Текст книги "Ватага Василия Сталина"

Автор книги: Игорь Маринов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

ВЕРСИЯ ПЯТАЯ И ШЕСТАЯ

В сущности говоря, полковник Василенко не стал даже сообщать их подробности, ограничившись замечанием, что пятая и шестая версии гибели самолета СИ-47 в аэропорту Кольцово сводятся к гипнотическому просчету всех возможных в той ситуации погрешностей или ошибок в действиях пилотов, которые могут быть вполне внятны лишь компетентному кругу профессионалов. На этом он и закончил свой доклад о причинах катастрофы.

В поминальном списке осталось еще четыре фамилии.

Н. Пучков: За мной прислали машину, привезли на «Сокол», там был штаб Василия Сталина. В комнате увидел Шувалова, Стриганова, Афонькина, Чаплинского, еще кого-то, собрали всех, кто оставался в Москве, даже тех, кто кончил или собирался кончить играть. Василий Сталин был черен, он рыдал. «Ребята разбились...» Нам всем было приказано тут же выехать на поезде в Челябинск. Календарные игры чемпионата продолжались. В Свердловске пошли в ангар, где они лежали. Были все, родители, жены. Приехали из Москвы Анатолий Тарасов, Владимир Никаноров, Михаил Орехов – цеэсковцы... Земля, все перемешано, тела просеяны металлом. Блеснул новенький погон майорский – Бориса Бочарникова, звание только-только присвоили...

...Борису Бочарникову шел 31-й год, в этом турне предполагалось, что он будет и капитаном, и играющим тренером команды. Бочарников считался одним из самых опытных защитников советского хоккея, к тому времени он уже полтора года выступал за ВВС, сменив бело-голубую динамовскую форму на желто-полосатую команды летчиков. Это был лихой хоккеист, плотный, уверенный, крепко стоящий на коньках: он, пожалуй, был наделен всеми качествами классного защитника, кроме выдержки и терпения. Бочарников часто увлекался нападением, а потому не всегда успевал вовремя возвращаться. Тем не менее именно ему поручалась опека наиболее опасных форвардов.

Участником Великой Отечественной был нападающий Василий Володин, родом из Свердловска, начинал играть в футбол, потом в русский хоккей на «Уралмаше». Сведений о нем немного, говорили, будто он не вполне удовлетворял тренеров и ему решили дать последний шанс – сыграть в родном Свердловске...

Другой нападающий Александр Моисеев пользовался большей известностью, играл уже четыре сезона за ВВС, забросил 39 шайб.

Маститым хоккеистом слыл левый крайний нападающий Юрий Жибуртович, он учился на третьем курсе Военно-воздушной академии имени Жуковского, имел звание капитана, было ему 29 лет, подумывал уже об окончании спортивной карьеры. Жибуртович получил хорошую хоккейную школу, действовал грамотно, с выдумкой, обладал сильным броском, за три сезона, проведенных в ВВС, забросил 22 шайбы. Потом кто-то вспоминал, что он, по обыкновению запаздывая, к Центральному аэродрому припустил бегом...

Вот они и все – команда летчиков ВВС.

В. Шувалов: Погибших было 19 человек, но останки положили в 20 наглухо закрытых потом гробов, поставили их на 10 студебеккеров, захоронили. Теперь там, близ аэродрома Кольцово, обелиск. Когда приходилось бывать в Свердловске, мы всегда приносили туда цветы. Вспоминаю, какой ужас пережили мои родители. Ведь они думали, будто я разбился вместе с командой, были убеждены в этом. Не верили телеграммам, которые я слал из Москвы. Пока не увидели на перроне вокзала в Челябинске, пока не пощупали руками – цел, невредим, жив! – все не верили. И не мудрено: никаких официальных сообщений ведь так и не последовало, имена так и не были названы. Теперь же, кто помнит о них, наших товарищах, память их в спортивном мире, боюсь, так и уйдет с нами, современниками. В спортивном мире ничего не предпринято, чтобы новые поколения знали о них...

