Текст книги "Однажды в СССР"

Автор книги: Игорь Гатин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Только расположились у высокого стоячего столика, на удивление довольно чистого, как тут же появилась пожилая уборщица в фуфайке, шерстяном платке и коротких валенках с галошами и, недружелюбно заставив их посторониться, принялась с отвращением и ожесточением, словно справляя личную вендетту, протирать стол мокрой тряпкой, оставляя на нём грязные влажные разводы. Наконец, приведение стола в привычный нечистоплотный и отталкивающий вид закончилось и ритуал возобновился.

Для начала каждый отпил из своей пивной кружки примерно по трети. Продрогшему, голодному и не спавшему ночь Ромке даже безбожно разбавленное пиво моментально ударило в голову. После этого его новые друзья закурили, и Вася неуловимым движением, естественным, как первая, самая вкусная затяжка, сорвал алюминиевую пробку с горлышка бутылки. В качестве инструмента для проведения ювелирной операции использовался толстый, неровный, наполовину почерневший ноготь немытого большого пальца левой Васиной руки. Пробка отделилась с характерным лёгким хлопком, наподобие пивной, но изящнее.

– Заводская, – с удовлетворением заметил Вася. После чего из бутылки долил кружки, вновь доведя их до полноты.

Ромка с испугом понюхал из своей. В нос шибануло. А как же?… Оказалось, не так страшен чёрт, как его малюют. Пример показал Коля, одним сиплым глотком всосав в своё тщедушное тело с воробьиной шеей добрую треть кружки. После чего смачно рыгнул и затянулся вонючей папироской «Памир». Глаза его мечтательно полузакрылись, свидетельствуя о глубоких внутренних переживаниях, сопровождавших процесс проникновения живительной влаги в закоулки томившегося ожиданием организма. Вася завистливо покосился на товарища и торопливо, нервно дёргая кадыком, пустился вдогонку. В его соитии с прекрасным параллельным миром не было столь выраженного поэтического откровения – оно происходило утилитарно и скомканно. И результат оказался предсказуемо невыразительным и грубым – Васю прибило. Словно большая пятерня, материализовавшаяся из густого прокуренного воздуха, тяжело хлопнула по его засаленной, некогда клетчатой кепке с пимпочкой наверху. Васины глаза вмиг осоловели, нос налился синевой, а большой неопрятный рот бесформенно раскрылся, обнажая редкие пеньки, бывшие когда-то зубами.

Ромка понял, что настал его черёд, и с внутренним замиранием сделал глоток, потом ещё и ещё – ничего страшного не происходило. Когда он оторвался, то неожиданно почувствовал себя легче, словно и не было бессонной ночи, а заодно ужасный голод.

– Мы закусывать будем?

На что первым с живейшим интересом отреагировал Николай:

– А что, ещё деньги есть?

– Есть! А что тут можно взять?

– Давай, ща Валька бутеров нарубит!

Грязная худая рука требовательно протянулась чуть не к самому Ромкиному носу. И через мгновение, завладев мятым рублём, обратно втянулась в потрёпанный рукав, а её обладатель уже мчался к заветной стойке. Оставшись вдвоём с грузчиком, Ромка сквозь приятное осоловение, распространяющееся по всему телу изнутри организма, вспомнил, зачем он здесь, и брякнул первое, что пришло в голову:

– Слышь, Вась, я работу ищу. Поможешь?

Собеседник поморгал, возвращаясь в бренный мир из горних высей, и, наконец сосредоточившись, кивнул:

– Могу, – потом расправил не бог весть какие плечи и значительно добавил: – Конечно. Я же на базе работаю. Здесь рядом. Замолвлю словечко. Ты не думай, я всех знаю – и водил, и грузчиков, и даже кладовщиков. Со мной люди считаются!

– Здорово! А что за база?

– Да как же ты не знаешь? Инпортная база! Мы заграничными шмотками почитай всю Москву снабжаем. Во как!

– Ух ты! И сами небось во всё импортное одеваетесь?

