Текст книги "Зимние солдаты"

Автор книги: Игорь Зотиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Открытие Великой Страны

Почти две недели ехали мы в эвакуацию. В первую ночь наш поезд, оказывается, шел на север, и утром мы высадились в маленьком городке, на станции, от которой шла покрытая булыжником дорога куда-то вниз, к далекой и показавшейся мне огромной реке. Оказалось, что городок называется Кинешмой, а река Волгой. Мы беспомощно собрались в одну большую толпу, не зная, что делать дальше. Пришел какой-то начальник и сказал, что есть кипяток и каждому выдадут миску каши и кусок черного хлеба. А когда мы поели, нам показали на маленькое, издалека похожее на лодку суденышко внизу, на реке, и сказали что это баржа, большая баржа, и мы должны идти туда. Дальше мы поплывем вниз по Волге на этой барже. Жители городка участливо расспрашивали, как нас бомбили по дороге, но я ничего не знал, бомбежку я проспал.

Мама, порывшись в кошельке, наняла женщину с ручной тележкой на больших деревянных колесах, куда поместились и мы – мама, брат и я, и весь наш багаж. Придерживая тележку, чтобы она не разогналась, мы двинулись вниз.

Оказалось, что спуск был очень длинным, а баржа огромной. Нам пришлось еще целый день ждать прибытия других поездов, заполненных такими же беженцами, как и мы. Все было для меня необыкновенно интересным. Я впервые вдруг почувствовал, что существует другая, огромная жизнь вокруг, и она впустила меня к себе.

К вечеру откуда-то подошел маленький буксир и медленно потащил нашу баржу по реке. Новое слово появилось в нашем лексиконе – Горький. Все говорили друг другу, что баржу привезут сначала в город Горький, в порт, а уж оттуда распределят кого куда. Только там мы узнаем конечную цель нашего пути. Кто-то поплывет дальше вниз до Сталинграда, а может, даже и до Астрахани. А некоторых повезут вверх по реке Каме, в Башкирию и даже дальше, в предгорья Урала. И все водой, водой.

Никогда я и представить себе не мог, как велика моя страна, и даже растерялся. Мне было все равно куда плыть. Я уже не боялся за будущее, о котором так беспокоилась мама. Ведь везде, быстро или с опозданием, нам откуда-то привозили по куску черного хлеба, и иногда горячие щи или кашу, не требуя ничего взамен. И чувствовалось, что народ жил как-то неспешно, по сравнению с Москвой.

Я жил молчаливой, интенсивнейшей жизнью, впитывая и нижегородский кремль, и огромную Волгу, и не умещающиеся в голове дали. Впервые, мне кажется, я становился по-настоящему русским.

Наша судьба была плыть вверх по Каме, и опять мы, привычно теперь, перетащили свои вещи с пристани, где жили уже сутки, на пароход и снова поплыли между водой и небом.

Удивительно, что мне ни разу не вспомнился, не пришел на ум тот мой знакомый с других планет, в круглом марсианском шлеме с выпученными глазами стрекозы. Ему бы было где порезвиться, но огромное небо над нами за все эти недели было чисто, пустынно. Ни одного самолета. Даже звука аэроплана не было слышно. Казалось, в этой стране их еще не существовало.

Думал ли я в это время о будущем? Наверное, нет. Настоящее было слишком большим и, казалось, будет длиться вечно. Но пришел день, когда нам сказали, что группа Политехнического музея намечена к размещению в Николо-Березовском районе, через два часа будет пристань Николо-Березовки, и все, кого это касается, должны приготовиться к высадке. Никто из нас не слышал раньше такого названия.