ЭСКАДРИЛЬЯ ЛЕДОВЫХ ЛЕТЧИКОВ

Те времена нынешнему молодому человеку, вероятно, трудно было бы даже вообразить. «Самолет обледенел и врезался в землю. Бобров опоздал и остался жив. Не исключена диверсия!» Такими слухами полнились московские дворы. И ни звука со стороны официальных военных, гражданских или спортивных властей. Покров тайны, государственного секрета, который в те годы напяливали не то что на катастрофы – на любой пустяк в вящей бдительности перед происками империализма, граничил с идиотизмом. Но более всего в этом намеренном поддержании атмосферы невероятных слухов, домыслов и испуганных прогнозов чувствовалось обычное для сталинского режима пренебрежение людьми, их чувствами, переживаниями. Тогда, в 1950-м уже вновь стали привыкать, как в 1937– 1938 годах, то один, то другой человек, кого вы знали, с кем рядом жили, вдруг исчезал. Аппарат репрессий вновь ожил. Уже прокатилась волна погромов отечественной генетики, уже послали А. Фадееву на исправление «Молодую гвардию», чтобы усилить места о «руководящей роли» в и без того не перегруженной художественными достоинствами книге, уже прогремели расстрелы в финале целой серии процессов против бывших руководителей, партийных и государственных, в Чехословакии, в Болгарии... Поэтому по поводу необъявленной гибели команды ВВС люди терялись в разнообразных догадках. А тут еще, когда на «Динамо» выкатилась команда в знакомых желто-полосатых рубашках и диктор объявил все сплошь знакомые фамилии – Бобров, Виноградов, Шувалов, Жибуртович, Моисеев... тут и вовсе многие пришли в смятение. Вскоре, конечно, выяснилось, что Павел Жибуртович – брат погибшего Юрия, Анатолий Моисеев – однофамилец Александра, а Бобров...

Что же в самом деле Бобров, как он не попал в самолет? И до сих пор пересказывают старожилы трибун большие и маленькие легенды о его чудесном спасении. Одна из наиболее популярных – Всеволод Бобров загулял с приятелями в ресторане. Другая – просто проспал, опоздал. Предоставлю слово его тогдашним одноклубникам.

В. Шувалов: Бобров вовсе и не должен был лететь У него еще не были оформлены документы на переход в ВВС. Наш администратор Кольчугин собирался только получить подтверждение Спорткомитета о том, что Всеволод может играть за летчиков. Вот почему они и поехали поездом в Челябинск. А какая-то пьянка – выдумки.

Н. Пучков: Бобров никогда не вел аскетический образ жизни, ничто, как говорится, человеческое не было ему чуждо. Но я напрочь отвергаю предположение о том, будто застолье выдернуло его из цепочки смертников. Всеволод, надо заметить, как и некоторые другие, не любил летать. Когда можно, предпочитал поезд. А в тот раз тем более: у него еще не были выправлены по всей форме переходные документы в ВВС. Вот поэтому-то он оказался не в самолете, а в поезде.

Мой коллега В. Пахомов в журнале «Спортивная жизнь России» все же утверждает на этот счет вполне безапелляционно, что, да, дескать, действительно, Бобров пировал вечером накануне, застолье оказалось довольно бурным, а когда обнаружилось, что он опаздывает, решил продолжать в том же духе – и вся недолга. Что же, возможно, В. Пахомову и впрямь известно нечто достоверное – его нередко приходилось видеть в окружении Боброва; вероятно, также, что они были достаточно близко знакомы, а посему есть резон в его вердикте. Но мне все же кажется, что и Шувалов, и Пучков не стали бы, за давностью лет по крайней мере, скрывать истинную причину, спасшую Боброва, и что им-то уж, многолетним товарищам и партнерам по игре, доподлинно все открылось с его слов. Впрочем, кто знает, кто знает...

Тот сезон 1950 года новая эскадрилья ледовых летчиков, заменившая канувшую в небытие (та, прежняя, по выражению Пучкова, всех-то заставляла пошевеливаться да поворачиваться), закончила на 4-м месте, едва не уцепившись за «бронзу». Зато потом... Об этом, как ни странно, редко вспоминают. Преображенная, заново родившаяся команда ВВС во главе с Бобровым, капитаном и играющим тренером, показывала искрометный хоккей, тактически оригинальный (тогда уже вполне проявились тренерские достоинства Боброва), неизменно побивала всех соперников, в том числе ЦСКА под водительством А. Тарасова. Три сезона подряд с 1951 по 1953 год экскадрилья ледовых летчиков заканчивала чемпионат Советского Союза на первом месте, оставляя за спиной столь же неизменно вторых армейцев. Слава Боброва, его команды, тройки гремела необычайно. Но должен заметить, что за ВВС, как за команду, не очень-то болели. Московский зритель, да и вообще российский, без почтения относится к принципу формирования команд способом пенкоснимательства, который так пришелся по душе В. Сталину. Но болели за Боброва, за Шувалова, за Бабича, за Виноградова. Болели за отдельных личностей из ВВС, за звенья. В некотором роде так проявлялась любовь к чистому искусству, свободная от ведомственных и даже сердечных приверженностей. Мне представляется такая черта наиболее симпатичной и ценной в облике подлинного тонкого любителя спорта.

