Текст книги "Лень, алчность и понты"

Автор книги: Игорь Галеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Лесок, куда они пришли, тянулся вдоль железнодорожного полотна. Всюду было полно мусора.

– Как зовут?

Они уселись на бревно, радом валялись автомобильные шины и чернели угли от потухшего костра.

– Эдиком, а вообще-то мои Цитрусом называют.

– Кто это – мои?

– Да ребята в Москве.

– Так ты не местный?

– Нет, сейчас лето, езжу по командировкам, отдыхаю, свежим воздухом дышу, двинулись-продвинулись...

– Что?

– Воздухом дышу.

Как и у многих, у Цитруса было не просто слово, а выражение-паразит "двинулись-продвинулись", иногда оно варьировалось с "двинулись-подвинулись" или "сдвинулись-опрокинулись", или "двинулись-сподвинулись", т.е. менялись приставки в зависимости от эмоционального состояния Цитруса.

– Похож, – рассматривая его, сказал Дыба и пояснил: – на лимон подвядший похож.

– Фрукт кислый, не гниет, – философски заметил тот, – да я и внутри такой.

Сергей Яковлевич достал из пакета бутылку и закуску.

– А из чего пить?

– Вот дела! Я и не подумал! – искренне запричитал Цитрус. – Может сбегать "двинулись-подвинулись"? Или из горлышка не употребляете?

– Ладно, сиди. Я выпью, а ты погоди. У меня трубы пересохли.

– Давайте-давайте! – и пока Сергей Яковлевич пил, продолжал, глядя в сторону: – Лето нынче хорошее, урожай на славу будет, народ поднимается, хозяйствует, слава Богу!

Видно было, что этой болтовней от отвлекал себя от выпивки. Водка была дрянь, но действовала, у Сергея Яковлевича напряжение внутреннее ослабло.

– Кем был-то?

– Так все равно не поверите, – неохотно отозвался Цитрус.

– Вот что, Эдик, давай договоримся – ты будешь отвечать честно на все мои вопросы, а я за это тебя угощу. Больше мне от тебя ничего не надо.

– В самом деле, двинулись-подвинулись?! А то мне вначале показалось... что вы мне... сделать что-то хотите.

Сергей Яковлевич сплюнул.

– Думай, что говоришь, – и сделал большой глоток.

– Летчиком был, десять лет летал вторым пилотом, а последние два года командиром на Ту-154.

– Врешь! – изумился Дыба.

– Ну вот, двинулись-продвинулись, я же говорил – не поверите!

– И как же ты к такой жизни прилетел?

– Спился, – просто и прямо сказал Цитрус.

– А семья? Квартира?

– В Новосибирске. Жена замуж вышла, дети разъехались, наверное. Не знаю, я уж лет восемь как там не был.

– И где тебя носило?

– Да сначала везде. В Свердловске, в Казани, в Ростове-на-Дону, в Крыму, в Киеве, но последние годы в Москве.

– И как тебе ощущения?

– Человек ко всему, двинулись-подвинулись, привыкает. Не всякий, конечно, но ничего, свой срок дотянуть можно. Слушай, дай глотну, а то я думал ты меня побить хочешь или задание какое, а ты, двинулись-передвинулись, интервью берешь – душу ворошишь.

– Ну, глотни из своей бутылки, только немного.

Цитрус быстро открыл, но выпил осторожно, долго кривился и чуток закусил.

– А где ты обитаешь?

– Да в разных местах. Летом разъезжаемся парами или в одиночку, а зимой собираемся, подыскиваем теплое местечко, вариантов много. У меня коллега был, так два года назад помер, теперь я один.

– Тоже летчик?

– Да нет, бухгалтер бывший. А я смотрю – Вы человек бывалый?

– Бывалый, бывалый... А документы-то у тебя есть?

– Есть, но я их спрятал. Все равно ведь потеряю. Менты возьмут, наведут справки и отпускают, так зачем мне их с собой таскать?

– А где твоего другана похоронили?

– Не знаю. Я тогда ушел. Проснулся – он холодный. В подвале мы с ним жили.

– А документы его?

– Они вместе с моими. А что – паспорт нужен? – И Цитрус отпил уже не морщась.

– Да понимаешь, Эдик, попал я в небольшой переплет, – и добавил для ясности, – по пьянке. Нужно мне переждать чуток...

