в деньгах.

– Знаете, тут вопрос профессиональной этики. Я могу взять лишь столько, на сколько наработал, – он вернул ей кредитную карту и проводил к выходу.

Следующие несколько дней она пролежала лицом вниз на кровати. Не хотелось ни говорить, ни чувствовать, ни жить. Становилось ясно: чтобы спасти ребенка, нужно выйти замуж за человека, один вид которого вызывал у нее дрожь ненависти. Отдать себя этому человеку, как вещь – она достаточно хорошо знала Вернона, чтобы понять, что ее ждет. Если даже не помнить, как она сама к нему относится, если не помнить, кого она любит на самом деле и будет любить если не всю жизнь, то очень долго, супружество с ее давним знакомцем грозит очень скоро превратиться в ад. Да и ребенок, разумеется, не будет счастлив с таким отцом.

Но если не будет брака, не будет и малыша. Сын Руина имеет право на жизнь. Сын Руина просто обязан родиться…

Она и сама не заметила, что давно уже излагает все это гостье, а потом поняла, что гостья – Реневера Мортимер, и испытала облегчение. Хорошо, что не мать. Мать бы не поняла, просто пришла в ужас и собралась бы звонить в полицию. Неизвестно, откуда здесь взялась гостья, молодая вдова не помнила, когда впустила ее или разрешила служанке впустить, но это ее и не интересовало. Катрина посмотрела Реневере в лицо – молодая женщина была бледна до зелени, белокурые волосы, грубо свернутые в огромный узел, лишь оттеняли неестественный цвет ее кожи. Айнар вдруг поняла, что гостья убивается не по кому-нибудь, а по ее мужу, но ощутила лишь еще одну волну облегчения. Так легко было смотреть в глаза женщине, чувствующей все то же, что она, и не иметь нужды что-то объяснять.

Реневера слушала Катрину так напряженно, будто от ее слов зависела судьба целого мира. Тонкие брови леди Мортимер, кажущиеся черными на ее белом с зеленцой лице, сошлись в одну линию. Синие глаза Реневеры были широко раскрыты, и в них Катрина читала тоску.

– Руин умер, это так, – сказала она. – Он умер, и нельзя теперь позволить, чтоб умер и его ребенок.

Айнар вдумчиво смотрела на гостью, в глазах которой вспыхивали огоньки одержимости. Почему-то эта одержимость успокаивала вдову.

– Разве я могу предать память Руина? – проговорила она.

– Руин поймет тебя, – с жаром выговорила Реневера. – Я знаю, он поймет, что ты пыталась спасти его ребенка, он же не слепец. Его не ослепляет ревность, – она поджала губы. – Он поймет.

Катрина уткнулась в свои ладони, но по сути уже не сопротивлялась тому, что казалось ей неизбежностью. Было ясно, что с обстоятельствами предстоит просто смириться.

– Если бы я могла предложить себя вместо тебя, я бы это сделала, – выкрикнула вдруг Реневера. – Ему все равно, кого, он согласится?

– Ты не представляешь, что он за человек.

– А мне наплевать. Я люблю только одного мужчину, и его больше нет. С кем жить теперь, мне безразлично.

– Ты любишь Руина? – Айнар приподнялась на руках. – Но почему же ты не говорила никогда?

– Кому? Его жене? Как это было бы глупо. Разве нет? А теперь уже все равно.

– Но я бы поняла. У вас же было с ним что-то.

– Было, – согласилась Реневера. – Но это не важно. Я была дурой. Если бы не поступила тогда, как последняя идиотка, может быть, это я была бы его женой. Впрочем, что теперь говорить. Он тебя любил… Так что насчет этого человека? Ты спросишь его, не хочет ли он клановую? Среди Мортимеров я считаюсь одной из самых привлекательных.

– Но почему ты?

– Ты все-таки жена. Тебе приличнее хранить память о муже. А я, – губы Реневеры вытянулись в скорбную линию, – всего лишь любовница. Что будет со мною – все равно.

Такая забота тронула Катрину, и из глаз ее полились слезы. С облегчением вытирая их – до сего момента девушка не могла плакать – она с трудом улыбнулась Реневере и покачала головой.