Сказал и понял, что сморозил. Вася выглядел как огородное пугало. Но подтекста, к счастью, не уловил и, заметно погрустнев, отвечал:

– Не, с этим строго. Стырить чё-нить не моги и думать. Эт тебе не мясокомбинат, где раз – и через забор. Здеся всё под пломбами приходит. Мы и не видим, чё там. И хрен вынесешь, охрана лютует – менты да вояки бывшие, хто на пенсии. Они же рано выходют.

Ромка порадовался, что не решился действовать в лоб, через охрану.

– Да нет. Я имел в виду, но вы же можете приобрести эти шмотки импортные, которые разгружаете?

– За деньги? Нет. Не можем. Это ж дефицит! За ним вся Москва ломится. Даже водилы, которые по магазинам возют, и те, если токмо там договорятся. А на базе ни-ни.

– Ну кто-то же этим распоряжается. Куда везти, сколько. Кто-то же это всё решает. Кладовщики, что ли?

– Вестимо хто. Директор! А кладовщики мутят, конешно, свои делишки – почитай все на машинах ездют, но я ихнюю кухню не знаю. Зато у меня друган есть, Вовка, он самого директора возит. Большой человек, а не гнушается иногда после смены, если не за рулём, сюда заглянуть. Хто, говорит, Ваську обидит – я тому башку оторву. Мы ж с ним земляки – из Моршанска. Вот так!

– Да ладно! А я из Пензы! Это ж совсем рядом. Мы тоже земляки, выходит!

– Ух ты! Надо за это дербалызнуть! Где этот Колька запропастился?

Колька всё ещё маялся у стойки в ожидании манны небесной. А Васина душа горела, и они, не дожидаясь гонца, чокнулись и погрузились каждый в свою кружку. На Ромку уже тот, первый приём ерша произвёл магическое действие, и сейчас содержимое лилось уверенно и даже казалось по-своему вкусным.

– Слушай, а познакомь меня с Вовкой. Он же, наверное, может договориться, чтобы меня на приличное место взяли?

– Хто, Вовка? Он всё может! Я ж тебе толкую, он директора возит! Понимать нужно.

– Так познакомишь? А я проставлюсь.

– Попробую. Давай завтра, я во вторую смену – мы вместе заканчиваем. Он директора в пять домой отвозит и машину обратно пригоняет, если тот никуда не пошлёт. Я позову, а ты подходи часам к шести и жди тут. Только не наберись до нашего прихода – он этого не любит. Всем вместе надо, культурно, понял?

– Конечно! А вот и Николай. Коля, давай с нами, трубы горят!

– Я да, конешно!

Колька подлетел с тарелкой, полной бутербродов, – на толстых ломтях белого хлеба лежали жалобные тонкие кусочки варёной колбасы и сыра. У Васи кружка была уже почти пуста, и Ромка отлил ему из своей – тот благодарно сморгнул, и они дружно чокнулись.

Как добрался домой, он не помнил, по счастью, нигде не начудив, и весь оставшийся день проспал. А назавтра состоялась встреча с Вовой, который оказался недалёким, но хитрым и подозрительным парнем. Ромку он раскусил сразу. В смысле, что никакой он не соискатель вакансии грузчика. И поначалу даже отказывался от дармовой выпивки, предполагая в нём чуть ли не засланного казачка. Но в итоге неистребимая в этой социальной среде тяга к халяве победила, и в процессе совместного распития горячительных напитков все обвинения в шпионстве были сняты, Ромкина пролетарская, а не ментовская сущность установлена, и доверительный разговор состоялся.

– Да я што хошь достать могу. Чё ни попрошу, мне шеф – пожалуйста.

– И джинсы можешь? Мой размер?

– Конешно. Скажу, братану младшему надо. Он никогда не откажет. А чё ему – старшему кладовщику набрал: «Отпустить Владимиру штаны такого размеру», – и всего делов. Токмо ты не думай, что они дешёвые, эт те не магазин. Понимать должон!