– Да понятно, чего там, всякое бывает. Был у меня случай – один по пьянке человека сбил на машине, так два года с нашим братом живет.

– Вот-вот, я о том же. Сможешь привезти паспорт этого бухгалтера?

– Не, он тебе не подойдет, ему под шестьдесят было. Но могу у ребят поспрашивать. Только это... для этого деньги нужны.

– Я заплачу.

– Ну тогда пошли, двинулись-сподвинулись, – поднялся Цитрус.

– Куда?

– Пошли, пошли, пока я на ногах стою. У меня теперь знаешь как? полбутылки выпиваю, отоспаться надо, потом можно по новой.

– А куда идти-то?

– Меня здесь дачу караулить наняли, недалеко. Ты там отсидишься, а я к вечеру в Москву слетаю и к утру уже здесь шасси выпущу.

Дыбе ничего не оставалось делать, как согласиться с этим планом. Вначале он хотел по-другому, но сам случай преподнес ему замечательное решение.

– Эту твою одежонку я продам, куплю попроще, привезу жратвы, хлопотал по дороге Цитрус. – Ты сразу говори, что тебе ещё нужно – может передать кому чего, может зубную щетку, расческу. Я-то без этого обхожусь, да и зубы ты мои рассмотрел, – было видно, что он рад знакомству и хлопотам.

– Пожалуй, зубную щетку можно, ты сам на свое усмотрение, тебе же видней – главное, чтобы я был похож на бича.

– Три дня не будешь мыть руки и лицо, не брейся, не расчесывайся вообще. Я тебе такой, раздвинься-подвинься, имидж сооружу – никто не узнает. Только ты это, – Цитрус остановился у калитки дома, – не шлепнешь меня за мое участие?

– С чего ты взял? – отвернулся Сергей Яковлевич. – Я просто от кредиторов должен скрыться.

– Я не боюсь! – пьяно погрозил пальцем Цитрус. – Но ты ой какой двинутый-продвинутый! Я тебя сразу вычислил. Ну ладно, прошу войти в мое скромное жилище, – и он распахнул железную калитку.

Дачка была двухэтажная, очень ухоженная и снаружи и внутри.

– Ночую я вон в той будке, здесь мне только днем находиться можно.

– Так они тебя не кормят что ли? Чего ты в кафе подъедался?

– Да это я так, по привычке забежал, может, нальет кто, – лукаво шепелявил Цитрус.

Он расставил на столе бутылки, закуски.

– Мне ещё на два раза.

Он действительно был уже пьян, но не шатался, а как-то стекленел , и было непонятно – чего он может учудить.

– Я третий год здесь по месяцу живу. Скоро они сюда приедут, а пока только по выходным. Я им звоню иногда, докладываю – все на лайнере в норме, полет идет на заданной высоте. Смеются. Хозяин дачи-то тоже летчик, на грузовых летает. Все пытался меня вернуть к жизни. Как будто я покойник. Ты тоже думаешь, что я покойник? Или хотел меня им сделать?

Сергей Яковлевич смолчал. Они выпили и тут уже Цитруса понесло на летную тему. Он рассказал, в каких переделках бывал, как дважды чудом посадил самолет, как его ценили в авиаотряде.

– Однажды я видел нечто, – вдруг трезво посмотрев в глаза Дыбе, заявил он. – После той встречи они оставили мне пароль – кодовое выражение.

– Двинулись-продвинулись? – не удержался Сергей Яковлевич.

– Смейся, смейся, – как-то неожиданно зло отреагировал Цитрус, – когда я буду там, – он поднял палец вверх, – смеяться буду я – последним!

И ещё раз выпив, он молча тяжело поднялся и ушел на улицу в будку на деревянный топчан. А Сергею Яковлевичу ничего не оставалось делать, как ждать его пробуждения в надежде, что обещанное Цитрус выполнит. Он бродил между фруктовых деревьев и с ухмылкой думал, что жизнь повернулась на 180*, показала ему свою грязную задницу и пригласила понюхать её.

Но удивительно, как только он принял план Цитруса, в нем пробудилось какое-то острое любопытство к этой изнаночной стороне жизни, все последние события и сама катастрофа отошли в уже кажущееся очень далеким прошлое. Перед ним лежал будто чистый лист бумаги или будто нетронутое пространство, в которое ему предстояло шагнуть совершенно, как ему думалось, другим человеком.