И вот внезапно пароход, который почти стал нашим домом, оказался чужим и даже не очень большим. А мы, люди, одетые в необычно яркую для этих мест одежду, иначе говоря, приезжие, стояли со своими вещами, скучившись, с одной стороны, а с другой была длинная вереница телег с лошадьми и возницами. И одна за другой телеги, как такси на вокзале, подкатывали к нам; лихие возницы, одетые в блеклые лохмотья и лапти, какие я видел до этого лишь на картинках, выкрикивали: «Деревня Родное! Мы готовы взять три семьи с детьми!» Село Касево… Деревня Марьино… Никто не знал, что такое Родное, где деревня Марьино… Куда соглашаться ехать?.. Возникла заминка, и тут же ей воспользовались те, кто оказался смелее и активнее других. Какие-то женщины договаривались о чем-то и тащили вещи к задним телегам.

Техника в Антарктиде. Бочки с горючим занесены снегом

– Эти наверняка останутся здесь, в райцентре… – сказал кто-то.

Мы с мамой стояли сзади почему-то. (Мне кажется, что всю оставшуюся жизнь я, да и мои дети в таких ситуациях почему-то оказывались сзади.) Смотрели, как будто со стороны, как часть нашей группы ориентировалась со знанием дела. Они или их представители, военного типа мужчины, сходу выбирали какие-то известные уже им телеги, которые ехали, оказалось, недалеко, фактически в пределах этого поселка. Как правило, это были группы из жен офицеров московских штабов, которых мы легко узнавали, потому что они все носили новенькие изящные кожаные сапожки, выданные, по-видимому, со складов армии перед отправкой. Они были гораздо более организованны, и их сопровождали настоящие кадровые офицеры. Николо-Березовка была районным центром и самым крупным населенным пунктом в округе.

Мама пыталась узнать, где есть школа, где есть больница, но всем было не до нее. Как-то незаметно все, кто так дружно ехал эти две недели, испарились, даже не попрощавшись друг с другом, и мы остались одни. Но и телега оставалась одна.

– В деревню Марьино… – крикнул возница.

– А где это? – смогла лишь спросить мама, глотая слезы.

– Недалеко. Всего десять километров отсюда.

– У меня дети, им бы лучше, где школа есть…

– У нас тоже дети. Ходят в школу в Касево. Это село всего в двух километрах от нас.

Спрашивать дальше было бесполезно. Мы погрузили вещи, лошадь тронулась шагом, а мы и возница пошли пешком, держась за края телеги, чтобы не отставать.

В деревне Марьино

В какой-то степени нам повезло с Марьином. Наш возница, Иван Кыштымов, предложил нам остановиться и жить в его избе, где он жил с женой и двумя мальчиками года на два младше нас с братом. И хозяева сделали так, что жить у них нам было легко. Кроме того, у них была корова, куры, и поэтому мы опивались молоком и иногда делали себе яичницу.

Собственно, первое время в доме почти всегда никого не было. Дети хозяев днем находились у их бабушки в той же деревне, сами хозяева целый день в поле.

Маму сразу приняли на работу учителем, даже завучем в село Касево, в ту школу, о которой говорил хозяин, и она целые дни проводила там. Ведь многие учителя ушли на войну, а ремонт перед новым учебным годом делать надо. И мама так рьяно взялась за дело, что когда поздней осенью ушел в армию директор школы, мама заняла его место. Для нас это было особенно важно, потому что вместе с должностью директора ей полагалась и прекрасная двухкомнатная квартира при школе, куда мы сразу и переехали, поблагодарив Кыштымовых за гостеприимство в трудное для нас время. К сожалению, я жил в этой прекрасной теплой квартире очень недолго. Ведь зимами мне надо было учиться в девятом и десятом классах. Для этого каждую зиму надо было жить в Николо-Березовке, снимая там угол. Приходил я домой в Касево лишь на выходные. А летом я работал трактористом и со своей тракторной бригадой жил в тракторных станах, путешествующих по всему району.

Но вначале маме не ясно было, что делать с детьми в Марьино. И тут наша хозяйка сказала нам, что на днях они с хозяином и еще полдеревни с ребятами моего возраста и даже моложе едут на две недели на дальние заливные луга колхоза на берегу Камы убирать сено. Она предложила взять меня с собой, чтобы я там научился чему-нибудь полезному по хозяйству, да и заработал что-нибудь.