– Ну а за сколько итальянский «Райфл» сделаешь? – Вован задумался. Видно было, что в нём жадность борется с разумом. Победила жадность:

– Ну, «Райфл» не «Райфл», а фирменные джинсы за двести сделаю.

– Вов, побойся бога, они на рынке двести стоят, и то торговаться можно!

В процессе переговоров выяснилось, что Вове просто нужна была прибыль в размере около ста пятидесяти рублей – именно такой суммы ему не хватало на малую мечту всей жизни – мотоцикл «Ява». Была ещё большая мечта всей жизни – собственный автомобиль «Жигули» любой модели, можно не новый – Вова был водила и механик от бога, он любую тачку до ума доведёт – будет блестеть и гонять лучше новой.

Поняв Вовин подход к ценообразованию, Ромка убедил его, что свои вожделенные сто пятьдесят рэ тот получит, если подгонит ему джинсы, кроссовки и куртку-аляску. Глаза у Вовы разгорелись то ли при виде будущей обязательно красной «Явы», то ли потому, что они уговаривали уже вторую бутылку водки. При этом Ромка почти не пил, лишь пригубливая каждый раз из гранёного стакана, а третий участник переговоров, Василий, свалился уже после первой внушительной дозы огненной воды и мирно посапывал на подоконнике. Так что Вован в одну харю скушал в моменте больше пол-литры и демонстрировал профессиональную живучесть, становясь лишь разговорчивее и хвастливее:

– Да я чё скажу, то шеф и делает! Говорю, передок стучит, он – раз, на сервис позвонит. Езжай, говорит, Владимир, тама тебя ждут. Меня встречают как короля. Без очереди. Любые запчасти – пожалуйста! Да если у меня своя тачка будет, я из неё конфетку сделаю! Я ж старые запчасти себе забираю. У меня их уже складывать негде, а они ж почти новьё! Я кажный год почитай служебную тачилу перебираю! А директор только хвалит: молодец, говорит, следишь за машиной, не то что другие водители! Очень меня ценит. Ну и это… между нами… я ж его к любовнице вожу, от меня-то не скроешь. Ну и доверился, в общем. Смотри, говорит, никому! А я что? Я – кремень!

– Давай, Володя, за исполнение всех твоих желаний!

– Вот это дело! Тогда заживу!

Новый знакомый действительно оказался очень полезным человеком. За две недели он исполнил Ромкин заказ, получил причитающиеся ему деньги, и они остались очень довольны друг другом, условившись продолжать сотрудничество. Ромке в моменте не нужно было наращивать объёмы, и он законсервировал контакт, периодически размещая небольшие заказы, которые Вова исправно выполнял, получая скромное вознаграждение – парня нельзя было баловать.

Главное, что из их разговоров Ромка понял в общих чертах, как функционирует система распределения дефицита, и безошибочно определил в ней своё место. Также он понимал, что найдёт общий язык с директором, когда понадобится, – он необходимый винтик в механизме наживы отдельных личностей на чудовищно неудовлетворённом спросе советского общества. Импортные шмотки, покупаемые СССР за нефтедоллары и просачива ющиеся в страну сквозь игольное ушко оптовых баз, были каплей в море от потребности. А торопиться надо не спеша. Предстояло наладить каналы по возможности оптового сбыта. Но этим он займётся уже после сессии.

* * *

После первого поцелуя отношения с Лаймой развивались стремительно. Всё-таки они были взрослые люди, уже не дети – он так считал. Она наотрез отказывалась идти в их комнату, но однажды, когда они пришли замёрзшие с привычной прогулки по бульвару, заглянула выпить чаю – уж очень не хотелось идти к себе, где традиционно торчал Валерка и ожидала очень недружелюбная последнее время Людмила. Поэтому она предпочитала приходить попозже, когда все уже лягут. Ромка приглашал её на чай без задней мысли, он уже смирился, что близость если и случится, то нескоро, и готов был стоически терпеть столько, сколько нужно.