"А чего мне остается, все мосты сожжены – либо тюрьма, либо такая вот, но свобода."

Оставалась ещё пуля или петля, но, видимо, Сергей Яковлевич ещё не дорос до понимания трех вариантов выхода из любой ситуации.

Глава шестая, в которой рассказано, как

Афанасий проэкспериментировал над псом

Гариком и своими соседями, как он

познакомился с дядей Осей и был смущен

талантом соседки Елены, а потом поругался

со своими домочадцами и со специалистом

по траханью Сиплярским.

Следующий день после банного Афанасий просидел над экспериментированием. Лист "память-желание" раскрывал все новые секреты. И скоро Афанасий мог убедиться, что в его руках оказалась невиданная и невидимая власть.

Он начал с малого. И как настоящий исследователь решил опробовать действенность желания на животном.

Пес Гарик имел привычку красть со стола все, что плохо лежало. От этого его отучить не могли.

Афанасий надписал:

"память, пес Гарик" и обозначил время и место действия. И на листе появилась родословная Гарика и информация о его породе. Оказалось, что Гарик болел пять раз и что у него был закрытый перелом передней правой лапы.

"Да откуда же это тебе известно?" – изумился Афанасий и надписал:

"Желание. Кобель Гарик."

Возникло:

"ликвидация

продление

контроль"

"Контроль" выбрал он.

Появилось: "Желание".

Афанасий пожелал:

"Не есть весь день 17 июля и впредь не таскать со стола еду".

"Решение принято. Начало отсчета с 24.00"

Весь следующий день Афанасий следил за Гариком. А тот носился с детьми, был весел и активен, но к еде не притронулся и со стола не воровал. Правда, один раз Афанасию показалось, что пес хитро покосился на кусок колбасы, лежащий на краю стола, но неожиданно Ирина уронила дуршлаг, и Гарик так испугался, что даже сделал под собою лужу.

– Он весь день ничего не ел, – рассказывала вечером Ирина.

– Не заболел ли? Да нет, нос холодный. На, – Ольга протянула Гарику кусочек печенья, он его страшно любил, но теперь обиженно отвернул морду, будто ему подавали яд. – Да что с тобой?

– Ничего, у него разгрузочный день, пусть войдет в форму, – не стал рассказывать об эксперименте Афанасий.

Его насторожил этот грохот дуршлага и то, что Гарик обмочился. Он понял, что желание обязательно осуществится – но вот какой ценой? И он долго думал, прежде чем решился экспериментировать над человеком.

Кого выбрать? Ему пришло в голову пожелать что-нибудь абстрактное и безболезненное, ну, например, "хочу, чтобы меня жена любила" или "хочу, чтобы Ольге весь день сопутствовала удача". Подобные глупости лезли ему в голову, и вдруг он подумал : а хорошо бы пожелать знать, кто за этим листом скрывается, или – что? Но это желание он отверг как преждевременное. Всему свое время.

Ему вспомнился Сиплярский и его желание: трахнуть, да, трахнуть Елену. И ещё не зная, что пожелает, он вызвал данные о Симплярском. Появился очень длинный список – это была чехарда из мыслей, эмоций, биографических выкладок – достаточно циничная эпопея жизни Симплярского. Чтобы в ней разобраться, нужно было выделять какие-то временные отрезки, соединять весь этот хаос в последовательность, на что ушла бы уйма времени.

Афанасий надписал:

"Желание. Сиплярский. Пусть..." тут он задумался – как выразиться совокупится, переспит, трахнет, произведет соитие, поимеет, ляжет в постель... И решил: "переспит с Еленой, которую он хочет".

Появилась надпись:

"Желание не обозначено, нет выразительности".

"Какой ещё выразительности?" – изумился Афанасий и надписал:

"Есть варианты?"

Лист молчал.

Тогда Афанасий начал снова:

"Пусть Сиплярский под каким-нибудь предлогом придет к ней и переспит, ибо она его тоже захочет, потому как он мужчина, а она женщина".

Лист отреагировал:

"Нет выразительности. Предлог. Мотивация Женщины. Поза."

"Какая там поза?"

Но до него дошло – чего от него требуют. От него хотят более детального выражения желания.

Но не садиться же ему за сочинение и выписывать, как он представляет сиплярское траханье!

