355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Игорь Галеев » Лень, алчность и понты » Текст книги (страница 1)
Лень, алчность и понты
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 01:24

Текст книги "Лень, алчность и понты"


Автор книги: Игорь Галеев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Галеев Игорь
Лень, алчность и понты

Игорь ГАЛЕЕВ

ЛЕНЬ, АЛЧНОСТЬ И ПОНТЫ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СУНДУК МЕРТВЕЦА

Глава 1, в которой рассказано, как обедневший

Афанасий Никитин захотел простой жизни,

как он поссорился с женой, как стал невольным

свидетелем убийства и как нашел сокровища и

выкопал их из Земли нашей.

В будний июньский день Афанасий Никитин отправился за город. Поехал он безо всякой цели. Сел на вокзале в электричку и стал смотреть в окно.

Электричка дернулась и покатила. Вокруг были звезды, под вагонами планета Земля, на ней росли деревья и травы, стояли дома, всюду двигались люди, животные и ползали и летали насекомые и птицы. Над Землей клубились тучи и облака, а на Южном и Северном полюсах в воде плавали всяческие куски льда.

Живые организмы добывали себе пищу и поедали её. Одновременно то тут, то там люди убивали друг друга разными способами, хоронили мертвых и рожали новые организмы, называемые младенцами. А звери производили зверенышей.

Афанасий не видел звезд, потому что эту часть Земли осветила звезда Солнце, и создалась иллюзия, будто других звезд вообще нет, но на самом деле они все так же незримо присутствовали во всей своей чудовищной массе, со всеми своими тяжеловесными законами – там, в бесконечном мраке и в таком же бесконечном ослепительном свете...

Афанасий считал себя неудачником. Империя приказала долго жить, когда ему было 28 лет. В тот год он защитил кандидатскую, но ему не нашлось места на кафедре и он попал под сокращение. Вначале это его не смутило. В Москве в те годы только жутко ленивый или слишком принципиальный не смог бы заработать деньги. Перепродавалось все – со стопроцентной прибылью. Покупали любую импортную дрянь, ибо советский народ, этот исторический феноменальный гомункул, наконец получил вожделенную возможность удовлетворять свои бесконечные бытовые потребности.

Вот и Афанасия втянуло в этот купли-продажный водоворот. Жена Ирина сидела с двумя детьми, варила обеды и ужины, обрастала тряпками и бытовыми приборами, а Афанасий таскал баулы и "сливал" вместе с компаньонами товар, купленный в нерушимом имперском Китае.

Денег хватало. Но мало кто из вчерашних "совков" понимал цену денег и вообще – что с ними делать. Прибыль вновь вкладывалась в товар, долларов становилось все больше, товара на рынках также, и новоиспеченные купцы стали "залетать". Привезли на 30 тысяч долларов кофточек, а их на рынках пруд-пруди и по цене, китайской, закупочной. Половина брака. Так почти все эти тридцать тысяч и сгнили в подвале. Занялись сигаретами, приехали на фирму, а там сволочи с автоматами – деньги забрали и на другой день никакой фирмы. Обычные истории.

Было время, когда Афанасий имел на руках 50 тысяч долларов, мог выйти из этого круговорота с ними и хотя бы прожить безбедно несколько лет. Но кто тогда знал цену этим долларам? Была какая-то дьявольская азартная игра в бумажки, в накопление фантиков, а не денег. Тысячи людей имели в руках состояния, и в одно мгновение теряли его – кто вкладывая в банки, кто "залетая" с товаром, кто натыкался на "кидал" или бандитов, кого-то "подставляли" компаньоны. И вновь начинали с нуля, и вновь обогащались и оставались ни с чем, с ностальгией вспоминая о той синице, что в руках трепыхалась.

Постепенно страна наводнилась разнообразным барахлом, не все теперь можно было продать, стихийные рынки прибрали к рукам соотечественники с крепкими мышцами и утвердили свой, "справедливый", порядок. Теперь "купцы" поумнели. А для Афанасия и его компаньонов поезд ушел. Заняли денег, вовремя не вернули и их "поставили на счетчик". Один компаньон бросился в бега, пришлось вдвоем отдуваться, продавать машины, гаражи и возвращаться к разбитому корыту. Компаньон Афанасия запил, отключился от финансовых проблем и в принципе чувствовал себя неплохо, освободившись от назойливого вопроса: что делать с деньгами?