Олега дома не оказалось – видимо, остался у какой-нибудь подружки, такое иногда случалось. Ромка сгонял на кухню, поставил чайник и вернулся, чтобы не оставлять её одну, пока тот закипит. Лайма включила музыку, горел ночник, она стояла у окна, грея руки над батареей. Он молча подошёл сзади, обнял за плечи и тихонько поцеловал в холодную точёную шею. Она вся была как ледышка, тогда он развернул её к себе и принялся целовать столь же холодное прекрасное лицо. Она не отстранялась, видимо, это было уже выше её сил, а когда их губы встретились, слабо ответила.

Слабо было поначалу, а потом они забыли и про чайник, и про всё на свете. Не веря себе, он освобождал её от одежды, она больше не была холодна и не запрещала ему. Когда лифчик оказался на полу и нежная грудь, казалось, сама прильнула к его руке, то мозг готов был взорваться, такая страсть им овладела. После этого он не смог бы остановиться даже под страхом немедленной казни. Она была прекрасна, он её любил, она отвечала взаимностью. Чувства, которые они испытывали в этот момент друг к другу, были столь прекрасны, что могли послужить индульгенцией на страшном суде и перевесить все накопленные ими невеликие грехи. То, что происходило между ними, нельзя описать никаким словом, кроме как «любовь». Это была плотская любовь двух юных созданий, мальчика и девочки, неопытных и неискушённых, как бы ни хотелось им думать иначе. А потому она была предельно честной, и её искренность служила мостиком между двумя совершенно разными берегами.

Они не совпадали, не были созданы друг для друга, но эта ночь пленила их чувства, возможно, украв у будущей, настоящей любви, ибо невозможно повторять раз за разом мгновения наивысшего напряжения. А они? Они рады были обманываться, столь сладок и упоителен был обман. И хмель обмана, зыбкий, как свет луны на её голых гладких бёдрах, нашептал ему, как сильный и твёрдый мужчина может быть нежным и внимательным с любимой женщиной. И этот терпкий, как сок прихваченной первым заморозком рябины, флёр обмана будет преследовать её всю жизнь, заставляя искать, сравнивая раз за разом, и не находить той неподдельной ласки, в которой пряталась и бурлила неистовая страсть и юная нерастраченная сила.

А потом наступило утро. Оно всегда наступает, как наказание человеку за первородный грех. И всё прошло. Обман растворился в холодном от сквозняков воздухе, растаял, как и подобает настоящему обману, оставив после себя неуютную комнату с казённой обстановкой и привкус горечи на искусанных губах. Она одевалась, собирая разбросанные в беспорядке вещи, а он не мог, не хотел сказать ей – останься. Да она бы и не осталась – ибо негде, да и незачем было оставаться. И жизнь пошла своим чередом, словно не заметив нечаянную смерть маленькой, но прекрасной любви юного искреннего мальчика и красивой закрытой девочки.

После этой ночи их отношения пошли на спад. Они ни вместе, ни по отдельности не смогли бы объяснить, почему так происходит, но оба это безошибочно чувствовали. Произошло то, что редко случается между мужчиной и женщиной – они расстались по-настоящему друзьями. Будучи абсолютно разными по отношению к жизни – он готов был рисковать и идти напролом, ей нужна была стабильность любой ценой, – они сохранили уважение и нежность друг к другу. Ну и конечно, с ними навсегда осталась их ночь! Лайма стала хранителем его секретов и амбиций, не претендуя на место в его жизни. Она чувствовала, что он далеко пойдёт, но также отчётливо понимала, что у них разные дороги и ей надо выбирать свою. Он же понял, что в очередной раз промахнулся с любовью, но Лайма дала ему нечто другое – она раскрыла душу и показала, как разительно образ женщины может отличаться от содержания. Благодаря ей он причастился к женскому доверию. Она осталась для него иконой, предназначенной другому, но он готов был пойти за неё в огонь и в воду. И такая возможность вскоре ему представилась.