И все-таки он сел за сочинение. Он написал, что Сиплярский, горя желанием, под предлогом задушевной беседы приходит вечером к Елене, они выпивают, танцуют, целуются и ложатся в постель, потому как и ей хочется ласки и мужеского естества.

"А позу они выбирают по собственному усмотрению", – с вызовом закончил новоявленный сценарист.

Лист хладнокровно отреагировал:

"Решение принято."

И Афанасий подумал:

"Подлец все-таки. Подставляю эту милую женщину."

Все эти манипуляции с листом походили на ворожбу или колдовство. И скоро Афанасий пожалел о своем эксперименте.

Вечером он все ходил вдоль забора, стараясь не прозевать приход Сиплярского. И уже стемнело, когда он увидел его – с цветами, с бутылкой и навеселе.

– Старик! – обрадовался Сиплярский Афанасию. – Какой вечер! Вся природа наполнена любовью, все дышит негой и желанием!

– А ты куда?

– Старик! Я кажется, влюбился! Вот просто взял и втюрился почти с первого взгляда! Я с банкета, еле высидел, так тянуло к ней – просто увидеть, слушать её голос, он у неё как песня! Ты видел когда-нибудь таких женщин? Она такая чистая, умная, смелая! Она одна, не знаешь?

Это он уже прошептал каким-то плотоядным заговорщицким голосом.

– Не знаю

– Представляешь, я залез в чужой палисадник и наворовал для неё цветов! Я никогда ничего не воровал, а тут! Я для неё все что хочешь могу сделать. Скажет – удавись, удавлюсь! Скажет – убей – убью! Это я сегодня отчетливо понял!

– Да что, она такая кровожадная что ли?

– Я чувствую – в ней огромная тайна. Она вся – тайна!.. Старик, я побежал, я должен её увидеть!

И влюбленный заспешил во двор к Елене.

То, что в этот вечер произошло, Афанасий узнал на следующий день, когда не выдержал и сам зашел к Сиплярскому.

Тот жил в совсем ветхом строении, но зато участок был большой – с огромными веселыми соснами, заросший вдоль заборов кустами сирени и малины.

Афанасия встретил дядя Сиплярского – скрюченный старик, худой и почти горбатый. У него были удивительно глубокие и печальные глаза. И какое бы состояние не изображалось на лице, глаза оставались неизменными – вечная тоска излучалась из них, но тоска не пугающая, а мудрая.

– Зовите меня дядей Осей, – сказал он, когда узнал, что пришел гость к его племяннику. – Я теперь всем дядя, всем родственник. И это хорошо.

Дядя Ося оказался разговорчивым и любопытным. Он не торопился вводить Афанасия в дом и очень быстро завоевал его интерес к собственной персоне. Они поговорили о том, о сем, прогуливаясь между соснами, когда вдруг очень просто старик спросил:

– Вас интересует еврейский вопрос? Не удивляйтесь, мой племянник, Алька, немного болтлив. Это ничего, он не успокоится, пока не наклеит на человека этикетку. Вас он считает антисемитом. – старик улыбался. – Алька дурак. Вы просто познающий человек, Вам интересна история, Вы же археолог, Вы копаете.

– Много Вы обо мне уже знаете.

– Да что Вы! Разве знать, что Вы археолог, это уже знать все? Я себя-то за всю жизнь может быть на половину раскопал. И все больше черепки от ночных горшков, ни одной золотой пластины, так, иногда, песчинки золотые находил, а всего больше нарыл исторического мусора.

– С Вами приятно пообщаться, – ободрил Афанасий.

– Со мной? Что Вы, нет! – старик был искренен. – Я зануда в быту, а потом – я узкий специалист, я почти всю жизнь занимался составлением учебников по русскому языку. Работа не особо творческая, просто – работа. Со мной можно поговорить изредка, вот как сейчас, а жить со мной трудно.

– А с кем легко.

– Это правда. А Алька – он дурак, он просто человека не ценит, он всем ярлыки вешает. Всех баламутит, везде бегает, обо всех все знать хочет, а настоящие смыслы его и не волнуют. Он и в эту Елену влюбился, потому что она о смысле жизни спросила, а это ему не по зубам, потому что ему нечего сказать, кроме какой-нибудь пошлости.

Старик говорил это со злостью, и было очевидно, что с племянником они живут как кошка с собакой. Но оказалось наоборот.

– Дядя Ося! – окликнул их Александр Антонович.