– Он хочет только меня. Он меня преследовал долгие годы. Так что…

Они еще долго сидели, обнявшись – им было спокойнее рядом. Катрине ни о чем не хотелось думать, потому что любая мысль приводила ее к чувству безнадежности и тоски – такое бывает, когда сталкиваешься с необходимостью, от которой некуда убежать и которая не доставляет тебе радости. Так и уснули рядом, на одном диване, и мать Катрины, заглянув в комнату, прикрыла обеих девушек одеялом и выключила свет.

Катрина, казалось, застыла на некоей точке своей жизни и не желала двигаться дальше. Известие о том, что в Асгердане принят закон о полигамии, и о том, что второй виток Программы Генетического преобразования уже не за горами, ее совершенно не тронули. Также она пропустила мимо ушей и еще одну необычайную новость – Блюстители Закона обвинили главу клана Всевластных в убийстве одного из представителей своего Дома. И, пожалуй, даже это не заинтересовало бы ее, если бы вместе с именем Оттона Всевластного не всплыли имена Морганы и Реневеры.

Не будь Оттон патриархом, он был бы немедленно арестован, но главы кланов пользовались личной неприкосновенностью, и его могли только заставить явиться на суд, остальное по законам Центра оставалось за пределами возможностей законников. А вот двух девушек из клана Мортимер они могли и собирались арестовать.

Правда, у Блюстителей Закона ничего не получилось. Поздней ночью за пару часов до того момента, когда в дом ликвидатору должна была явиться полиция, там появились люди в цветах клана Всевластных и увезли все семейство. Оттон не стал скрывать, что Мэлокайн, Моргана и их дети находятся в метрополии его Дома, но на предложение выдать их представителям закона вежливо отказался. Он заверил, что Моргана не проигнорирует ни одной повестки, но жить будет у него, под сенью его патриаршей неприкосновенности.

Назревающий скандал разразился неожиданно для большинства центритских обывателей. «Желтая» пресса захлебывалась от наслаждения, смакуя подробности, а Оттон тем временем вел себя совершенно спокойно, так, будто Асгердан всецело принадлежал ему, и только он мог решать, что и как будет идти под сенью его небес. Завуалированные угрозы он пропускал мимо ушей, а под конец и вовсе перестал общаться с законниками – это делали его адвокаты.

Реневеру арестовали, поскольку о ней Оттон не счел нужным позаботиться. Правда, леди Мортимер отнеслась к аресту с такой легкостью, что ей и Всевластные, пожалуй, могли бы позавидовать. Она с гордо поднятой головой прошествовала в камеру предварительного заключения (как клановая, она могла рассчитывать на особое отношение, потому оказалась в одиночке, но с некоторыми удобствами) и с глубочайшим удовлетворением в голосе признала, что несколько раз врезала законнику по разным чувствительным местам. Не скрывала она и причины такого поведения.

От мельтешения адвокатов законникам скоро стало не по себе – ведь Мортимеры, как и Оттон Всевластный, могли себе позволить самых лучших адвокатов Асгердана. Оба клана не скупились и на информацию для журналистов, и скоро Центр буквально гудел от сплетен и слухов.

Когда Оттона вызвали на допрос, он совершенно спокойно сообщил, что действительно убил представителя клана Блюстителей Закона, но категорически отрицал, что убитый находился при исполнении своих служебных обязанностей.

– Полагаю, изнасилование нельзя считать служебной обязанностью, – добавил он.

– Никакого изнасилования не было, – возмутился следователь. – Вы пытаетесь ввести меня в заблуждение.

– Изнасилования не было, потому что я не позволил ему свершиться. Была попытка.

– И попытки изнасилования тоже не было. Тому нет никаких доказательств – следовательно, нет и самого факта.

Но смутить патриарха Всевластных было не так просто. Он смерил следователя холодным взглядом, от которого тот сжался, будто под ледяным душем, и произнес:

– Вы можете обманывать подобными сентенциями кого угодно, только не меня. Я прекрасно знаю закон и знаю свои права. Учтите и передайте тем, кто направляет вас – я не беззащитный горожанин, в интересах законников провести расследование по всем правилам и не доводить дело до суда. Иначе Блюстителей Закона ждет грандиозный скандал. И я уж позабочусь, чтобы он похоронил ваших хозяев под своей тяжестью.

– Вы смеете угрожать?! – взбеленился следователь, бросая ручку. Но одного взгляда патриарха хватило на то, чтобы ему снова стало не по себе. Оттон был прирожденным повелителем, и его взгляду невозможно было противиться. Этим взглядом он смирял самых разных людей, и мало кто мог хотя бы просто выдержать невыносимую тяжесть его воли. Впрочем, Оттону покорялись не только люди. Взглядом он смирял животных, от псов до барсов и львов, которых ему привозили с юга – патриарх любил охотиться.