О Боброве написана тысяча и одна ночь воспоминаний, исследований, и баек в том числе. Думаю, однако, что не лишены интереса некоторые подробности о его игре и характере, которые припомнили мои собеседники. Шувалов сам по натуре лидер, ему непросто было видоизменять привычную манеру бомбардира применительно к игровому поведению Боброва. Однако, по его же словам, он пошел на это, стал больше играть в защите, успевая и к завершению атак, когда убедился, что Бобров, оставаясь где-то у средней линии и не участвуя в обороне, удерживает при себе одного, а когда и двух соперников. Напомню, кстати, что, несмотря на свою двойную функцию, Шувалов в 1951 и в 1953 годах возглавлял список самых результативных нападающих. В последнем сезоне ВВС – 1952/53 год, когда, как полагают, по инициативе Берии разогнали и ВВС и ЦCKA, Шувалов забросил 53 шайбы, что можно считать внушительным показателем и в нынешние времена: ведь тогда календарных игр было значительно меньше.

В. Шувалов: Не сразу он примирился с тем, что я и сам могу забить. Потом дело у нас наладилось. Но надо подчеркнуть, он ненасытен был на игру, на голы. Порой даже забывал о целесообразности, что ли. С хоккея на футбол переходить было трудно, особенно икроножные мышцы болели. Бывало, с лестницы, извините, задом приходилось спускаться – так больно. В футболе у нас далеко не все получалось, в отличие от хоккея. Высшее достижение – 4-е место в чемпионате 1950 года, чаще опускались ниже. После ухода Гайоза Джеджелавы Бобров стал играющим тренером и в футбольной команде. Я играл центрфорварда и правого инсайда. У Боброва был властный характер, но он уже не всегда мог играть так же сильно, как прежде, до травмы, но почти вынуждал, особенно молодых, искать на поле только его. До смешного доходило. Анисимов Леха, помню, выходит один на один, в Ленинграде играли, мы ему – «бей же.», а Леха ищет Боброва, тот выходит на дальнюю штангу, пасует ему, вратарь перехватывает. К тому же иной раз тренеры ставили задачу путем антиигры выключить Боброва, который конечно же всегда может забить. Был такой защитник в минской команде, фамилия – Савось. Так он однажды так приклеился к Всеволоду, что не продыхнуть, – просто бегал рядом с ним, игрой не интересовался.

Всеволод очень тонко понимал и футбол, и хоккей. Помню, когда он стал тренером хоккейной сборной, Виктор Кузькин, известный цеэсковский защитник и капитан сборной, с восхищением рассказывал мне: «Бобров мало говорит, зато показывает много, да так, что дух захватывает». То же самое у него было и в «Спартаке». Да что вы хотите, если он Зингеру в двусторонней игре 3– 4 шайбы всегда почти забросит, а тогдашние корифеи, Майоровы да Старшинов, от силы одну-две.

Хочу добавить к рассказу Шувалова то, что пришлось однажды услышать от Бориса Майорова. Поехал «Спартак» в турне по Италии – товарищеские встречи. Команды там вполне приличные, хотя и не высшего международного класса. И естественно, что мы побеждали, иногда с немалым счетом. Но по окончании турне выяснилось, что больше всех шайб забросил играющий тренер Бобров, уже в возрасте, тогда как мы, игроки сборной СССР, оказались куда как менее результативными. Да и припоминаю, что голы все какие-то странные забивает Всеволод Михайлович – то посредине ворот, хотя там вратарь, то в ближний от голкипера, вроде прикрытый угол. Спросил его, в чем все же секрет. Он ответил: «Я смотрю, как вратарь перемещается, как увижу, что у него центр тяжести сместился, так бросаю под ту ногу, на какую он опирается в этот момент. Вот и весь секрет». «Я только головой покачал», – закончил свой рассказ Б. Майоров.