Конечно, была у меня одна проблема, последствия менингита – то нельзя, другое, – но я так просил, обещал не быть на солнце и всегда носить широкополую шляпу… И хозяева утверждали, что работа не будет тяжелой. Кроме того, и тяжелую дорогу из Москвы в Марьино я перенес вполне благополучно. И мама отпустила меня.

«…Висеть тебе на веревке…»

На другой же день, забыв обо всех своих болезнях и слабом здоровье, я отправился с колхозниками той деревни, куда нас поселили, на уборку сена на дальние луга. Вернулся же в новый дом через две недели другим человеком. Время слабого здоровья навсегда ушло в прошлое.

Может, я и остался бы работать в колхозе, но ведь я же считал себя будущим инженером, а рядом была машинно-тракторная станция, МТС, как называлась она тогда. Я пошел в МТС и сказал, что хочу работать с машинами. Узнав, что я окончил восемь классов – огромное по тем временам для того места образование, – мне предложили стать учетчиком тракторной бригады: измерять каждый день, сколько гектаров вспахали или убрали трактора, вовремя выписывать, получать и привозить к машинам горючее и масло.

Для этого у меня была телега с лошадью и возчик – крепкий старик с бородой клином, как у кулаков в кинофильмах про вредителей. Много часов провели мы с ним вдвоем, с глазу на глаз, сидя на соломе у края телеги, которую не спеша везла по пустынной дороге наша лошадь.

– Да, товарищ москвич-комсомолец, скоро кончится советская власть, придет немец, и висеть тебе на веревке. Кххх! Не страшно? – участливо говорил «вредитель».

Но большей частью старик рассказывал просто о житье в их деревне или расспрашивал про Москву. Однажды он узнал, что у нас дома сохранился еще от Москвы сахар, и начал просить, чтобы я принес ему хотя бы кусочек для внуков. И я узнал, что никто в их деревне ни разу не видел сахара со времен победы советской власти над нэпом… Вот так мы и возили бочки с керосином и соляркой в полевой стан тракторной бригады всю первую военную осень.

Старик и я стали постепенно друзьями, много я от него узнал. Узнал со стыдом, что я «барчонок, живущий, как и его мать, и все городские, за счет соков крестьянина», – в этом был убежден старик. Узнал, что в лесах окрестных там и сям «водятся дезертиры» и что есть места, куда местные жители носят и прячут хлеб и картошку, чтобы эти «несчастные люди», так называл их дед, могли бы утолить свой голод. Иногда старик останавливал телегу в лесу и уходил туда с мешком картошки, а обратно возвращался с пустым мешком.

Все это было так необычно для меня, ведь когда я ночевал дома, то слышал от мамы другие речи. Что собирается новая облава на проклятых дезертиров, и она, как активистка и член партии, тоже пойдет в цепь этой облавы. Что у некоторых будет оружие, и разрешено в дезертиров стрелять. Я слушал и молчал. Я никогда почему-то не рассказывал никому, о чем мы беседовали с моим стариком, возчиком-«вредителем». Я как-то интуитивно почувствовал вдруг, что хотя мама права, но прав, по-своему, и старик. И я прав, не рассказывая о наших с ним разговорах. У каждого из нас своя правда.

Учусь жизни

После окончания осенних полевых работ трактора вернулись на широкий двор Касевской МТС для зимнего ремонта, но я не вернулся пожить в нашей прекрасной квартирке при школе, которая была в том же селе, что и МТС. Мама сказала, что в селе Николо-Березовка, в десяти километрах от нас, в нашем райцентре на берегу Камы, куда нас привез пароход, казалось, вечность назад, работает школа-десятилетка, и я должен попытаться на зиму пойти туда и учиться в девятом классе. Конечно, я с радостью принял эту весть. Ведь до этого я думал, что в войну, да еще в эвакуации все должны работать. Да и все мои новые знакомые трактористы, рабочие МТС и молодые колхозники моего возраста, с которыми я общался последние месяцы, даже и не думали об учебе.