* * *

Пользуясь передышкой на работе, Ромка не только подчищал хвосты в бизнесе и застолбил выход на оптовую базу, но и впрягся в учёбу. Это было очень вовремя, поскольку началась зачётная сессия. Провалы в знаниях у него были чудовищные, и залатать их по всем предметам в последний момент не представлялось возможным. Поэтому он сделал упор на математику, и, как выяснилось, это было верным решением. Зачёты, а забегая вперёд, и экзамены по гуманитарным дисциплинам оказались не так страшны, как представлялось поначалу. У него был хорошо подвешен язык и имелся неплохой общий кругозор, а главное – пытливый ум, который требовал во всём добираться до сути. Демократичная и либеральная университетская профессура ценила подобные качества, подчас закрывая глаза на незнание конкретных определений. Ну а потом вечерник, что с него возьмёшь – не на кафедре же отирается.

– Величина стоимости товара изменяется… прямо пропорционально количеству и обратно пропорционально производительной силе труда, находящего себе овеществление в этом труде… Однако спустя шесть страниц Маркс пишет: «Следовательно, один и тот же труд в равные промежутки времени создаёт всегда равные по величине стоимости, как бы ни изменялась его производительность».

– Итак, молодой человек, это всё, конечно, интересно, и я рад, что вы так вдумчиво читали «Капитал», но дискутировать уместно на семинаре, сейчас же я жду, чтобы вы назвали ещё одну очень важную характеристику стоимости. Я дам вам подсказку: что Маркс имеет в виду, когда говорит, что в стоимости «нет ни атома материи»?

– Я думаю, Маркс имел в виду, что стоимость – категория сугубо теоретическая, в отличие от лежащего в её основе овеществлённого труда, то есть созданного и измеряемого ею продукта, где уже вполне присутствует множество атомов материи.

– В таком случае вы изобрели новую категорию стоимости. Маркс же писал, что «стоимость – это исключительно общественная категория, в которой нет ни атома материи». То есть там, где нет общества и общественных отношений, там не может быть стоимости. Вам следовало бы знать это определение.

– Но Маркс, описывая, как Робинзон Крузо учитывает и распределяет свой труд, указывал: «Все отношения между Робинзоном и вещами, составляющими его самодельное богатство… просты и прозрачны… И всё же в них уже заключаются все существенные определения стоимости». Мы же не можем представить себе общество, состоящее из Робинзонов, поскольку Маркс выводит эту фигуру как символ единоличия.

– Я с удовольствием расскажу вам в следующем семестре, что здесь нет никакого противоречия и Маркс использовал этот пассаж исключительно для более прозрачной иллюстрации процесса возникновения стоимости, которая тем не менее становится политэкономической категорией, лишь будучи перенесённой с необитаемого острова в общество. А сейчас давайте зачётку. Мне импонирует ваше живое прочтение Маркса, и я готов поощрить подобную пытливость, но всё-таки будьте добры впредь уделять больше внимания формулировкам определений, даже если вы понимаете их суть.

«Отлично», хотя он совсем не знал вопроса и выехал лишь на высоких человеческих принципах преподавателя, хорошо представляющего, что значит совмещать учёбу с работой.

Математика же – совсем другое, ты либо получил правильный ответ, либо нет, и высказывать свою точку зрения по этому поводу, даже если она весьма оригинальна, совершенно бессмысленно. Особенно в случае с доцентом Кострикиным, который, выводя «зачтено» в строке «Математический анализ», поднял на него прозрачные чистые глаза и, иезуитски улыбаясь, произнёс:

– Но на экзамене это потянет в лучшем случае на тройку. Так что работайте, молодой человек!

Тем не менее сессия шла своим чередом, и внутреннее напряжение по её поводу потихоньку отпускало.

К тому же вскоре у него появился ещё один повод проводить в читалке больше времени.