– Вы должны хоть как-то соображать и понимать, что об угрозах нет и речи. Я никогда не угрожаю. Я ставлю вас в известность.

– По закону убийство представителя клана Блюстителей при исполнении служебных полномочий – тягчайшее преступление.

– Молодой человек, я знаю законы намного лучше, чем вы. Они писались при мне и при моем участии, заметьте, когда вас, молодой человек, не существовало даже в проекте. Я очень хорошо знаю, что человек на любой стадии вырождения не может исполнять никаких служебных полномочий.

– Ерунда. Убитый не был вырожденцем. И вы не можете утверждать это, коль скоро вы не специалист.

– Потому советую вам передать вашим хозяевам, чтоб они привлекли к делу специалистов, если не хотят публичного позора. Вы вполне можете не знать, – глаза Оттона презрительно сощурились, и в них появилось высокомерное «куда уж тебе, мальчишка, знать такое», – но я-то отлично знаю, кем был Эденнон Байлар, второй сын Оры Тиссаи. И если дело не будет быстренько свернуто, весь Асгердан узнает, что признаки вырождения в нем появились уже больше пятидесяти лет назад.

Следователь смотрел на собеседника с открытым ртом.

Но Боргиану суть разговора донес. Он и сам не знал, услышал ли от Оттона Всевластного правду или же искусно сплетенную ложь, но реакция старшего сына патриарха законников его поразила. Боргиан стиснул зубы и вдруг заорал:

– Как, черт побери, можно свернуть это дело? Журналюги тотчас обо всем пронюхают и такого наплетут, что ого-го! Продолжать, все равно продолжать. Я побеседую с этим Оттоном.

Следователь не был дураком, он очень быстро соображал. Делая вид, что подробности, не относящиеся к делу, его не интересуют, он старался пропускать их мимо ушей, а если и слушать, то хоронить в таких глубинах своего сознания, куда никто не мог бы заглянуть. Работник системы юстиции понимал, что слишком много информации порой порождает большие проблемы, но противиться природному человеческому любопытству мог с трудом.

Он, конечно, обратил внимание на то, что допрошенная Реневера, хоть и проходила по делу в качестве второй обвиняемой, отношения к убийству не имела. Следователь был озадачен – назвать эту девушку свидетельницей – еще куда ни шло. Но соучастницей? Какие основания? То же самое наверняка относилось и к третьей обвиняемой, хотя допросить ее следователю удалось не скоро – пожив в гостях у Оттона Всевластного, она потом месяц лежала в больнице, потом родила, и еще очень долго врачи не выпускали ее из поля зрения, категорически отказываясь допускать к ней кого бы то ни было из посторонних.

Рассказ Морганы, очень бледной и испуганной обвинением (рядом с нею неотлучно находились сразу два адвоката, строго следившие за каждым словом следователя, но все здесь было законно, и возразить он не мог), окончательно прояснил картину произошедшего. Слова всех троих нисколько не противоречили друг другу, и вроде все было понятно. Но Боргиана эта картина совершенно не устраивала. Его требования заставили следователя ощутить себя зернышком между двумя жерновами.

Катрина тоже заволновалась. Она отложила на время свои беды и стала ездить к сестре своего покойного супруга. Люди клана Всевластных без споров допускали Айнар к ней, продолжающей жить в гостях у Оттона. Моргана старалась держаться, но в ее глазах поселилась тоска. Впрочем, вряд ли она так уж боялась за себя. Ее настроение стало очевидно для невестки, когда Моргана, показав ей дочь, тихо попросила: «Ты ведь позаботишься о моей дочке, если меня осудят?»

– Да за что тебя могут осудить?! – воскликнула Катрина.

Сестра Руина посмотрела грустно.

– Если законники хотят кого-то погубить, они этого добьются.

– Но зачем им это может быть нужно?

– Наверное, они хотят сделать больно Мэлокайну, – Моргана пожала плечами.

Но Оттон был категоричен – никто, кроме него, не поднимал руку на законника, и если кто должен отвечать, то только он сам. Но и отвечать он будет не один. Патриарх обещал, что Блюстителям Закона придется объяснить и свое поведение тоже.