– Вы заходите как-нибудь, поговорим, – зашептал старик, – Альку вчера эта женщина побила, у него синяк, – быстро добавил он, и неожиданно сладким тоном прокричал: – Идем, Алька, идем! К тебе гость! Ты уже проснулся?

Сиплярский пребывал в веселом настроении, а, может быть, изображал его.

– Я думал, что это не ты! – пожал он руку, – дядя Ося, ты бы чайку организовал.

– Может, чего покрепче, там коньяк остался.

– Давай, – согласился Сиплярский и Афанасию: – представляешь, эта сука вчера меня избила!

– Избила?

– Ну вот, гляди – саданула два раза по морде. Видишь, какой фингал!

Синяк был порядочный, и левый глаз заплыл, отчего выражение было будто Сиплярский лукаво подмигивает.

– Смейся, смейся! Мне самому теперь смешно. Влюбился, понимаешь ли! Да она же вся искусственная!

– А что произошло?

– Ну, слушай. Влетаю я к ней как юноша-десятиклассник (надо же было так напиться!), а она как будто даже ждала меня – обрадовалась, захлопотала, а за эти цветы даже поцеловала в губы – так рада была (Я эти цветы на соседней улице, придурок, наворовал. Теперь и ходить там стыдно!) Ну, я смотрю – баба плывет, тоже вся дрожит, глазами хлопает, хочет сучка, одним словом. А из меня этот любовный бред как полился, веришь, никогда такого пионерства от себя не ожидал! Пою ей: "Леночка, какая Вы утонченная, как Вы двигаетесь, как будто Вы сама женственность, у Вас такие выразительные руки, пальчики, я, как Вас увидел, места себе не нахожу, Вы что-то неземное..." Половину и не помню. Наговорил, короче, целый воз. А она, как телка, глаза посоловелые-посоловелые, молчит и тает. И ты поверь у меня и в мыслях её трахать не было – чистая романтика, любовь идеалиста. Как напасть какая-то! Прямо пакость! Вот перепил, так перепил! Ну ладно, выпили мы, я все пою свою серенаду, потом ещё выпили. Она музыку включила и молча меня танцевать повела. Прижалась гадина, а у меня по всему телу пот, она вся такая сдобная, вся прямо...ну как!... одно причинное место! А у меня-то все навзводе, все трепещет, я зубы стиснул и целоваться даже не могу, вот-вот кончу. К дивану её тесню, она уже готова, прижимает к себе. И только мы с ней это на диван... плюхнулись – у меня, как у пацана какого-то, вся моя радость в штаны утекла. Я сразу и обмяк. А она как бы это почувствовала, замерла, глазами хлопает, а потом привстала и... Я самое главное – совершенно расслабленный, её уже выпустил, ничего ей не делал! А она как звезданет меня раз, потом второй, в один и тот же глаз. Искры! Я ни хрена не понял. Ору: "Вы что?! Вы Что?!" А эта сучка заявляет: "Ты ручонки-то тут не шибко распускай, живо хвост подрежут!"

Сиплярский расхохотался.

– Это хорошо, что она меня так остудила! А то бы бегал как идиот, цветы воровал. Этим богатеньким бабенкам не поймешь, что нужно. Они и сами не знают. У меня одна только печаль – что я её не успел хотя бы раздеть, полюбоваться её прелестями, только юбку начал задирать – и на тебе! вулкан заработал... А чего это ты так загадочно улыбаешься?

– А чего ему не улыбаться, – рассмеялся с крыльца дядя Ося, – тут анекдот вышел. Проучила она тебя. Она же вас в баньке подслушала, как ты про неё говорил.

– Слушай, – рассердился Александр Антонович, – ты же чай пошел организовывать, а сам здесь уши развесил.

– Чай заваривается, – и старик пояснил: – Алька мне рассказывает все, даже если и не хочет. И я понял, что у неё в баньке микрофончик стоит.

– Да, старик, дядя Ося, наверное, прав, помнишь, она и про евреев ни с того ни с сего заговорила и про то, что я трахаться люблю.

– Действительно, – припомнил Афанасий, – но зачем ей это?

– Ну я же говорю, богатенькая бабенка с придурью.

– Нет, Алька, не раскусил ты её. Не по зубам она тебе, – подначивал старик.

– А может она меня любит. Бьет, значит, любит. Кто бы стал с такой силой молотить без страсти?