* * *

Лайма всё чаще ловила на себе взгляд директора. И взгляд нехороший, маслянистый. Обычные мужчины её робели, но этот не был обычным – он был хозяином, как все звали его за глаза. Он знал про собственное прозвище и был с ним согласен. Именно так он себя и чувствовал в своём магазине.

Она не считала себя недотрогой. Просто мужчина, которому она покорится, должен быть сильнее и обязательно состоявшимся. А таких что-то не виднелось на горизонте. Директор отвечал обоим критериям, если бы не одно «но» – он годился ей в отцы. Ему было за пятьдесят, удивительно, что он вообще на женщин смотрит, – ей казалось, что жизнь заканчивается где-то после сорока. В общем, ситуация её напрягала. И посоветоваться не с кем. Эти так называемые подружки мигом всё разнесут.

Директор был холост. Она не знала, была ли у него семья когда-нибудь. Ходили упорные слухи, что он живёт с Валькой Соболевой – девчонкой из их общаги. Заметной девушкой, мягко говоря. На её вкус, в Вальке всего было чересчур много, то есть всего женского – и сзади, и спереди. Но этим кобелям двуногим как мёдом намазано – западали на Вальку все без исключения. Фу! У неё никогда не будет мужчины, которому понравилась бы Валька Соболева.

Вот у неё самой всё идеально – она любила рассматривать себя в зеркале обнажённой. Правда, в общаге такая возможность выпадала нечасто. И всё же нет-нет да и любовалась – фигура словно вышла из-под резца скульптора: высокая красивая грудь с торчащими вверх сосками, впалый упругий живот с очаровательным женским холмиком посередине, отчётливая линия талии, стройные ноги, попа – выпуклая, но в меру. Кожа – в цвет мрамора, а на солнце быстро загорает до бронзовой. Удивительно, да? Волосы на теле не растут, так – мягкий пушок где положено. Она себя любила, и было за что. Ну не может, не должно такое богатство достаться абы кому. А не абы кто – вы где? Ау!

И всё-таки как быть с директором? Он пока ограничивается двусмысленными комплиментами, но она чувствует, что этим дело не закончится. А ещё она слышала из надёжного источника, что ни одна очередница из общаги не получила вожделенную комнату в Москве, не побывав в его подвальном кабинете. Дело в том, что он являлся председателем жилищной комиссии торга и непосредственно занимался ведением очереди и распределением комнат. Процесс был абсолютно непрозрачный, и можно сказать, что всё зависело от председателя. Остальные члены комиссии смотрели ему в рот и послушно поднимали руки. А комната – это свобода. Получив комнату, а следовательно, и постоянную прописку, можно бросить эту постылую непрестижную работу и устроиться, например, в «Интурист». Её возьмут – в этом она не сомневалась. Или поменять эту комнату на отдельную квартиру в Риге – несбыточная мечта любого совка! Вернуться на родину, но в новом качестве!

Она скучала по дому, Москва так и не стала для неё своей, а русские оставались чужими. При этом она готова была выйти замуж за русского, если он окажется достойным, но в массе своей они были ей неприятны. Её раздражали их взбалмошность, эмоциональность, расхлябанность. Этот имперский размах – догоним и перегоним! Ага, и будете голой жопой сверкать на весь мир. Куда разумнее прибалтийская сдержанность, семь раз отмерь – один отрежь, но наверняка, взялся – так сделай. А про культуру и чистоплотность она уж вообще молчит. А лучше всего, конечно, уехать за границу. В капстрану. Вот где рай на земле. За границу она бы уехала даже с таким, как директор. А за комнату? Ну, если бы один раз, то ладно. Но Валька-то уже сколько живёт, а комната только в перспективе. Нет, ну его! Она не сможет! И пусть держит свои шуточки при себе.