Н. Пучков: Мне посчастливилось около 10 лет пройти рядом с Всеволодом Бобровым по жизни. Он был прежде всего отличный мужик, рубашку последнюю отдаст тому, кого любит и уважает. Он был терпим, нетерпим был с наглецами, только с ними этот необычайно внутренне деликатный человек мог позволить себе грубый жест. Помню, как он намеренно унизил одного ничтожного типа, смазав его по физиономии пачкой денег. В общем, Бобров держался со всеми ровно как тренер. Как игрок постоянно требовал игры на себя, справедливо полагая, что ему по плечу то, что иным кажется недоступным. Тут он, правда, хватал порой и через край. К себе, в свой внутренний мир Бобров подпускал трудно, с большим разбором, хотя его постоянно окружала толпа приятелей и обожателей.

Всегда поражался его удивительным постижением любого игрового вида спорта. При мне, помнится, впервые брал в руки теннисную ракетку и казалось, что на корте выступает разрядник. Играй Всеволод в волейбол, баскетбол – все равно стал бы выдающимся спортсменом. Говорят, будто Всеволод не любил трудиться – ни на поле, ни на тренировках. Это совершенное заблуждение. На поле или на льду он не тратил себя на бесполезные метания туда-сюда для изображения интенсивной деятельности в матче. Он всегда готовил себя к решающему рывку, финту, прорыву, к результату, к голу. И делал это с непревзойденным мастерством. Но он и в трудолюбии, скажу я вам, был талантлив. Помню, как нравилось ему дополнительно тренироваться с вратарем, со мной в частности. Вот, например, отрабатывает он свои кроссы. Пройдет не 30 раз, а всего пятнадцать. Но как! С какой интенсивностью, с какой полной отдачей. Или набивал он свои точки, то есть отрабатывал броски с любимых позиций. Сделает не 50 раз, а всего 20. Но с какой тщательностью, в какой неподражаемой динамике. Вот это я и называю – быть талантливым и в трудолюбии. Безусловно, природная

одаренность позволяла Боброву совершать то, что другим недоступно. Но по крайней мере легкомысленно считать, что он не шлифовал, не берег, не оттачивал свой огромный талант.

Но еще важней в нем вот что. Спорт, футбол, хоккей не являлись для него лишь средством заработать на жизнь. Это теперь стал моден исключительно меркантильный взгляд на хоккей. Всеволод смотрел на спорт как художник, он жить не мог без футбола и хоккея. Мало ему было результата или вознаграждения, в его времена, прямо скажем, скромного сравнительно с нынешними заработками. Точно такое отношение я встретил у Боба Халла и Кена Драйдена, когда беседовал с ними. Пусть разные вещи – артист, художник и спортсмен. Но в чем-то существенном они сходны. Как художник или пианист ни дня прожить не может без палитры, кисти, карандаша, клавиатуры, инструмента, так же эти канадские профессионалы не способны жить без хоккея, жить, не пропуская через себя каждодневно хоккей. Таким же был Всеволод Бобров. Ныне подобных ему немного у нас.

...Ход клубка воспоминаний – особенный ход. То привычно отматывает назад, в прошлое. То вдруг дернется, будто уколотый, и, забирая по соседней нити, уже катится обратно, в настоящем, в будущем. Да и возможно ли иначе? Что прошлое без горизонта и есть ли люди, идущие вперед с головой, повернутой назад? Наверное, есть. Но только не эти двое.

Пучков и Шувалов то и дело прерывались, чтобы обратиться к хоккею сегодняшнего дня, к отдельным аспектам техники, не скупились на критические суждения, высказанные хоть и с сердцем, но с такой неподдельной задетостью за будущее спорта, с такой растревоженной заботой о его судьбе, что я не всегда решался вернуть их к первоначальной теме, дабы какую-то стройность изложения соблюсти. К тому же оба работают теперь с детьми, а потому, наверное, это будущее хоккея воспринимается ими с особенной остротой: ведь только малая часть его в их собственных руках, в дальнейшем грядущим вершат другие. При этом сразу же подчеркну, что порой оценки Пучкова и Шувалова расходятся диаметрально. Тем интересней, надо полагать, выслушать обоих.