Афанасий попробовал угнаться за товарищем, но его настойчиво рвало, да и семью нужно было кормить, вот он и нанялся продавцом к своему же бывшему продавцу, нагревшемуся на его же миллионах и усердно складывающему рубль к рублю, такому трудоголику, каких и свет не видывал. Время азартных рыночных игроков кануло в Российскую историю. Наступила эпоха жестких счетоводов. На рынках остался особый сорт людей, выносливых и неистребимых, ничего не производящих и не по своей воле вытесненных из привычных жизненных устоев.

Работа на рынке Афанасия достала. Он все чаще вспоминал археологические экспедиции на Алтай и все больше тяготился своим неопределенным положением. Он уже без улыбки смотрел на своих детей, воспринимая их и жену как коварную неизбежность, как ловушку, тупо ограничивающую его свободное существование.

Нет, он никого не винил, разве что человечество в целом – тупоголовое в своей массе, так и не нашедшее более-менее нормального способа общежития. Происходящее в стране он уподоблял войне, такому положению, когда индивидуальные устремления ничего не значат, когда есть только общественная государственная цель – выжить и разгромить. Вот только некого было громить, а нужно только выжить. И большая часть населения страны живет по-собачьи не зная, будут они завтра сыты и куда их погонят. И уже даже самые тупоголовые знали, что страной управляют воры и бандиты.

"Да и пусть бы, – полагал Афанасий, – так везде и всюду. Пусть хоть все украдут, только бы побыстрее".

Да, тяжело жить во времена крушения империи, или как сказал умный китаец – в эпоху великих перемен. Но в том то и дело, что перемены не особо великие, меняется всего лишь шило на мыло, одни бандиты на других, одна бездарность на другую. И все это прекрасно понимают, даже самые тупоголовые.

Афанасий катил в электричке, смотрел на заборы, исписанные клиническими призывами, на загаженные лесочки, на бесконечные убогие гаражи – если центр Москвы – это физиономия, то её железнодорожные окраины задница, а сами вокзалы – жадная зубастая пасть.

Афанасий родился в Москве, он её и любил и ненавидел. Любил, потому что многие места связаны с детскими чувствами, с юношескими устремлениями, со многими лицами и судьбами. Прожиты тысячи всяких дней и вечеров, пережита уйма ощущений. "Ненавидел" не то слово. Можно ли ненавидеть дерево или дом? Хотя, наверное, можно. Ненавидят же люди и самих себя и даже плохую погоду. Он презирал "Москву-столицу", всю её фальшивость, продажность, политическую гниль, паразитическое обжорство...

После финансового краха, он ещё с полгода подстегивал себя призывом: "Нужно что-то делать! Нужно действовать, активничать, приспосабливаться к новым реалиям!" А потом ему стало противно. Вот именно "приспосабливаться" – как какой-то таракан – сегодня дустом, завтра дихлофосом – выживает самый тупой. Столько на Земле было племен и государств, столько разных общественных устройств – такая гигантская почва для осмысления, а тут – стой на рынке в этом людском потоке, давай тряпки, бери деньги, как будто именно для этого ты явился на этот белый свет.

"Бывали времена и похуже", – утешал себя Афанасий, отгоняя мысли о бренности бытия и своей неудачливой судьбе.

Сегодня он поругался с женой, да так, что ему разом захотелось переменить всю свою жизнь, пойти, куда глаза глядят, забраться в какую-нибудь таежную глушь и жить охотой, рыбалкой и хозяйством, без всей этой толчеи и погони за благосостоянием. Или уехать в какую-нибудь экспедицию, ковыряться в земле, чтобы пытаться понять далекое прошлое, и плевать бы по мере возможности на проблемы настоящего.

Афанасий не обратил внимания, что в вагон вошли контролеры. Билет он не купил, и денег на штраф не было. Его вывели в тамбур и долго пугали милицией, пока он не вывернул все карманы. Тогда его высадили на какую-то дачную платформу. Справа от дороги были разбросаны дачные участки, а слева простиралось картофельное поле, окруженное лесом. Афанасий и пошел в этот лес с одним желанием – никого не видеть. Уже темнело, когда он действительно забрел в глухое место – в старый ельник – таинственный в наступающих сумерках.