Когда стало ясно, что Руина больше нет, горе Дэйна трудно было описать словами. Еще никогда в жизни он не испытывал отчаяния, даже в минуты самых неприятных неудач, но теперь – дело другое. Юный Арман (несмотря на то что ему уже было далеко за сорок, он оставался юношей: и мыслями, и поведением) не представлял себе жизни без брата. Прежде старший брат всегда был рядом. Даже тогда, когда он учился в Магических Академиях Провала, Дэйн ощущал его присутствие, его помощь. Пожалуй, не знавший отцовской заботы младший сын Деборы Диланэй привык относитсяь к Руину как к отцу, а не как к брату.

Больше всего Дэйна сжигала жажда мести. Но где искать убийцу, если даже Мэлокайн, опытный следопыт, не решался пуститься в погоню, пока не появятся какие-нибудь новые указания. Маги обследовали дом убитого и окрестности, но выяснить, откуда был поставлен портал, не удалось даже специалистам. «На что же мы можем рассчитывать, а»? – объяснил младшему брату ликвидатор.

– Ну и что теперь, простить убийство одного из нас?

– Ни в коем случае.

– Чего ты можешь ждать? Что прилетит птичка и нашепчет тебе имена убийц? А лучше и их домашний адрес, верно? – голос Дэйна был полон сарказма.

– Не изощряйся, – устало ответил Мэл. – Легко догадаться, как будут развиваться события. Я был с Руином в том походе, из-за которого его убили. Следовательно, остается ждать, когда у убийц и до второго дойдут руки. До второго – то есть до меня.

Дэйн так и замер с открытым ртом.

– Ты что же, будешь использовать себя, как живца?

– Почти.

– Но почему? Это же опасно.

Ликвидатор пожал плечами.

– Я не следователь. Бегать от врагов мне куда привычнее, чем выискивать их следы. Как только закончится этот идиотский судебный процесс – а я уверен, что Оттон добьется своего, потому что Всевластный скорее удавится собственными кишками, чем отступится от желаемого – Моргану и детей я отправлю под защиту Мэрлота и снова примусь петлять, как заяц. И тогда посмотрим, кто кого.

Дэйн почувствовал себя совершенно ненужным. Действительно, какую помощь мог он предложить брату-ликвидатору? Принц, как все монаршие особы, неплохо умел фехтовать, но его умение, пожалуй, ничего не стоило в сравнении с мастерством выживания, присущим истинному воину. Пожалуй, Дэйн справился бы и с интригой, но не слишком сложной, и не без помощи. Единственное, что он умел делать в совершенстве – это выводить окружающих из себя.

Ощущение, что здесь он не слишком нужен, привело юношу в состояние крайнего раздражения. Горе буквально толкало его к деятельности – какой угодно, лишь бы действовать. Жажда движения доводила его до безумия. Но куда бежать, что искать? Одним махом Дэйн будто повзрослел на много лет, поэтому мысль о том, чтобы пошалить, больше не приходила ему в голову. Нет, только что-то серьезное.

И младший Арман засел в лаборатории. К тому времени он оборудовал себе солидную химическую лабораторию, где было все, что только можно себе вообразить. За сорок лет, проведенных в Асгердане, юноша успел закончить очень хорошую и очень дорогую школу и поступить в Галактис, на химико-технологический факультет. Разумеется, доказывая, что он истинный Мортимер, Дэйн умудрился сколотить сравнительно небольшой капитал, подрабатывая в качестве экономического консультанта сразу в трех фирмах: получая определенный процент с каждой хорошей сделки. Заработанные деньги младший Арман тратил на свое образование.

В Галактисе от Дэйна шарахались и преподаватели, и студенты, особенно если он работал в тамошних лабораториях, но все-таки держали, потому что незаурядность юноши была очевидна любому опытному химику. Каждая его курсовая работа стоила внимания, и, кстати, на продаже патентов Дэйн немало прирабатывал. Эти деньги помогли ему оборудовать и собственную лабораторию. Здесь имелось все необходимое, и если только юноше приходило в голову закупиться каким-нибудь дорогим веществом, деньги тотчас находились – как по заказу.