«ПЛОЩАДКИ НЕ НАДО УМЕНЬШАТЬ». ОЦЕНКА И ПРОГНОЗ

В. Шувалов: Только одно условие – все, что выскажу, не относите за счет ворчания ветерана, которому прошлое – все свет, нынешнее – все тьма. У меня этого нет и никогда не было, я без пристрастий, потому что душой болею за наш хоккей. Я безусловно патриот, думаю, доказывал это полной отдачей сил, когда выступал и выигрывал вместе с командой чемпионат мира и олимпийские игры. Но не могу понять такое вот утверждение, в ходу оно и сейчас, наверное: «Нам не важно, ЦСКА ли, «Динамо», «Трактор», ты подай нам

сборную, ты подай нам олимпийские медали, хоть тресни, да подай». Так примерно всегда выглядела позиция «верхних» руководителей Спорткомитета и не только Спорткомитета. Понимай так, что победа на олимпиаде

– доказательство преимуществ социалистического строя. Гордость за свой национальный флаг – это гордость настоящего спортсмена, который отдает победе все, это говорить нечего. Но та вот точка зрения на спорт, на хоккей, когда все – в жертву сборной – вредная точка зрения. Правда в том, что сильные клубы – сильная сборная. Мы же в угоду суперкоманде армейцев (мои бывшие одноклубники после ВВС долго еще играли за ЦСКА, не могу не симпатизировать им) разорили подряд несколько команд, в том числе мой родной «Трактор».

Такое и раньше бывало, но Тарасов, например, приглашал не всех подряд, а только тех, кто подходил к стилю его команды. У Тихонова иначе. Я хорошо помню Виктора Васильевича. Он пришел к нам в ВВС совсем юным пареньком. Очень был старательный, трудолюбивый до крайности, аккуратный, клюшку только что не оближет – так тщательно готовился к играм и тренировкам. Еще больший, пожалуй, фанатик казался, чем Пучков. Днем и ночью мог на льду находиться. Играл надежно, но не хватало взрывной быстроты, по-моему, выше второй сборной он не поднимался. Верю, что и сейчас Тихонов фанатично предан хоккею, но стратегию его не одобряю. Вот шведы или финны – чуть не год, то новая сборная. У них – стимул. Они отдают за океан игроков, полных сил, а мы тех, кто, по существу, уже сыграл, и начинай, мол, все сначала, выжатый хоккеист. Заметно и другое: ни в игре ЦСКА, ни сборной нет тактических новинок. Иногда слышишь: вот тактика длинного паса... А она появилась еще у нас, в ВВС, – пас дежурившему в зоне Боброву... Грустно то, что наши нынешние хоккеисты будто из одного инкубатора вышли – одинаковые, глазу не за что зацепиться (не говорю об исключениях – Давыдов, скажем, Федоров, может быть, Буре). Они ничем не отличаются друг от друга. Где финты Боброва, Фирсова, Мальцева? Их нет, почти нет последователей в своеобразии. Так и слышу голос тренера в клубе, в молодежной или юношеской сборной: «Не води! Отдай пас, отдай немедленно!» Очень многим тренерам привита эта дурная привычка: пас ради паса, сыграй без риска, лишь бы очко-два приобрести, и это независимо от уровня соревнований. Это не навыки коллективизма, это коллективность ради коллективности, попросту – уравниловка: будь как все, не выделяйся. А теперь все подряд ворчат: нет личностей в нашем хоккее, нет оригиналов, зрителю скучно. А где их взять, когда с ранних лет ребят мучают стандартными, одинаковыми для всех упражнениями, мучают атлетизмом, выращивают силовиков. А нужны игровики, воспитывать нужно игроцкие качества, а они и в волейболе, и в футболе, и в баскетболе. Потом уж, будьте спокойны, проявятся в хоккее. Конечно, все взаимосвязано, все сложнее, но нужно уметь найти меру в дозировке упражнений и физической подготовки. Воспитывать нужно игрока думающего, не ищущего глазами тренера после каждого эпизода: одобряет или как? Игрока, который знает свои сильные, не схожие с другими, стороны и умеет использовать их.