Но мама нашла время, достала телегу, и мы поехали в Николо-Березовку, и меня приняли в девятый класс. Мама нашла мне недалеко от школы угол, то есть кровать и место за столом в избе одинокой женщины, муж которой ушел на войну. На телеге мы сразу поехали со всеми нехитрыми моими вещами и продуктами: ведром картошки, парой буханок черного хлеба и куском деревенского касевского сала. Я остался в моем новом домике, и на другой день пошел в школу.

Хозяйка дома была еще молодая и, на мой взгляд, очень красивая женщина. Когда мы оставались с ней долгими зимними вечерами, одни в полутьме нашего жилища (электричество обычно не работало), я ужасно стеснялся нашего одиночества вдвоем. Я не находил в себе сил говорить с ней ни о чем, кроме самого необходимого, а она тоже в основном молчала. И в то же время какие-то смутные желания, фантазии, переполняли меня, когда, уже лежа в постели, я слушал, как она гасит керосиновую лампу, раздевается в тишине и темноте дома, шурша юбками и рубашкой, а потом легко забирается на печку, где она обычно спала. Особенно волновал меня момент, когда мне надо было ночью встать и выйти из избы в заднюю, черную и холодную ее часть, чтобы справить нужду. Когда я возвращался ощупью обратно в тепло избы, волна запахов охватывала меня, и главным из них был какой-то чистый и волнующий запах ее одежд. Ведь она складывала их все на лавке у входа, перед тем как забраться на печку. Да и лаз на печку, где она лежала неподвижно, а иногда и шевелилась молчаливо, возможно без сна, был совсем рядом, прямо над лавкой. Может, этот запах шел от нее самой? Но ни разу у меня не хватило духа, спросить ее хотя бы шепотом, спит ли она, и если нет – почему.

Разве может мальчик задавать такие вопросы почти незнакомой женщине в середине зимней ночи в темноте дома, где их только двое и от его руки до ее одинокой постели всего метр темноты? А ее муж в это время, возможно, в бою далеко-далеко? Ее можно нечаянно разбудить, и она испугается. И даже если она не спит, она может неправильно понять вопрос и обидеться, оскорбиться. И я, затаив дыхание, ощупью пробирался к своему узкому холодному топчану, на котором спал.

Я прожил у этой хозяйки две зимы, но, по-моему, мы ни разу не поговорили ни о чем. Только короткие вопросы по делу и такие же короткие ответы, и я не помню даже, как ее звали. Вообще, вопрос, как вести себя в подобной ситуации, возникал у меня и потом не раз. Я помню каждый такой случай до сих пор, а мне уже за восемьдесят. Но я отвлекся.

Итак, я начал учиться в селе в десяти километрах от дома. Расстояние небольшое, но добираться домой можно было только пешком по хорошо накатанной санями, но проселочной дороге. Первая, более близкая к Каме, половина пути в Касево проходила через густой широколиственный лес, полоса которого тянулась вдоль Камы на десятки и десятки километров. На этой части дороги зимой не было заносов, и даже ночью нельзя было сбиться с пути. Но зато здесь, особенно зимней ночью, путником овладевал страх из-за волков, которые, казалось, следили за тобой из-за каждого дерева. Правда, я всегда мог подбежать к подходящему дереву и залезть на него в случае опасности. Ведь я знал, что волков здесь много. Когда мы ездили на телеге с моим стариком-возницей осенними ночами по пустынным дорогам, следуя за своими тракторами, он всегда брал с собой вилы. Старался взять вилы и для меня, чтобы вместе обороняться от возможного нападения волков. Он учил меня, как объезжать опасные лога и следить за поведением лошади, которая чувствует близость волка, если он рядом. Лошадь может понести, опрокинув телегу и сбросив с нее ездока, если тот не подготовится к такому развитию событий.