– Утешай себя иллюзией, чего тебе теперь осталось.

– Афанасий, ты бы разведал – что она про меня скажет, а то теперь мы с тобой и не попаримся вместе. Сходи к ней. Я и извинюсь, если что.

– Ты сначала свои штаны постирай, – подначивал дядя. – Нет, ребята, стоило мне дожить до этих лет, чтобы так посмеяться. Кобель ты, Алька!

– А ты старый кобель. Ну ладно, давай свой коньяк, хлопнем по маленькой.

Потом они пили коньяк, и Сиплярский упросил-таки Афанасия сейчас же зайти к Елене.

Афанасию и самому было любопытно поговорить с ней. Эксперимент удался, правда, не полностью, и он догадывался почему – не зря от него требовалось "выразительности". И ещё он понял, что выдвигая желание, можно наломать кучу дров, вовлекая в осуществление чьи-то чужие судьбы, возможно, влияя на них не лучшим образом.

Ему не хотелось, чтобы Ирина знала, что он у Елены. Поэтому он сразу к ней отправился, не заходя домой.

Дверь была заперта, он позвонил, и её голос ответил из динамика домофона:

– Кто это?

– Это Афанасий.

– Я открыла, заходите.

Она спустилась в гостиную с радушной улыбкой, и перемен в ней никаких не замечалось.

"А она действительно красива, – подумал он и на минуту вошел во вчерашнее состояние Сиплярского – какая-то неподвластная дрожь загулял в его теле, и сознание будто ватой наполнилось. Он стряхнул с себя это состояние и сказал:

– Зашел проведать соседку.

– Не лгите, – рассмеялась она. – Мне со второго этажа очень хорошо видна дача Сиплярского. Я видела, как он размахивал руками и, наверняка, Вам все рассказал и попросил посетить меня. Вы, мужчины, глупо зависите от лживой мужской солидарности. Садитесь, спрашивайте.

– Да, собственно, что спрашивать?

– Ну как же? Сиплярский хотел меня изнасиловать и получил в глаз событие замечательное, есть о чем поговорить. Или Вы хотите поведать мне о смысле жизни? Не забыли? Вы обещали.

– Симплярский Вас хотел изнасиловать?

– Конечно. Вы думаете, я его соблазняла? Видимо, он подмешал что-то в вино, у меня очень потом болела голова, – это она говорила нарочито твердо и глядя прямо в глаза, – за это он заплатит.

– Значит, теперь Симплярский у Вас в руках?

– Да зачем же? Я могу за себя постоять. Он просто прохвост – и получил свое. Ну, будем считать, что Вы отработали мужскую солидарность и теперь готовы удовлетворить мою любознательность и мои познавательные аппетиты.

– Вы очень странная, – Афанасий не смотрел ей в глаза, – хотя, может быть, Вы просто развлекаетесь. Вам скучно – а падать-ка сюда какую-нибудь забаву! Вы постройте во дворе какой-нибудь аттракцион, развлечетесь. Или выпишите себе эстрадных балагуров.

– Понятно, – кивнула она. – Я Вам кажусь взбалмошной пресыщенной дурой, у которой водятся деньжата. И Вы, конечно, считаете, что я чья-то содержанка. Да нет, милый Афанасий, я Вам честно скажу – у меня была фирма, потом она лопнула, но деньги кое-какие остались. Дача не моя, друзей, я здесь временно. У меня есть дочь, я разведена. Что Вас ещё интересует?

– Да мне это не интересно, – солгал Афанасий. – Я тоже Вам прямо скажу – Вы меня раздражаете. Ваш интерес к так называемым смыслам жизни – это же даже звучит пошло. А подать-ка сюда, к примеру, Царство Божие! Это же все из сказки о Золотой рыбке.

Она слушала его с какой-то даже жадностью. Ей не усиделось на месте, и она заходила по комнате, потирая руки.

– Может быть, может быть! – воскликнула она. – Да, может быть, я кажусь дурой, может быть, я говорю глупости и пошлости. Но поверьте, внутри я другая, совсем другая! У меня душа неспокойная, и хотя я умею делать бизнес, мне не хочется им заниматься. Я же училась на товароведа, потом работала как лошадь, но я всегда просто... благоговела перед темами о вечности, о жизни, о боге... Я, наверное, очень религиозная, но я не могу верить просто так, как в сказку. Я, конечно, плохо образована, но я много читаю, я общалась с московской элитой из искусства, а в последнее время у меня много различных мыслей... Это потому что я соприкоснулась с тайной! взволнованно выдохнула она последнюю фразу.