Ребят с ранних лет нацеливают только на приз, на выгоду победы, а отсюда такой, знаете, материалистический душок, как бы приспособить хоккей поближе к шмоткам. А я вот вспоминаю книгу Гретцки о том, как он любил хоккей еще ребенком, как пропадал на льду, как до сих пор, на вершине славы и богатства, не может без хоккея. В этом стержень – остальное приложится рано или поздно. А как он, кстати, катается, видели? Это же наша школа, это же наше преимущество

Тут Шувалов по-молодому соскакивает со стула, становится у двери, низко приседает:

– Гретцки идет накатом, он выжимает шаг. Эту технику мы принесли с собой из русского хоккея. Там площадка ого-го – не побежишь, нужно катить. А сейчас большинство – бежит. Голова впереди, центр тяжести смещен, такой игрок неустойчив, по льду не катит, а врубается в него. Много движений – мало достижений. Они быстро устают, их легче сбить, ведь здесь, как при беге и ходьбе. При беге у вас фаза полета, отсюда неустойчивость. Это только внешне кажется, будто он бежит быстро, на самом деле – медленнее, чем при накате, выжимании скольжения. Вспомню, если позволите, такой эпизод, наверное, один из самых ярких в моей хоккейной жизни, а она богата впечатлениями.

Было это в 1956 году, на Олимпийских играх в Кортина д'Ампеццо. Играем финал с канадцами, с нашими прошлогодними обидчиками на чемпионате мира в ФРГ (0:5) командой «Китченер Ватерлоо Датчмен». Упорно бьемся, первый период 0:0, а они злые на нас: мы все выиграли, они проиграли американцам, нужна лишь победа. И тут вдруг нерасчетливо Трегубов отдает шайбу Сологубову, а канадский нападающий разгадал, бросился вперед – и перехватил, и прямо по центру на ворота Пучкова. И вот то, что я тогда увидел, меня просто потрясло. Коля Сологубов (вот у кого взрывной старт, взрывная скорость), развернулся (ведь еще и развернуться надо было!) и как покатит вслед, с трибун, наверно, непонятно, за счет чего так шибко едет, стремительно настигает канадца, подъезжает под него и чистенько так вылавливает шайбу с клюшки и с другой руки выезжает из-под соперника. Трибуны просто озверели, аплодировали минуты две беспрерывно. Все это, как чудо показалось. «А как ты думаешь, – улыбался потом Коля, – вижу, он у меня прямо из кармана золотую олимпийскую медаль вытягивает. Не мог я допустить такого». Это к разговору о технике скоростного катания. Раздевалка канадцев располагалась за нашей. После второго периода (1:0, Крылов забил, в третьем – Кузин, и 2:0 окончательно) канадцы шли мимо нас и клюшками били по деревянной стенке нашего бокса.

Фетисов, Крутов, Макаров в особенности, Ларионов отлично владеют техникой скоростного скольжения, Каменский еще. Большинство же бежит и сильно утомляется не по делу. Надо переучивать, если не поздно. Между прочим, и на маленьких площадках это необходимо, что и доказывают Гретцки и другие канадские мастера. К слову, мне приходилось участвовать в разговорах о том, будто нам необходимо уменьшать по канадскому образцу площадки, чтобы приспособиться к борьбе с главными соперниками. Я категорически против. Наша школа – это скорость и техника ведения шайбы, широкая комбинационная игра, это, так сказать, родовые приметы. Надо беречь свой стиль, ведь любая копия – это азбука – хуже оригинала. Сбережению и развитию исконного стиля мешают штампы, штампы в тренировках, тактических схемах, штампы в понимании хоккея не как творчества, а как долбиловки, – они душат нас. Убежден, нам нужно меньше жесткого хоккея, меньше втыкаловки, боя гладиаторов, очиститься надо от всего этого. Сказал «жесткого», а подумал – «грязного». Очень много грязной игры, выставленных локтей (кусать за них, что ли?), скрытых ударов, бессмысленной возни. Настоящей же силовой борьбы, красивой, мужественной, технически безупречной, мало. Опять же вспомню Сологубова. Он, бывало, так встретит в открытом бою, так, простите, «плюнет в душу», как у нас иногда выражались, что уж больше с ним не хочется встречаться. Но все по правилам и красиво. Повторю: нам нужно стремиться к возвращению и укреплению своего стиля, а это остроумие, легкость, блестящая техника на большой скорости. А главное – дать развернуться талантам в юношеском возрасте, не забивать их шаблоном и непомерным атлетизмом. Иначе отвадим зрителя окончательно. Без личностей, без борьбы разных школ – нашей и канадской – добра не жди.