Вторая часть дороги домой, в Касево, шла холмистыми полями. Я любил ее больше, потому что здесь волков можно было даже в темноте увидеть издалека по горящим глазам, как рассказывали, и услышать задолго их вой. Мне говорили, что они не нападают, если предварительно не собьются в стаю и не повоют. И мне казалось, я иногда слышал их вой. Плохо в поле было лишь то, что дорога там зимой во время сильных снегопадов иногда совсем пропадала, и можно было сбиться с нее. Конечно, дорогу в эти периоды кто-то помечал воткнутыми в снег еловыми ветками, но они стояли не часто и, кроме того, часть из них была под сугробами. В темноте у одинокого мальчика в телогрейке и новых лаптях иногда возникало чувство, что он сбился с дороги. Мне всегда приходилось ходить этим путем в сумерках или темноте, потому что я выходил в путь после уроков и дома старался побыть подольше, а светлое время суток зимой короткое. Но желание сходить домой на выходной было так велико, что я шел, не упуская ни одной возможности. Каждый субботний вечер я был на тропе. Кроме того, такие походы и необходимы были, чтобы забрать из дома очередную недельную порцию еды.

Случались, правда, во время таких переходов и приятные неожиданности. Иногда меня подвозили на своих санях-розвальнях их возницы, а однажды, километрах в двух от Касева, я нашел на пустынной дороге, прямо на снегу, два больших мешка из рогожи, полных прекрасных кочанов свежей капусты. Я постоял около них, подумал. По-видимому, они упали с воза совсем недавно, не успели замерзнуть, несмотря на мороз. И воз этот двигался в том же направлении, что и я, потому что я не видел встречных саней. И я решил, что могу взять с собой эти мешки, ведь иначе капуста все равно замерзнет. А если хозяева заметят пропажу вовремя и вернутся, они встретят меня на пути, и я им отдам ее.

Долго-долго тащил я свою добычу, застенчиво надеясь, что хозяин за ней не вернется. Сначала волоком тащил метров на сто один мешок, потом возвращался за вторым и так, уже глубокой ночью и вконец обессилев, я дотащил оба мешка до дома.

Описание этого случая напомнило о том, что жить мне в Николо-Березовке приходилось почти впроголодь. Количество и качество еды, которую я брал с собой из дома в Касеве, всегда оставляло желать лучшего. И это было не оттого, что у нас в доме в Касеве нечего было есть. За мою работу учетчиком тракторной бригады я неожиданно для себя получил бумагу из одного колхоза, расположенного километрах в пятнадцати от нас, о том, что мне полагается приехать туда на склад и получить четыреста килограммов заработанного зерна. Четыреста! Это шесть мешков! Только тогда я поверил тому, что мне говорили трактористы: даже если колхозники в колхозе не получат на трудодень ничего, трактористы и учетчики тракторных бригад обязательно заработают не менее трех килограммов зерна на каждый трудодень. Я взял через сельсовет нашего Касева лошадь с телегой, и мы всей семьей – мама, братишка и я – поехали туда. Обратно двигались медленно, лошади было трудно, и на телеге ехал только младший брат. А мы с мамой шли быстрым зигзагом по обочине, собирая поспевшие к этому времени красные плоды шиповника. Мама радовалась большому его урожаю, говорила, что теперь у нас есть хлеб и, можно надеяться, что мы избежим голода зимой и весной, до следующего урожая. Нужно еще собрать и насушить достаточное количество шиповника, в котором много витаминов, и тогда, может быть, мы проживем это время без болезней.

Постоянное чувство, что существует нехватка продовольствия в семье и старший, наиболее сильный, должен отдавать часть своей доли более слабым, существовало в нашей семье всегда, сколько я помнил жизнь в Москве. Когда, например, в ужин вся семья садилась за стол и Бабуся подавала нам всем тарелки со щами, в каждой из которых плавал кусочек мяса, папа доставал свой кусочек и говорил, что не хочет мяса и его должны съесть дети. То же самое происходило и с котлетками из второго блюда. А от сладкого десерта папа отказывался, передавая маме. По-видимому, это же чувство старшего, самого сильного, кому положено отдать свой кусок более слабым, проснулось в это время у меня. И когда мама накладывала мне в вещевой мешок побольше продуктов в дорогу, я отказывался и выкладывал их небрежно обратно, чтобы мама и брат ели их сами. Я твердо знал, что того, что оставляю себе на Николо-Березовку, будет мне лишь впроголодь. Но этот отказ был не в тягость – он словно впитан мной с молоком матери.