Нужно было либо возвращаться, либо идти вперед, но эта дилемма решилась вдруг сама собой. Афанасий вышел к небольшому водоему, на берегу которого стоял шалаш. Заглянув вовнутрь, он обнаружил настил из еловых ветвей, старое зимнее пальто и ещё какие-то ветхие тряпки.

"Пусть помучается неизвестностью", – подумал о жене Афанасий, решив переночевать в этом пустынном, как ему казалось, месте.

В шалаше он обнаружил чайник, чай в банке, кружки, соль и сахар, спички и небольшой топорик. Но разжигать костер не стал, а решил осмотреть окрестности и скоро вышел на лесную дорогу.

"Вот по ней завтра и выйду куда-нибудь", – решил он и ещё долго сидел на краю водоема, бросая в него камешки и ни о чем особенном не размышляя.

Скоро совсем стемнело и Афанасий забрался в шалаш. Он долго не мог заснуть, а когда наконец забылся, ему все чудились вздохи и шаги, шарканья и треск. С испугом он просыпался, вслушивался и вновь забывался на короткое время, чтобы увидеть неожиданные загадочные сны. Один из них он запомнил очень отчетливо.

Будто встретился он на берегу этого водоема со всеми теми знакомыми и друзьями, которые уже умерли. И с каждым говорил так, как будто расстался только вчера. Он увидел своего однокурсника, о котором и не вспомнил бы наяву. "Болел долго, – рассмеялся тот, – очень долго, заживо гнил!" И так же весело смеясь, превращался в одну из давних знакомых, с которой Афанасий познавал азы секса. "Пойдем, пойдем," – тянула она его в ельник, и вот уже её тело обнажено, и страстные судороги испытывает Афанасий...

"Проклятая эрекция! – проснувшись, чертыхается он. – Но неужели он и она умерли? Проверить бы".

Так толком и не выспавшись, он выполз из шалаша. Над водою стоял густой туман, вся местность выглядела сиротливой и одинокой. Было так тихо, что и кашлянуть боязно: вдруг эта тишина расколется как огромное запотевшее зеркало?

Афанасий вышел на дорогу и быстро пошел по ней, приготовившись к длительному лесному броску. Каково же было его удивление, когда спустя пять минут он вышел на окраину огромного поля. И тотчас он услышал голоса.

Повинуясь древнему инстинкту, он вновь зашел в лес и стал подкрадываться к говорившим.

Они стояли возле двух роскошных машин. Их было пятеро и одна из них, женщина, говорила властно и сердито:

– Я сказала: обойдите ещё раз! Загляните под каждое дерево. Все проверьте.

– Да мы же все дороги перекрыли, везде наши ребята с вечера стоят, всю ночь дежурили. Чего ты, Сергеевна, мандражируешь? Все будет тип-топ!

Эти слова произнес здоровяк в кожаном плаще, он ещё не договорил "тип-топ", когда Сергеевна разразилась такой жуткой бранью, что Афанасию показалось, что у деревьев листья увяли.

– Полчаса вам даю! – закончила она, – и попробуй, Годик, ещё только открой свою гнилую пасть!

Здоровяк Годик был явно подавлен.

– Извини, – попросил он, – сейчас все сделаем. Ты – туда, ты сюда, а я в ту сторону.

Афанасий понял, что стал свидетелем чего-то скрытного, компания собралась явно крутая, но весь ужас своего положения он осознал, когда увидел, как в руках у Годика очутился широко известный во всем мире автомат господина Калашникова. И с этим автоматом Годик направился в его сторону быстрым и роковым шагом.

"Это конец!" – ясно понял Афанасий.

Бежать было немыслимо, оставалось только лечь под еловую ветвь, опустившуюся к самой земле. Эта ветка и спасла ему жизнь. Впрочем, и Годик не особенно усердствовал – отойдя на невидимое расстояние, он закурил, присел на корточки и стал вымещать свою злость на построении мстительных жестоких планов.