Афанасий не был ни снобом, ни гордецом. Ему стало жаль её, но он чувствовал, что при всей своей откровенности она что-то утаивает, и не доверял он этим бизнесменам из контор, которые известно каким образом обобрали страну.

Видя его сочувствие, она по-детски заторопилась:

– Мне не с кем этим поделиться, и я не могу этим поделиться... Это опасно!.. Но я знаю, что существует неизвестная никому власть. И она все может! Понимаете, все! И я соприкоснулась с ней, и как бы... заразилась, что ли... Я очень изменилась. Пойдемте! Пойдемте, я Вам покажу!

Она взяла его за руку и потянула за собой наверх.

"Сумасшедшая, – подумал он, – ещё не хватало, чтобы она меня затащила в постель, а потом обвинила в изнасиловании."

Но он покорился. И, наверное, потому, что рука её была такая живая и сильная, может быть, ему давно не хватало именно этой женской силы...

Наверху было три двери. Одну из них она резко распахнула и он сразу увидел эти полотна. Их было много, одни висели на стенах, другие просто лежали на полу – это была мастерская художника. Но какого? Но что это были за картины? На одних были глаза, на других – звезды или какие-то спирали, всполохи огня – в этих красках была необузданная энергия и буря эмоций вырывалась из смешений очень ярких красок. Но самым необычным были буквы или целые слова – они вкрапливались в разные неожиданные месте, и, убери их, картины бы не имели впечатляющего эффекта. Иногда рисунок как бы помещался в огромную букву, а порой наоборот – вбирал различных величин буквы в себя. Наверное, можно было бы сказать, что так рисуют дети, если бы не особое сочетание красок, если бы не определенно не детский подбор их. Присмотревшись, Афанасий увидел, что на стенах висят не настоящие полотна, а просто оформленные в деревянные рамки рисунки на белой стене.

– Я уже неделю почти не сплю, – не сводила она с него глаз, – я никогда не рисовала, я даже не знала, как это делается. А тут от хозяев остались краски, я попробовала и не могу остановиться...

– Впечатляет, – видя её вопросительный взгляд, сказал он. – В Вас проснулся талант.

– Или кто-то во мне поселился, – серьезно сказала она. – Не так давно я утратила очень ценную коллекцию... Я как-нибудь расскажу об этом. А сейчас – уходите! А то уже Вам придется говорить мне банальности.

Она была права – эти картины смутили Афанасия, он растерялся – она действительно живет иной, чем кажется, жизнью. А он только что думал, что она тащит его в постель...

Домой он пришел угрюмый и недовольный собой., а значит, и всеми на свете. Он все представлял, как она, словно сомнамбула, отвлекаясь от своих картин его экспериментом, танцевала с этим Алькой и как он задирал ей юбку...

"Дурак! Нужно прекратить лезть туда, о чем не имеешь представления."

– Ты опять напился? – спросила Ирина, и он взорвался:

– Да пошла ты!..

И ушел к себе наверх.

– Оль, он же спивается! И сколько можно мне прятаться с детьми? Сам разгуливает, где хочет, а нас не выпускает. Я уже не могу так жить!

Ирина рыдала. Дети смотрели мультики. Ольга молчала, как сфинкс. Пес Гарик посматривал печальными глазами на плачущую Ирину, положив голову на вытянутые передние лапы. Так продолжаться действительно долго не могло.

Ольга поднялась наверх.

– Ты что, к ней ходишь?

– И ты туда же! У вас одно траханье на уме!

– У кого это – у вас?

– У тебя и твоего Сиплярского.

– С чего это он – мой?

– Ну не твой. Слушай, не трогай ты меня!

– Если ты так будешь себя вести, я брошу вас здесь – живите, как хотите, я тоже не железная! Я устала от вашей семейки!

И она заплакала – просто слезы полились, а глаза оставались открытыми.

– Ну и ты туда же!

Он посадил её на диван и обнял за плечи.

– Ты же самая сильная, это Ирина совсем дурой стала, чем больше лет, тем тупее, а ты-то – закаленный кадр.