Да и отец никогда не отказывал сыну в займах. Он давал бы ему деньги и просто так, но сын не желал. Он вернул бы и те средства, которые Мэльдор потратил на обучение Дэйна в школе, если бы не боялся оскорбить его. Такие отношения в семье показались бы странными любому клановому – среди представителей одного Дома не было принято считать деньги, которые родители давали детям, или наоборот. Мортимеры, в большинстве своем по натуре расчетливые коммерсанты, здесь не являлись исключением. Они могли засудить любого должника, без колебаний сдирали с него и проценты, и пени, но своим родственникам готовы были отдать все, что угодно. Здесь для щедрого Мортимера не крылось никакой опасности, потому что родственники в любой момент с удовольствием ответили бы ему тем же.

Но Дэйну нравилась собственная независимость. Годы жизни в Провале, в показной роскоши, а на деле – чуть ли не в плену у собственного отца – сильно отозвались на мировоззрении юноши. Он не хотел никому ничем быть обязанным, даже Мэльдору, из которого, в отличие от Армана-Улла, получился идеальный отец. Уважая чувства своего сына, центритский юрист ни на чем не настаивал.

Теперь Дэйн на много дней заперся в своей лаборатории. Он еще плохо представлял себе, что хочет получить, смешивал и перегонял, и иногда применял магию. Сложной магии здесь не требовалось, лишь самая простая, но порой она оказывалась очень действенной. Порой, правда, в результате случался небольшой взрывчик, и юноше приходилось лечить порезы и ссадины. Один раз осколок колбы чуть не выколол ему глаз, от того случая на веке и брови остался глубокий шрам, но Дэйн даже не подумал бросать свое любимое занятие.

На столе в лаборатории громоздились книги по магии, и Арман то и дело зарывался в них, ища подходящую формулу. Правда, он не знал, какая из них может оказаться подходящей, и полагался только на интуицию. Дэйн не чувствовал усталости, голода и жажды, и не знал, сколько суток миновало. Почему работа захватила его настолько сильно, он не задумывался, но возиться с реактивами было почему-то легче, чем думать о брате или собственном одиночестве. Вот он и возился.

Он не чувствовал усталости, но сознание то и дело начинало уплывать. Потом он приходил в себя, и, созерцая кипящие в перегонном кубе разноцветные вещества, понимал, что с чем-то возился, только не помнит, с чем именно. Убедившись, что вроде бы не произошло ничего страшного, Дэйн продолжал работу: снова зарывался в книги, сыпал и лил реактивы и, конечно, не забывал записывать каждое действие в специальный журнал.

Он пришел в себя на полу, в обнимку с журналом и небольшим пуфиком, на котором он обычно сидел, когда рылся в документах, для удобства рассыпанных на полу. Сколько прошло времени, он не знал, но горло царапало так сильно и так болезненно, что первым делом он дополз до подоконника, где стоял графин с водой и кое-какая еда, и жадно напился прямо из горлышка. И лишь потом посмотрел на часы.

Правда, они ему не помогли. Мало ли что они показывали четверть десятого – это мог быть и вечер, и утро, и через день, и тысячу лет спустя. Тогда Дэйн взглянул на стол.

Огонь давно погас, в перегонном аппарате ничего не кипело. Большинство колб, стоящих на столе, были перепачканы Бог знает чем, и в голове юноши мелькнула мысль, что их придется выбрасывать и покупать новые. Колбы и сосуды необходимо мыть сразу после опыта, до того, как жидкость высохнет, потому что как иначе выцарапать ее оттуда? Но эта мысль тотчас уплыла, потому что на самом видном месте стояла огромная стеклянная чаша, полная до краев чем-то белесым, немного напоминающим самогон без следов какой-либо очистки.

Дэйн очень осторожно подобрался к чаше и с некоторого расстояния попытался понюхать ее содержимое, но особенного запаха не почувствовал. Это его не удивило – за несколько суток работы он так надышался парами реактивов, что, наверное, не почувствовал бы и сильнейшего смрада, если б он был. Потому пришлось действовать иначе. Поколебавшись, юноша поднес и подержал над поверхностью жидкости ладонь. Ничего. Тогда он полез в ящик стола за лакмусовыми бумажками.

Бумажки у него хранились не совсем обычные, а профессиональные, они служили не для банального выяснения наличия-отсутствия в веществе щелочи или кислоты, а для определения концентрации того или иного вещества. Разорвав упаковку, Дэйн опробовал полоску каждого типа. Как оказалось, в получившейся жидкости наличествовали и щелочь, и кислота, и соли, но в количестве, не опасном для человека. Арман колебался еще несколько мгновений, а потом прильнул к жидкости губами.