А Афанасий продолжал слушать, но уже не видеть оставшихся у машин.

– Чего ты нервничаешь? Возьми себя в руки, ты же умница.

– Ты думаешь это так легко – в первый раз?

– А я что – не в первый? Ты же знаешь – что они дерьмо!

– Сереженька, я подумала, может обойдемся без этого, или потом я заплачу, другие сделают?

– Ну ты что? Это они нас сделают. Ты же сама все продумала. Они же все на пределе, они только момента ждут!

– Тише ты, меня что-то знобит.

– Возьми вот, глотни, ты же у меня сильная, Леночка, ты сможешь.

– Я смогу, Сережа. Это же как на охоте, и все они звери больные, но хитрые и опасные. Я так тебя люблю, Сережа. Быстрей бы.

– Ты сама им полчаса дала, иди, подождем в машине.

Хлопнула дверца машины. Афанасий боялся дышать. Ужас осознания конца затянулся. Этот Годик будет возвращаться и заглянет под елку, и прострелит ему, Афанасию, череп из автомата этого идиота-господина Калашникова именно его Афанасий ненавидел в эти минуты смиренного ожидания.

"Они ещё любят друг друга, – чуть было не застонал он. – А может быть выйти и сказать – я ничего не знаю, ничего не видел, но слышал, что вы кого-то ищете, любите на здоровье друг друга, природу, зверей и людей, удачи вам и до свидания. Тут они меня и зароют. Но почему? Ведь если они меня убьют, я даже не узнаю – за что?"

Афанасию стало себя очень жаль. И ему вдруг в голову пришла гениальная мысль: мозг человека содержит в себе всю память об истории человечества и, если не о жизни всех и каждого, то об истории возникновения человека и его первых шагах информация есть у всякого. И если снимать слой за слоем, как при раскопках, то откроется величайшая земная тайна, и все станет ясно-ясно, очевидно-преочевидно. Афанасий даже уловил, как нужно снимать слой за слоем, и теперь он глубоко презирал свою депрессию и все банальные проблемы, и деньги, и машины, и дачи, и отели и виллы, всю эту свинскую бузню, опутывающую свободное назначение человеческой жизни.

"Только бы возвратиться, все было бы иначе. Сейчас я словно проснулся и могу многое сделать, мне интересно, я любопытен, я знаю, что делать!" отчаянно кричало его сознание.

В это же время Годик прошел в пяти шагах от него, остановился и тихо свистнул, ему ответили ещё два свистуна, хлопнула дверца.

– Все проверили?

– Все тихо, Сергеевна! – доложил Годик, и Афанасий понял, что на планете Земля ему ещё предстоит пожить энное количество времени.

– Ну, давайте, несите! Сережа, положи автоматы в машину. Лопаты берите.

Афанасий съежился ещё больше: "Неужели они закапывают трупы?"

Да, что-то явно волочили от машин по земле, и, видимо, ямы были вырыты заранее, потому что скоро стало слышно, как работают лопатами, а потом таскали ветки и скрывали ими следы. Афанасий этого уже не слышал. "Есть хочу, яичницу с колбасой. Есть хочу!" – крутилось в его сознании. Он уже знать не хотел, что рядом какие-то ублюдки с оружием кого-то закапывают. Ему очень хотелось, чтобы вся эта история оказалась обычным поганым сном.

Его отрезвили какие-то хлесткие глухие звуки, потом вскрик и какой-то невыносимо ядовитый мат Годика.

– А-а, суки! – рычал тот, – Волки поганые!

– Ну, что же ты! – это голос женщины. – Сережа!

Вновь раздались глухие хлопки: один, через мгновение ещё два, потом Сергей сказал хрипло:

– Готов, скотина!

– Ты уверен? – голос женщины дрожал.

– Помоги мне!

Дальше все происходило без слов, опять что-то таскали, хлопали дверцы, потом одна машина отъехала и как раз в ту сторону, откуда пришел Афанасий.

А он уже понял, что женщина осталась одна, стоит и курит сигарету с ментолом, и тело её дрожит, но постепенно волнение проходит, и она лишь в напряжении ждет возвращения своего любимого Сережи.

"Запомнить номер машины!" – приходит Афанасию неожиданная героическая мысль.