Он понимал, что несет обидную чепуху, но иначе не умел. Впрочем, на неё действовали его прикосновения, они расслабляли её.

– Афа, все-таки нужно что-то решать, Ирина может сорваться. Ты что, её уже совсем не любишь?

– Да пойми ты, у меня теперь другое видение жизни, и я стал другим (он вдруг осознал, что повторяет слова Елены), любишь – не любишь... Вот пойми – в Москве шум, гам, люди гребут под себя всякую чепуху, ширпотреб, интересы у них – как бы прорваться к благосостоянию, как бы стать побогаче, чтобы другие завидовали. А те, кто завидуют, сидят и шипят от зависти, глядя в телевизор на все это беспрерывное шоу, на блеск и комфорт. Настоящей жизни нет. А вот вчера передавали – альпинисты поднимались два месяца на гору в Гималаях, и капитан умер от истощения. Вот тебе два полюса – дешевая клоунада и самоотверженность ради непонятной никому цели, по понятной только им. И я хочу обрести свою цель, свой смысл. У нас в доме "говорящая бумага", а вам до лампочки – она же не печет блины и не шьет платья от Карден...

– Ты вот о чем... – она печально усмехнулась. – Понимаешь, я её просто боюсь.

– Боишься? – изумился он.

– А ты посмотри на себя. Ты же почти сумасшедший. И потом, вспомни, как экспериментаторы радовались открытию радиоактивности, а потом умирали в мучениях, а что было со многими после посещения всяких культовых или таинственных мест?

– Ты думаешь, что эти бумаги древние?

– А если и нет, то с какой целью они созданы и кем?

– И что теперь, из-за этого страха перед неизведанным мне их теперь выбросить?

– Я боюсь их, – повторила она.

– Но они могут исполнять желания!

– Тем более...

– Ну ты, старуха, даешь! Тогда и жить не стоит, если бояться желаний.

– Может быть и не стоит. Давай не будем, Афа? Ты лучше поговори с Ириной, а потом все вместе соберемся и решим – как нам быть. Ты давно с ней спал?

– Тьфу ты, ну ты! Оказывается я забыл про свой супружеский долг! Ну ты и ляпнула! Я тебя тоже могу спросить: а ты...

– Не нужно, Афа. Я тоже устала.

– Да зашла бы к соседке, она, кстати, рисует картины, поговорили бы, обсудили бы нас, мужиков.

– Дурак ты и ничего не понимаешь.

– Нет, я понимаю! Я понимаю, что я должен дарить свои эмоции тебе, жене, детям, или вот, Гарику, чтобы этому кобелю было хорошо и тепло от моей ласки, чтобы он понимал, что он мне нужен, что я его накормлю, выгуляю и защищу. Все эти собачьи радости теперь не для меня. Я не хочу быть рабом, угождающим эмоциональным потребностям. Хочет разводиться – разведемся! Из-за чего проблемы?! Я что-то ни черта не пойму! Ну, есть потребность в еде – едим, в сексе – занимаемся до изнеможения, внимание оказать пожалуйста, развеселю, вот я – массовик-затейник! Но пойми – есть и иное, чему можно отдаться целиком, что захватывает все существо!.. Есть поиск смысла (он опять поймал себя на этой фразе)!.. Да что там, по-моему, вы просто меня ревнуете к этим бумагам ! А я, между тем, сделал не одно открытие...

– Потом, я устала, – уперлась Ольга. – И мне нужно ехать, у меня встреча. Злой ты какой-то.

И она пошла вниз. Это деланное равнодушие действительно обозлило его.

"Она специально испортила мне настроение, знает, что я теперь не смогу работать."

Он лег и продолжал размышлять: "Ну хоть проблема очерчена. С Ириной поговорить придется. Ольга, по-моему, готова нас отсюда выпереть. Я действительно ни с кем не сплю, а хочу, чтобы меня понимали, чтобы участие принимали. Не выйдет, братец, тут либо гарем, либо семья. Но я действительно остыл к семье – они сами по себе, я сам по себе. Какие-то вредные натуры! Или я их такими делаю? Забирают меня эти листы, засасывают... А вся прежняя жизнь словно куда-то рухнула, мне кажется, я и родился только что. Злой, говорит. Да ни фига я не злой. Просто спешу снять проблему или вопрос и говорю прямо, для ясности... А что это Елена про тайну кричала? И картины у неё конечно..."