Обеденный перерыв закончился, и нужно было снова становиться за прилавок, где оголтелые толпы с мешками и котомками жаждут московского дефицита и её нервов. Их магазин был головным в торге, самая большая проходимость, самые свежие продукты. Место обязывало – прямо у выхода из метро «Октябрьская», в подножии огромного памятника Ленину, он должен был демонстрировать высокий уровень жизни советского народа, доступность всем трудящимся честно заработанных материальных благ. На самом деле он демонстрировал лишь нескончаемые очереди за этими сомнительного качества благами и образец социальной несправедливости – спецраспределитель, где к знаменательным датам ветераны Великой Отечественной войны и труда должны были получать праздничные продуктовые наборы, состоящие из сухой колбасы, импортного кофе и чая, даже красной икры в маленьких баночках и так, по мелочи: сгущёнка, гречка, шпроты.

Должны были получать – и получали! Вот только происходило это три-четыре раза в год: к годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, ко Дню Победы, к Новому году, ну и, может, ко дню рождения Ленина ещё. В другое же время спецраспределитель на регулярной основе – еженедельно, а по некоторым категориям скоропортящихся продуктов и два раза в неделю – обслуживал совсем другую категорию покупателей – партноменклатуру, куда входило партийное и советское руководство города, то есть сотрудники Московского горкома КПСС и Мосгорисполкома, начиная от начальника отдела и выше с членами семей, от района – только секретари райкома и райисполкома. Может, и ещё кто, она не знала подробностей – обслуживали их специальные люди и в отдельном помещении, и были эти люди не из болтливых. Состав продуктов и цены на них приятно поражали воображение. Там имелась икра, но уже чёрная, красная, впрочем, тоже, севрюжина и осетрина – холодного и горячего копчения, слабосолёная лососина, дальневосточные крабы, северная рыба, балыки и буженина, колбасы разных сортов и наименований, свежайший, исходящий слезой тамбовский окорок – да чего там только не было! А молочка?! Ряженка, варенец, кефир, сметана, сливки – всё спецпроизводства, из особого цеха, молоко цельное, непастеризованное – со спецфермы. Сыр – под ножом таял! Спиртное, в том числе импортное. Кондитерка и шоколад – от запаха голова кружится! Она с глухой неприязнью вспоминала ту пару случаев, когда подменяла заболевшую сотрудницу и работала на разделке и фасовке этого изобилия, к покупателям её не подпускали. Хотела бы она быть причастной к той категории людей, что пользовались услугами этой кормушки? И это ещё не всё! Она знала, что существуют такие же спецотделы по шмоткам, специальные кассы авиа– и ж/д-билетов, театральные кассы. А она, помнится, два часа простояла в очереди на Рижском вокзале, чтобы билет домой купить, а в окошке сказали, что мест до Риги на две недели вперёд нет. Грёбаный социализм – ничего нет! Есть только лозунги. Их в изобилии: «Слава советскому народу – победителю!», «Слава КПСС», «Слава работникам советской торговли!» Вот это загнули, ха-ха-ха!

Так хотела бы она оказаться замужем за большим партноменклатурщиком? Она не знала. Когда представляла личное счастье, то оно выглядело высоким, белозубо улыбающимся молодым дипломатом – как Ромка, например, только постарше и уже упакованным, чтобы не переживать за будущее – своё и детей. А те, кого она из-за занавески видела у прилавка распределителя, больше походили на её директора – немолодые, некрасивые, с животами и мешками под глазами. И жёны у них соответствующие – толстые доярки, напялившие кримпленовые платья, с высокими причёсками и тяжёлыми серьгами в ушах.

Нет, надо возвращаться домой, не дождётся она здесь ни дипломата, ни комнаты. Но как вернуться? Она уже слышала злорадный шёпот за спиной: «Что, вернулась, покорительница Москвы? Не по зубам оказалась Первопрестольная?» А здесь засасывала безнадёжная рутина: работа – общага, постирать – приготовить – убраться. В театре три раза за два года была. И Москву знала не сильно лучше, чем когда приехала. А куда ходить? И когда?