Руки-ноги у него занемели, но морщась от боли он изгибается и приподнимает голову так, чтобы увидеть машину. Но номера не разглядеть это черный "мерседес" с темными стеклами – таких тысячи. Он даже женщину не узнал бы, если бы и встретил. Вот разве голос...

Наконец появляется и Сережа. Они целуются, он в джинсовом костюме светло-синем, немного седины в волосах, хотя, может быть, это уже отблески от солнца, которое показалось над верхушками деревьев – лица не разглядеть, но повадки не жлобские, несколько нервен, движения рук плавные, даже нежные. Подтянут, широколоб, лет сорока пяти.

Все эти особенности и обычности Афанасий отмечал уже в каком-то азарте, понимая, что сейчас все кончится , и эти двое – Сергеевна с Сережей – укатят, а он останется живым и невредимым. И они действительно сели, мужчина перед тем, как закрыть дверцу, похлопал ботинок о ботинок, "мерседес" газанул и сходу рванул вдоль поля.

Афанасий откинулся на спину, и его лицо сморщилось до неузнаваемости , и слезы потекли, а он смеялся и плакал одновременно. "Все будет по другому, – повторял он, – все будет о кей!"

Потом смело вышел на поляну и увидел кучу хвороста. Трава была примята, но кому могло придти в голову, что здесь что-то закапывали?

Он не решился отправиться по дороге вслед за "мерседесом", благоразумно подумав, что какие-нибудь сообщники могут следить ещё какое-то время за этой местностью. Маловероятно, но все же.

Он возвращался знакомым путем к водоему, когда вдруг впереди раздался глухой взрыв. Потрясения продолжались!

И вновь он крался по лесу, пока не увидел черный дым – это горела вторая иномарка, дым поднимался столбом, внутри машины что-то страшно шипело и лопалось. Паленый и тошнотный запах стоял всюду. А у шалаша лежало что-то черное. Афанасий приблизился и увидел труп Годика – в плаще, с окровавленной головой, вяло сжимающий рукой рукоятку автомата господина Калашникова. По-видимому, внутри машины шипели и плавились два тела, и кто теперь не поверит, что здесь произошла банальная бандитская разборка?

К вечеру Афанасий добрался до дома, где его ждали вкусный борщ, котлеты, жена Ирина и Наташка с Катюшкой.

Ночью с Ириной был яростный секс – стрессовые ситуации даром не проходят, хочется вцепиться зубами в эти дармовые ощущения, дабы почувствовать, что ты ещё живой. Такое же бывало у Афанасия с жуткого похмелья – организм хватался за последнюю возможность связаться с биологической жизнью, ибо все остальные желания гасли напрочь.

Заявлять о случившемся Афанасий не стал, и неделю вообще никому ничего не рассказывал. Но потом проболтался за выпивкой своему приятелю Мишке.

– Забудь, Афоня. Тут куча трупов, дело дерзкое, считай, что заново родился. – Мишка имел одноклассников в бандитских кругах, да и сам черти чем занимался. – Больше никому не говори, и туда не ходи.

– А с чего я туда попрусь?

– Ну, тебе же интересно, что они там закопали?

– Трупы, конечно. Чего же еще?

– Ты видел?

– Нет.

– Стали бы они закапывать, если этих подожгли в открытую.

– А что же они закопали?

Мишка пожал плечами:

– А, может, и трупы, или все же что-то ценное. По логике – они из-за этого тех и убили. Может, наркота или оружие, а может и кассу зарыли. Но ты не суйся... один. Хотя, скорее всего, если это что-то ценное, то они уже перепрятали.

– Будут они по десять раз таскать и копать.

– Будут, если того стоит. Место-то помнишь?

Мишка принес карту области, и они приблизительно определили место. Ни водоема, ни полей обозначено не было.

– Подъехать можно отсюда, – показал Мишка. – Но ты не суйся. Интересно, конечно, что там может быть, но больно рискованно.

– Кто не рискует, тот... – ляпнул хмельной Афанасий, и потом долго жалел об этом.

– Лучше иметь геморрой в жопе, чем дырку в черепе, – сказал свою любимую присказку Мишка, но сказал как-то не очень твердо.