Пришли на отдых солдаты

В самом начале 1942 года распространился слух, что к нам в район, более того, в наше село прибудет скоро на отдых одна из частей Красной армии. И вот в один из очень холодных дней января, в воскресенье, поэтому я был дома, пришло радостное известие: «Идут! Идут!». И жители села, несмотря на мороз, выскочили на улицу, побежали навстречу по узкой санной колее за околицей. Село стояло на холме, и нам сверху хорошо было видно, что делается в открытом поле там, внизу. А внизу, всего в полукилометре от села, начиналась почти черная на фоне снега полоса неширокой, человека по три в ряд, непрерывной колонны людей, тянувшейся дальше по полю до самого горизонта, темнея и извиваясь, согласно поворотам дороги. Время шло, а люди почти не приближались. По-видимому, они шли очень медленно, устало. Ведь от ближайшей железнодорожной станции, откуда они, наверное, шли, километров восемнадцать. Все побежали навстречу, а потом замерли.

Спотыкаясь, скользя, поддерживая друг друга, шли по дороге изможденные люди в коротких, неровно, по-видимому, своими руками обрезанных шинелях. Странно для нас выглядели на их головах вывернутые так, чтобы закрыть уши, летние пилотки с красными звездочками, поверх которых на манер старушечьих головных платков были накручены куски шинелей, с торчащей из-под них соломой. На ногах у этих людей были ботинки с обмотками. Но у многих ботинок не было видно. Вместо них уродливо расширялись к низу какие-то то ли мешки, то ли превращенные в мешки обрывки шинелей или портянок, подвязанные у колен и со всех сторон веревочками. И опять отовсюду вылезала подоткнутая для тепла солома. Также выглядели и руки…

Раньше я видел фотографии таких людей в газетах. Но то были пленные полузамерзшие немцы, захваченные под Москвой. И еще раньше я видел таких людей на картинах, показывающих зимнее отступление французской армии в 1812 году…

Вдоль колонны взад и вперед гарцевали на лошадях несколько командиров в овчинных полушубках и меховых зимних шапках. «Вперед! Вперед! Не отставать!» – подгоняли они красноармейцев (слово «солдат» стало широко употребляться по крайней мере на год позже).

Вид на тягачи с прицепом с самолета АН-2

Правда, приход армии в наше село оказался сопряжен с трудностями и потерями, некоторые из которых были невосполнимы. Так, расположившись в избах, солдаты захотели натопить получше печи и отправились за дровами. Ведь лес был недалеко. Но они не пошли в лес, а начали пилить огромные деревья аллеи, которая была посажена еще помещиками почти сто лет назад и являлась гордостью села. Прошло много времени, прежде чем уничтожение этой аллеи прекратилось. Местные жители, женщины и старики, у которых, почти у всех, сыновья или мужья тоже были где-то в армии и тоже, наверное, страдали, может быть, так же, никому не жаловались, жалели солдат.

В марте 1942 года мне исполнилось шестнадцать лет, и я, получив паспорт и имя Игорь, превращался из мальчика в юношу и должен был встать на учет в районном военкомате как допризывник. И тут я сделал важное дело по совету мамы. Когда на медицинской комиссии, которую я проходил для постановки на учет, меня спросили о перенесенных болезнях, я не сказал о менингите, хотя имел в кармане все бумаги об этом, на случай, если обман обнаружится. Но врачи ничего не заметили. Я был признан годным к строевой без всяких ограничений и со временем получил чистый военный билет. Позже он открыл мне дорогу в парашютную и летную школы, а главное, в Антарктиду.