Вещество, оказавшееся пряным и сладковатым, комком живого огня опалило рот и глотку, провалилось в желудок и ударило оттуда, как хороший кулак. Провальский принц закашлялся и, ощущая, как из глаз градом полились слезы, ошалело замотал головой. Он не понимал, что случилось, а в его теле происходило неизвестно что. Казалось, в желудке Дэйна поселился дикобраз, и он решил расшвырять свои иглы в стороны. Теперь и все тело юноши пылало от неведомого огня, но ощущение оказалось далеко от неприятного. Следующий глоток дался легче, а третий и вовсе показался божественным нектаром. Голова закружилась, рассеялось восприятие, а ноги перестали чувствовать пол. Удивительная легкость, удивительное состояние.

Дэйн заметался по комнате. Ему хотелось смеяться и плакать, и под конец он притулился на подоконнике, рыдая о брате и собственном одиночестве, и о том, что он никому не нужен, кроме… Задумавшись, юноша припомнил десяток имен, а потом бросил это занятие. Его вдруг поразила одна мысль, которая прежде почему-то не приходила в голову. Ведь именно так, помнится, описывали ему состояние опьянения. Но всем было известно, что Мортимеры не пьянеют ни от чего и никогда.

Ни от чего и никогда? Помраченное парами странного вещества сознание Дэйна плохо ему повиновалось. Но он все-таки нашел в шкафу чистую пробирку, набрал туда немного белесой жидкости из чаши и притащил ее в соседнюю комнату. И, с трудом управляя действиями своего тела, все-таки смог сделать химический анализ. Потом проверил. Потом еще раз. Все три раза получались разные цепочки, но было очевидно одно – к знаменитому этиловому спирту, то есть C2H5OH, полученное вещество не имеет никакого отношения.

От тоски, что не помнит, как именно он составил получившуюся чудесную жидкость, Дэйн снова пустил слезу, но потом догадался взглянуть в журнал. Там неровным и почти нечитаемым готическим почерком было точно написано, в какой последовательности смешивались реактивы, какая магия и на каком этапе была добавлена, а внизу, трижды обведенная толстой переплетающейся от небрежности чертой, стояла длинная формула.

Арман жадно схватил листки, на которых указал все три последних результата. Ничего похожего. Позорище. С трудом фокусируя взгляд, Дэйн от всей души плюнул на пол. Впрочем, и в этой формуле не оказалось ни одного указания на спиртосодержащее вещество.

С трудом соображая, юноша вспомнил, что от опьянения, кажется, помогает сон, но спать ему нисколько не хотелось. Потому он поплелся в комнатушку при лаборатории – комнату отдыха – и, завалившись на диван, включил телевизор. Под аккомпанемент какого-то боевичка, где пуленепробиваемый и неуязвимый для магии законник преследовал какого-то мафиози и пачками убивал его прихвостней, мешавших преследованию, он слегка вздремнул.

Непривычное состояние действительно оставило его во сне. Пробудившись, Арман с изумлением осознал, что действительно был пьян, и, судя по признакам, довольно сильно. Вернувшись в лабораторию, он привел в порядок свое рабочее место, после чего осторожно попробовал на язык содержимое чаши. Вкус тот еще, конечно, зато действие несомненно. Молодой химик схватился за свои бумаги. Три формулы, написанные в состоянии опьянения, вызвали у него гомерический хохот, поскольку такую последовательность элементов мог изобразить только первокурсник-двоечник. Впрочем, говорят, по пьяни и не такое пишут.

Зато изложенная в рабочем журнале формула показалась ему вполне правдоподобной, хоть и невероятной в природе, без участия магии. Дэйн проверил ее и поразился своей преданности любимому делу – он не осознавал, что творит, но тем не менее не только работал, соблюдая все предосторожности, но и вел подробную запись своих действий и умудрился составить точную формулу. Мысленно он погладил себя по голове.

Отдохнув и наконец-то наевшись, он снова засел в лаборатории и постарался еще раз повторить уже проделанный опыт. Несмотря на наличие записей, это оказалось непросто, но под конец Дэйн все-таки получил искомую белесую жидкость и, тщательно проверив ее, убедился – она самая. Вкус, конечно, оставлял желать лучшего, да и запашок оказался так себе. Но зато какое действие! Стараясь не пролить ни капли, Арман аккуратно перелил ее в большую двухлитровую флягу и тщательно закупорил.