И в этот же день Афанасий понял, что лопухнулся. Он ведь практически показал Мишке место – про водоем тот знает, по дороге от водоема минут пять ходьбы, про поле знает, про поляну и кучу хвороста тоже, на карте место обозначили, что ещё надо? Выезжай на место и найдешь. А Мишка своего не упустит – проверит уж точно, несмотря ни на геморрой, ни на дырку в черепе.

И Афанасий быстро снарядился в экспедицию, взял фонарик, веревку, карту, термос с чаем, два столовых ножа, топор, кусачки, молоток, две лопаты, оделся во все дачно-огородное и в пять часов того же дня выкатил из гаража на машине тестя. Ездил он на ней по доверенности – в любое время, у тестя было плохое зрение, и машиной он не пользовался. Да и Афанасий ей пользовался редко – был этот "жигуленок" чиненный-перечиненный, что хоть сейчас его на свалку.

Поплутав у какой-то деревушки, а потом заехав в лесной тупик, Афанасий остановился и задал себе вопрос: "Что я делаю?" И стал размышлять:

"Бандиты убили троих. Возможно закопали ещё нескольких. Даже если там клад, что я с ним буду делать? Хотя деньги не помешали бы, взял бы часть. А если наркотики? Нужно опять закопать или заявить? Менты все купленные, меня потом мигом вычислят и отомстят".

Он решил не связываться. Выбрался на шоссе и направился домой. Но через полкилометра увидел еловый массив и дорожку к нему, петляющую вдоль поля. Руки как-то сами собой повернули руль влево, и Афанасий понял, что это судьба, он уже не сомневался, что это то самое место.

Подъехал к поляне он уже в сумерках, но не притормозил, а лишь отметил взглядом – куча хвороста на месте. У водоема он остановился. Ни сгоревшей машины, ни шалаша. На месте шалаша холодные угли.

"Рвать надо отсюда", – подумал он, вспомнив выпяченные глаза окровавленного Годика. И никак ему не входило в голову: как среди этих невинных лесов и полей, на этой загадочно появившейся во вселенной Земле могут шляться какие-то одетые в шмотки существа и лишать друг друга зверскими способами жизни ради тех же шмоток и тех же килограммов вкусной еды.

"Человек болен, а цивилизация – это смертельная болезнь."

И ему вновь захотелось забраться в глушь, подальше от Москвы, где можно жить обычной земной жизнью.

"Продам квартиру , и будут деньги на переезд и устройство", – думал он, а сам уже предусмотрительно загнал машину за поворот в кусты, вылез и достал из багажника лопату, топор и фонарик.

Теперь он все делал механически: отбросил хворост, увидел чуть осевшую землю, определил квадрат и стал быстро копать, осторожно втыкая лопату в землю.

Солнце уже почти зашло, когда он зацепил что-то лопатой и увидел кусок целлофана. "Трупы!" – ужаснулся он. Ковырнул ещё , и железо лопаты звякнуло обо что-то твердое. Осторожно, снимая слой за слоем и разорвав целлофан, он добрался до этого непонятного "что-то" – и увидел сундук. Настоящий антикварный сундук, окованный железом и с металлической ручкой наверху. Но мало того, рядом с сундуком лопата воткнулась в мягкое, что оказалось большим непромокаемым мешком, черным, как смола.

"Ни дать – ни взять – пиратский клад!" И Афанасий с азартом стал выдергивать мешок. Это ему удалось. В нетерпении он всадил нож в черный бок и распорол его, словно брюхо животного.

Все что угодно он ожидал увидеть, но только не такое: это были аккуратные прямоугольные пачечки долларов, каждая завернута в целлофан. Боясь зажигать фонарик, Афанасий вытащил и распотрошил одну – сто долларовые купюры!

"Сколько же их здесь?!" – он так и не понял – вслух он воскликнул или про себя, но зато понял, что дрожит абсолютно всем телом. В голове у него все поплыло: и деревья, и небо, и темный лес, и яма, и мешок. Он никак не мог сосредоточиться и ничего не предпринимал минуты две. Просто притулился к краю ямы и обессилел.