Она тяжело вздохнула и машинально положила на весы кусок докторской, так же машинально добавив в уме двадцать грамм – она не зарывалась, работала очень аккуратно, но рублей пятнадцать-двадцать за смену имела. При этом пережила уже две контрольные закупки. Один раз обвес составил четыре копейки, другой – семь. Первый раз вообще ничего не было, на второй – пожурили, но акт составлять не стали: директор вышел, сказал, что она ещё молодая, на хорошем счету, ошиблась – с кем не бывает? В этом плане, конечно, за ним как за каменной стеной. Мясники работают откровенно нагло – обвес до пятидесяти копеек с пяти рублей покупки! И ничего! Их, похоже, вообще не проверяют, видимо, он договаривается – авторитет ого-го! Да и делится наверняка, но на самом верху.

Его могуществу, казалось, нет предела. Депутат Моссовета, делегат партконференций и съездов, член и председатель различных комиссий. Про его подвальный кабинет рассказывают легенды. Что там всё в коврах, везде антиквариат и хрусталь, огромный импортный холодильник и даже музыкальный бар с заграничными напитками. А самое невероятное – японский телевизор и видеомагнитофон – такая штука, которая показывает американские фильмы, в том числе непристойного содержания. Откуда берутся эти слухи, она не понимала – в этом подпольном кабинете никто никогда не был, во всяком случае, никто не сознавался. Откуда же тогда такие подробности – даже про неприличное кино? И как эти фильмы может смотреть коммунист и депутат? Впрочем, а как он может быть подпольным миллионером? Об этом тоже шептались между собой.

В это она верила. Самый осторожный подсчёт показывал, что в месяц Пётр Петрович Зуев имеет никак не меньше пяти тысяч рублей – только с их отдела он снимал тридцать рублей в день наличной неучтёнки. А ещё бакалея, кондитерский, молочный. А рыбный с мясным?! И наконец, винно-водочный! А теперь умножим всё на тридцать дней. А потом на двенадцать месяцев. А он работает директором уже тысячу лет! Сам любит рассказывать, как пришёл в этот же магазин учеником продавца ещё при Сталине. Вообще, он интересно всегда рассказывает – весь мир объехал. Все соцстраны, включая Югославию с ГДР, и некоторые настоящие капиталистические – ФРГ, Италию, и, подумать только, был в Париже! Эх, если бы не живот и эти ужасные морщины, а главное, неприятный запах изо рта! Что же он за собой настолько не следит? Нет, она не сможет. Бр-р-р!

* * *

Это не была любовь с первого взгляда. Поначалу он не выделял её из общей массы. Миловидное лицо с правильными чертами, стройная фигурка – мало ли таких на экономическом факультете, славящемся невестами на весь МГУ. Они несколько раз встречались в читалке, где она, по всей видимости, бывала гораздо чаще, чем он. Да и то сказать, его график не шёл ни в какое сравнение с расписанием студентов дневного отделения.

Однажды он оказался прямо за ней в очереди на возврат книг. Стоял, от нечего делать разглядывал старомодную русую косу красивого золотистого оттенка, аккуратную мочку с серёжкой-гвоздиком и нежно-матовую кожу щеки впол оборота. Судя по сдаваемым учебникам, она тоже была первокурсницей, но с отделения политэкономии, а значит, они вместе сдавали экзамены прошедшим летом. Только на разных потоках, а потому не пересекались. «Какая же она умная, если поступила на дневное», – эта мысль посещала его каждый раз, когда он сталкивался с дневниками, и у него уже развивался комплекс неполноценности.

Вот подошла её очередь, и он услышал чистый красивый голос – наверное, она хорошо пела. А потом она неожиданно повернулась, словно почувствовав, что её разглядывают, и он не успел отвести глаз. Совсем юная, она смотрела неожиданно внимательно, и была в этом взгляде спокойная доброжелательность, адресованная не ему лично, а миру в целом. Это притягивало, и было так приятно окунуться в тепло глубоких глаз. Они одновременно отвели взгляд, словно ничего не произошло, но осталось послевкусие, будто не хватило времени рассмотреть что-то важное в этом лице с правильными чертами, по-детски припухлым ртом и открытым спокойным взглядом.