Конечно, ему ужасно хотелось опробовать вещество по полной программе. Опыты, разумеется, этичнее всего сперва проводить на себе, а уже потом предлагать другим. Так что, тщательно вылизав лабораторию и поставив все на свои места (а изрядную часть колбочек с засохшими остатками химикалий просто выкинув), Дэйн приступил к эксперименту. Поразмыслив, он решил, что если последствия от приема будут опасными, и он, к примеру, начнет буйствовать, то лучше бы выбраться куда-нибудь на природу.

Никаких проблем. Машина ждала Армана в гараже при метрополии. Была уже ночь, когда он вывел ее на улицу и, недолго думая, поехал к ближайшему стационарному порталу, который должен был перенести его на окраину города. Наверное, где-нибудь в леске он, даже очень пьяный, будет совершенно безопасен для людей и строений. Лишь у круглосуточного магазина среди новостроек он вспомнил, что спиртное, кажется, полагается закусывать. Зачем это нужно, он не представлял (угощаясь с друзьями, закусывал лишь потому, что хотел полакомиться, да и все так делали), но раз уж положено, то для чистоты эксперимента необходимо соблюдать правила.

Поэтому Дэйн заглянул в магазинчик, купил пакет чипсов, большую воблу и мясную нарезку в пластиковой «ванночке». На опушке неуютного и довольно замусоренного леса, рядом с речкой, попахивающей близостью к городу, Арман разложил закуски и, прихлебывая из фляги, принялся пробовать то одно, то другое. Вобла его заинтересовала, и, с непривычки усыпав шелухой всю одежду, он азартно потрошил ее, позабыв даже о ноже. В свете включенных автомобильных фар зрелище пиршества на пожухлой траве неподалеку от города было нелепым и неправдоподобным.

Дэйн заметил странную закономерность – чем больше он пил, тем менее противным казался ему вкус, тем слабее докучал ему разгорающийся после каждого глотка пожар в желудке. Когда от чипсов осталось лишь полпачки, он уже пил странное жгучее вещество как воду, даже с удовольствием, и вкус воблы становился все лучше от глотка к глотку.

«Нет, – подумал он. – Похоже, я создал просто какой-то очень странный напиток, и никакого особенного действия на Мортимера он не оказывает».

Арман подумал было встать, но обнаружил, что землю кто-то плавно раскачивает из стороны в сторону. Это странное явление заинтересовало его, но, как оказалось, изучать его, стоя на месте, почти невозможно. Движения все-таки помогали примериться к этому покачиванию, но Дэйн все равно дважды упал, прежде чем добрался до ближайшего дерева. Он прислонился к нему лбом и тут сообразил, что из-за качки вряд ли сможет без проблем справить нужду. А эта проблема стояла остро – все-таки он выпил больше литра жидкости.

Юноше потребовалась вся его ловкость, чтобы добиться своего. После этого он частично бегом, частично ползком добрался до своего автомобиля, вскарабкался за руль и нашарил педаль газа. И больше он ничего не помнил.

Дэйн пришел в себя неизвестно где. Правда, сперва он и не пытался это выяснить. Первое, что он ощутил – лежит на чем-то твердом, и в бок впивается то ли камень, то ли корень, то ли какой-то острый край. А потом – что у него безумно болит голова. Лицо казалось опухшей, запекшейся маской, и лишь через полчаса ему пальцами удалось кое-как разлепить веки. Правда, против головной боли ему это не помогло. Еще полчаса он копался в памяти, пытаясь вспомнить подходящее заклинание. Элементарная задача, но не так просто добиться своего, если от боли невозможно сосредоточиться.

Наконец формулу удалось составить, и магический анестетик начал действовать. Тогда же Арман ощутил холод и понял – он проснулся оттого, что выпала роса, а значит, как следствие, явно находится не под крышей.

Первое, что он увидел, обретя возможность видеть – большой красивый веер, судя по всему, вырезанный из тонких пластинок дерева. Шевельнувшись, он обнаружил, что с другой стороны нависает второй такой же веер, укрепленный между камней, а чуть в стороне зеленеют какие-то кустики. Над головой нависала крона дерева, казавшегося большим лишь потому, что Дэйн лежал прямо под ним. С большим трудом он опознал в деревце декоративную вишню.