Но скоро инстинкт будто прошептал где-то внутри его: "сматывайся скорее!" И тогда Афанасий заметался: он выдернул из ямы мешок и помчался с ним к машине, не чувствуя тяжести, закинул свою находку на заднее сиденье, схватил кусачки и молоток и снова к яме. На земле он увидел несколько выпавших из мешка пачек, но решил их подобрать позже. Он сразу осознал, что сундук одному ему не извлечь, и что лучше его вскрыть в яме. Там и колотил он по нему, что есть мочи, прямо по крышке и железу. Но это была бесконечная затея – вещь оказалась добротной и не помогал даже топор.

Тогда он снова принялся копать, временами останавливаясь и вслушиваясь в наступившую темноту.

С одного боку обнаружился висячий замок, кусачками замочные петли было взять нельзя, и тогда вновь застучал топор, высекая из железа искры. Афанасий совершенно ополоумел, во что бы то ни стало решив добиться своего. Первобытный варвар и вандал проснулись в нем и завладели его воспаленным сознанием. Им было начихать, что звуки далеко разносятся, что сундук антикварная редкость, что в любой момент у ямы может появиться кто угодно и запросто проломит голову. Одна лишь цель – добраться и заполучить – двигала варваром и вандалом. Они, словно два черта, прыгали и плясали внутри Афанасия, так же страстно и безумно, как тысячелетиями они громили и заполучали города и их богатства. И ни одна здравая мысль не шептала уже внутри его: беги, Афанасий, на твой век и того хватит. Он бы лучше все отдал, чем не добрался до содержимого сундука.

И добрался. Правда, сильно поранил палец, так что все заляпал кровью, и, когда открыл крышку, то был дико разочарован – ибо сверху лежали какие-то свитки, футляры, какие-то папки и просто листы. Но зато на самом дне – мешочки с чем-то тяжеленьким. В одних оказалось золото – песок и самородочки, в других алмазы. Эти мешочки, завернув в целлофан, и подхватил Афанасий, потащил к машине, и только тут почувствовал, что кровь хлещет из раны.

Какой-то тряпкой он долго пытался сделать повязку. Весь в грязи, в крови, он повторял про себя, что все будет тип-топ, что все пустяки и нужно лишь быстрее смотаться с этого чудесного "пиратского" места. Кровь остановилась сама собой, Афанасий побросал мешочки на переднее сиденье и сел в машину.

Почти мгновенно в его голове родился план: ехать с таким грузом в город нельзя, вдруг остановят, нужно все перепрятать, уже темно, лучше это сделать у водоема.

Так он и сделал. Несмотря на темень, ушел подальше от пруда в лес и закопал добычу, припорошил листвой следы и настрогал на деревьях маленькие отметины. У водоема отмылся, покурил, борясь с желанием пересчитать содержимое двух пачек, что оставил при себе. Он как-то перестал бояться, налился эдакой значимостью, почувствовал себя содержательным и достойным всего, что сумел совершить в этот вечер.

Он вспомнил, о забытых у ямы фонарике и инструментах, да и в принципе, решил забрать бумаги, что лежали в сундуке – может, они ценные – чего им пропадать. Ему почему-то казалось, что за сундуком никто никогда не вернется – будто он действительно открыл клад каких-нибудь давно повешенных на реях пиратов. Совершенно открыто он притормозил у ямы, перегрузил в салон бумаги и футляры и стал засыпать пустой сундук землей. На это ушло не так уж много времени, и скоро он уже выбирался на большую дорогу.

Подъехал он к повороту в тот момент, когда сюда же подкатил черный "мерседес" с тонированными стеклами. Афанасий ещё подождал, когда тот проскочит, но "мерседес" притормозил и обозначил правый поворот.

"Вот те на! – обожгло Афанасия. – Неужели они?!"

"Мерседес" был черен и казался пустым. Афанасий нажал на газ и быстро выскочил на асфальт. "Гони!" – закричал ему животный страх, и правая нога до предела вдавила педаль.

В зеркальце он увидел, как "мерседес" скатился с шоссе и провалился во мглу.

Нужно было срочно свернуть, совершенно понятно, что его спокойно догонят, когда обнаружат, что клад был вырыт. Увидят следы от машины, комья земли... "А где фонарик?! А я же не подобрал выпавшие пачки! Ах, придурок! А где топор?! Они могли запомнить номер машины!"

Афанасию стало плохо, в груди так сдавило, что он физически ощутил, как от этого давления вот-вот и лопнет сердце.

Спасти его мог только перекресток. В Подмосковье столько дорог, а здесь как назло ни одной. Да ещё колымага еле тащится и не дай бог развалится от перегрузки. Афанасий выжал все, что мог.

Ну, вот и развилка. Он сходу ушел вправо, перескочил мост и скоро выехал в какой-то "спальный" район, где влился в поток машин, покружил вокруг домов и сориентировавшись стал пробираться к дому.

Развилка его спасла. Потому как через минуты три после Афанасия через неё со страшной скоростью пронесся черный "мерседес", словно голодный хищник он мчался на Москву за своей упущенной добычей.

Глава вторая, повествующая о грандиозной

Луже, о любви Сергея Яковлевича и Елены,

об их злоключениях, о болтливом Михаиле

и о продолжающихся поисках клада.

Кто не был в Москве на стадионе "Лужники" в конце ХХ века, тот не в состоянии понять , какие перемены, какую революцию заполучила Россия.

На территории спортивного комплекса "Лужники" была открыта оптовая ярмарка, куда со всей страны съезжались за товаром мелкие торговцы – все эти обалдевшие от перемен тетки и дядьки, молодые и старики. То было поистине вавилонское столпотворение! Свободный рыночный хаос!

Наверное, сотню раз на Луже (как именовали этот рынок торговцы и покупатели) менялись порядки, формы торговли и методы взаимоотношений хозяев и торговцев рынка, пока, наконец, Лужа не превратилась в государство в государстве – со своими жесткими законами, со своей системой круговорота денег, со своей управленческой верхушкой и даже со своей армией.

Немало крови и слез было пролито, немало судеб перемолото, немало денег потрачено для того, чтобы появилось это новое государство.

Создатели его в тени, у них много имен, а если и есть одно-два лидирующих имени, то и они никогда не расскажут, какими методами строилось это богатейшее государство.

Никакие депутаты, никакой президент или даже сам городской голова не властны закрыть это чудо-чудное, диво-дивное.

Какая там демократия, какой правопорядок, какой закон, какие налоги деньги! – вот что производит это государство и чем оно покупает всех и вся.

Трудно представить – сколько жадных ртов насосалось от этой бесконечно дойной коровы. Если собрать все прибыльные деньги, то спортивный комплекс целиком можно было вымостить булыжниками из чистого золота и ещё бы осталось для золочения памятника некоему Ильичу, что взирает со своего постамента на людскую толчею, на мелкие радости и трагедии этих разноликих масс, совершающих перед ним глумливое действо.

"Когда-нибудь и этот Вавилон станет историей, и историки будут копаться в воспоминаниях очевидцев, создавая ещё одну главу для эпопеи "Москва и москвичи", а обо мне и не упомянут", – подумал Сергей Яковлевич Кандыбов, называемый своими ребятами ласково – Дыба.

Да и что ему там делать – в истории? Есть власть открытая, что всего лишь верхняя часть пирога власти, а есть самая сладкая, тайная, о коей история лишь догадывается. Весь мир знает Майкла Джексона – эту живую заводную игрушку, и что? – ну, войдет он в историю поющих клоунов, как Буратино в сознание малышей, – такая история смешна для Сергея Яковлевича. С некоторых пор он знает и другие истории, где власть может быть истинной, а не бутафорной.

Кандыбова можно было бы назвать бандитом, если бы это понятие в последние времена не претерпело трансформацию. Бандит – это член банды, которая занимается антизаконными делами, совершает преступления. Сергей Яковлевич свое отсидел, за мошенничество, семь лет. Потом работал начальником производства на мебельной фабрике. А когда империя рухнула, ушел в бизнес – торговал автоматами, стал контролировать территорию, подобралась команда, группировка, как говорится. Потом начали вклиниваться в Лужу, претендовать на долю, пришлось и кулаками работать и пострелять, пока не утвердились. Отвоевали кусок , и побежал ручеек денежек, и все довольны, если не считать мелких разборок с соседями по пирогу.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю