Текст книги "Лукавое светило"

Автор книги: И. Костюков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

– Аграфена Арефьевна.

– Так вот что, Аграфена Арефьевна, вы случайно не знаете, где сейчас мой заместитель?

– Иван Павлович? Как не знать! Знаю, – кивнула головой тётя Груня. – Он в райком уехал. Провёл с нами политзанятия и уехал.

– Аграфена… Уж очень мудрёное отчество у вас. Опять забыл.

– Арефьевна.

– Спасибо!.. Так вот… Аграфена Арефьевна… И давно вы у него занимаетесь?

– Три года он нас учит. И учит хорошо, с толком, про всё рассказывает, всё объясняет!

– Так, так… Да что ж вы стоите, Аграфена Ореховна… то есть нет… я хотел сказать… тётя Груня. Садитесь, пожалуйста! – вежливо сказал Курилов, а пока тётя Груня отодвигала стул и садилась, он приписал к характеристике: «…показал себя политически грамотным товарищем. Три года руководит кружком текущей политики».

Курилов облегчённо вздохнул. Об этом качестве своего заместителя он знал и раньше, но ничего примечательного в том не находил.

– Ну, а как народ, рабочие, прорабы – случайно не обижаются на него? – поинтересовался он и в упор посмотрел на тётю Груню.

– Что вы, Николай Фёдорович?! – махнула рукой тётя Груня. – Да нешто на него можно обижаться? Дело он знает хорошо, с народом обходительный, во всём разбирается. Все его очень даже любят.

Пока тётя Груня с увлечением рассказывала о Дворникове, Курилов сделал новую запись: «Имеет большой производственный опыт и хорошие руководящие навыки. Среди рабочих и инженерно-технического персонала пользуется заслуженным авторитетом…»

Через полчаса Николай Фёдорович Курилов провожал инженера Ступина на поезд и как ни в чём не бывало рассказывал ему про Никиту Ивановича Илыша-Пророкова-Сидорова.

ПРОФИЛАКТИКА

В самую горячую пору уборочной страды колхозный кузнец Кирилл Иванович Манохин крепко загулял. Подобные дела водились за ним и раньше, но тогда никто не придавал этому серьёзного значения, полагая, что пильщики да кузнецы без водки не молодцы. Кирилл Иванович пил по всякому мало-мальски подходящему поводу: в честь всех известных ему святых великомучеников и просто мучеников, пил с радости, с горя, с устатка после работы, от ломоты в пояснице, для поддержания аппетита. Пил за ниспослание дождя, а когда шёл дождь, выпивал за его прекращение. Но все эти загулы были, так сказать, кратковременными: попьянствует день – два, отоспится и опять постукивает молотком по наковальне.

На этот раз Кирилл Иванович гулял вторую неделю. Гулял, что называется, без просыпу, с утра до вечера и с вечера до утра. А началось всё с пустяка: как-то за завтраком жена вспомнила про тётку Варвару, умершую более тридцати лет назад. Кирилл Иванович придрался к случаю, пожелал тётке царствия небесного и, не мешкая, выпил за упокой души усопшей Варвары. Закусив на скорую руку солёным огурцом, Манохин отправился разжигать горн, но по дороге его перехватил заведующий чайной и упросил отремонтировать пивной насос. Тут же за буфетной стойкой распили магарыч. Вечером Кирилл Иванович «обмыл» грабли, купленные за три рубля в местном магазине сельпо.

Так и пошло…

Когда слух о пьянстве кузнеца дошёл до председателя колхоза Петра Васильевича Колодина, последний страшно возмутился.

– Очумел он, что ли?! – сердито сказал Колодин. – На телегах колёса не ошинованы, у лошадей подковы болтаются, а он… чёрт знает чем занялся! Да и ты тоже хорош! – набросился председатель на завхоза Уткина, под опекой которого находилась кузница. – Совсем за порядком не смотришь! Не мог удержать человека от морального падения! А сделать это можно. Надо было профилактику провести, как то: внушить ему, рассказать о вреде пьянства. А ты…

– А что я? – развёл руками завхоз, – Я с ним не пил. Что же касается вразумления, так нешто трезвый пьяного вразумит? К нему хоть профессора приводи, чтоб лекцию насчёт водки читать, он всё равно ни шута не поймёт. Пьяный – это такой же дурак. А с дурака, сам понимаешь, какой спрос. Ты ему слово, он тебе двадцать, ты его толкнёшь, он лезет драться!..

Завхоз сверкнул нержавеющим зубом и отвернулся. На вешнего Николу он сам гулял целых четыре дня, за что председатель обещал крепко разделаться с ним, но обещание так и оставил невыполненным. Теперь он опасался, что председатель вспомнит старое и выместит свой гнев на нём, на завхозе.

– По-твоему, выходит, с пьяного взятки гладки, так, что ли? – спросил Колодин, глядя через голову низкорослого завхоза. – Это что же, новая теория доктора спиртоводочных наук Уткина, созданная им на основе собственного горького опыта?.. Да ты понимаешь, какой вред колхозу наносят пьяницы? Весной все были на севе, а ты вздумал Николу праздновать! Теперь надо хлеб возить, а телеги стоят у кузницы и ждут кузнеца! Он же вторую неделю бражничает… Нет, товарищ Уткин, с разгильдяйством надо кончать! Все! Теперь так затяну вожжи, что ни один пьяница не пикнет! И до тебя доберусь! Ясно? А сейчас отправляйся к Кириллу и скажи, чтоб немедленно выходил на работу… Впрочем, пойдём вместе. Сам им займусь. Я ему покажу, как пьянствовать в горячее время! Он у меня узнает, что значит срывать вывозку хлеба!

Колодин наскоро собрал со стола бумаги, зачем-то засучил рукава и, крикнув бухгалтеру: «Если кому потребуюсь, я буду во второй бригаде!», – направился к выходу. За ним засеменил завхоз.

…Кузнец сидел на крыльце нечёсаный, в распахнутой, надетой наизнанку рубахе и разговаривал с поросёнком, хрюкавшим возле опорожненного корыта.

– Ты, поросячья твоя морда, прямо отвечай на мой вопрос: откуда ты привёл второго? – допрашивал Кирилл Иванович. – Я держу одного, а вас два… Ну, что хрюкаешь? Я тебя русским языком спрашиваю, а ты хрюкаешь. Отвечай как положено!.. А, да ты, я вижу, разговаривать со мной не желаешь? Свинья ты, больше никто!

Завхоз, прячась от кузнеца за широкую спину председателя, чуть слышно шепнул:

– Видишь, как натрескался!

– Потому, что с твоей стороны всякая профилактика отсутствует, – упрекнул Колодин завхоза и сердито закричал на Кирилла: – Эй, друг, ты еще долго собираешься забулдыжничать? А?..

Услышав, что возле него разговаривают, Кирилл Иванович приподнял голову и уставился на пришедших осоловелыми глазами. Дольше всего он всматривался в председателя.

– А ведь я тебя где-то видел! – сказал кузнец. – Ей-богу, видел! Не сойти мне с этого места, если я хоть чуточку соврал! А где видел, ну. убей, не помню! Может, на горе Арарате, может, в Москве на Арбате, а может быть, и у себя в хате. И всё-таки мы с тобой, мил-человек, где-то встречались!..

Сам Колодин выпивал очень редко, только в особых случаях. Любители выпить, которых он называл горькими пьяницами, всегда вызывали в нём отвращение. Вот и теперь, глядя на пьяного Кирилла, он поморщился и отвернулся.

– Спьяна чёрт знает что можно наболтать! – выругался Колодин, отправляясь в сторону конюшни. – Нет, хватит либеральничать! Всё, шабаш! Теперь буду вести самую решительную борьбу с пьянчужками! Они у меня свету белому не возрадуются!.. Вот что, Николай, – обратился Колодин к завхозу, – в качестве первой меры добейся, чтоб завтра Кирилл был трезвым. Мобилизуй на это жену, соседей, сам будь повнимательней. Ясно? А завтра я его, голубчика, возьму в палки-мялки! Он у меня забудет, какой есть запах у водки!

На следующее утро бледный и опухший, но всё же трезвый, Кирилл в сопровождении завхоза вошёл в комнату председателя.

– Ну, сейчас тебе будет на орехи! – шепнул завхоз, кивая в сторону председателя, – Отходную из колхоза споёт.

– Попрошу прощения, – глухо ответил Кирилл. – Может, смилуется, оставит в колхозе-то?

Завхоз безнадёжно махнул рукой и хотел что-то пояснить словами, но в это время по всем уголкам правленческого здания покатился хрипловатый бас Петра Васильевича Колодина.

– А, ясный сокол припожаловал! – напустился он на кузнеца. – Ну и хорош! Под глазами фонари, в волосах мякина, от рубашки остались одни клочья!.. Под трактор попал, что ли?

– Не помню, Пётр Васильевич, ничего не помню, – понуро ответил Кирилл.

– Стало быть, ничего не помнишь? – гудел председатель, довольный тем, что теперь-то он как надо разделается с пропойцей, – Значит, у тебя всю память отшибло? Выходит, забыл про всё на свете: и про свой гражданский долг, и про колхоз, и про свою кузницу – про всё!..

– Виноват! Этот самый… как его… окаянный попутал.

– Ага! Значит, в твоей расхлябанности виноват окаянный? А я-то думал… Ну, сегодня мы окаянного этого вызовем на заседание правления да хорошую взбучку дадим!

Произнося слово «взбучка», Колодин как-то неприятно поморщился, будто у него по щеке проползла муха. Не далее как вчера он сам получил хорошую взбучку от председателя райисполкома, который остался очень недоволен медленной вывозкой зерна с поля. Колодин пытался сослаться на отсутствие перевозочных средств, но прямо на собеседников смотрели из кузницы шесть неотремонтированных телег. Между двумя председателями произошел короткий, но внушительный разговор, во время которого больше говорил председатель райисполкома, а председатель колхоза предпочитал помалкивать. Дело кончилось тем, что один председатель пообещал другому поставить о нём вопрос на бюро райкома, после чего сел в машину и уехал, оставив Колодина возле неотремонтированных телег.

Вспомнив всё это, Колодин ещё больше вознегодовал на кузнеца:

– Сегодня изволь явиться на заседание правления, ясно? Хватит дурака валять! Мало того, что нарушил дисциплину, так ты вообще чёрт знает на кого похож! Ноги трясутся, руки тоже. Ну разве ты удержишь молоток или клещи? Ты и с ложкой не справишься… Небось, и голова болит? А? Болит?

– Ох. Пётр Васильевич, насчёт головы и не спрашивай! – признался кузнец. – Не то что болит, а хуже. Кажется, вот-вот развалится на мелкие черепушки.

– Видишь, до чего доводит водка! – сказал Колодин, – Тебе нужно работать, а ты весь хворый. Ты бы полечился, что ли! Хотя бы огуречным рассолом. Говорят, помогает от перепоя.

– Пробовал.

– Ну и что?

– Не подействовало. Только икота навалилась.

– Без ста граммов не поправишься, – глубокомысленно заметил завхоз Уткин, не отрывая глаз от плаката «Собирайте грибы и ягоды», – Клин клином надо вышибать.

– Что-о? – спросил Колодин, – Опять водку хлестать?

– Нет, Пётр Васильевич, я пить не буду, – ответил кузнец, прикладывая ладонь го ко лбу, то к затылку. – Я только чуть-чуточки, чтоб боль утихомирить. Потом иначе работа пойдёт. Враз всё сделаю, все колёса ошиную.

Не глядя на кузнеца, Колодин подошёл к окну, выгнал жука, который бился о стекло, и, наконец, сказал:

– Ну, раз это в интересах дела – поди полечись. Только смотри, больше ста граммов ни-ни! Ни капли лишней! Иначе на собрание вытащим, в три шеи выгоним из колхоза! Слышишь?

– Ну, что ты, Пётр Васильевич! – торопливо ответил кузнец. – Да нешто я не понимаю? Я всё понимаю… Только извини, жена дюже осерчала. Ни копейки не даёт… Будь любезен, прикажи выдать десяточку. В счёт аванса!

– А, чтоб тебе провалиться! – ругнулся Колодин. – Пиши заявление. Только причину укажи, зачем деньги-то просишь. Ну, скажем, на ремонт крыши. Эта причина вполне уважительная. Ясно? – И, обращаясь к завхозу Уткину, строго сказал: – А ты проследи, чтоб отремонтированные телеги зря возле кузни не простаивали. Готова одна – гони её в поле, готова другая – туда же…

Уверенный, что его профилактика окажет на кузнеца благотворное действие, Колодин, довольный, уехал в поле. А вечером завхоз докладывал председателю:

– Кирилл Иванович опять назюзюкался. Водой отливали. Не помогло. Теперь спит в репейнике. Может, проспится.

– А телеги? – с тревогой спросил Колодин и бросился к кузнице.

…А телеги так и стояли с опущенными оглоблями и неошинованными колёсами.

ТРУДНЫЙ ДЕНЬ

Обходя стороной лужи, а временами перепрыгивая через них с разбега, по заводскому двору домой на обед шёл начальник отдела снабжения Серафим Кузьмич Емелин и любовался картинами наступающей весны. Как и большинство занятых людей, Емелин в обычное время не очень-то баловал природу своим вниманием. Но сегодня, по случаю получения квартальных фондов, его интересовало всё: и будто заново выкрашенное небо, на которое неведомый маляр не пожалел синьки, и юркие воробьи, что сидели на припёке и клювами прихорашивали свой наряд, и бессчетное количество солнц, из коих только одно находилось вверху, а остальные словно подсвечивали снизу из каждой лужи, из каждого ручейка.

Возле механического цеха внимание Емелина привлекла интересная картина: по почерневшей дороге вразвалку гулял грач.

– Ах, летун ты этакий! – умилился Серафим Кузьмич, залюбовавшись крылатым посланцем весны. – Значит, прилетел, припожаловал? Так, так, молодец! Теперь отдыхай, поправляйся. А то ишь с дороги какой худющий-то! Небось, и есть хочешь. Только уж ты, брат, извини, червячков-то пока нет, рановато ещё. Ты, знаешь что, летел бы на хлебозавод или к элеватору! Там ещё туда-сюда: то зёрнышко, то ещё что-нибудь найдёшь. А здесь что? Одни заклёпки да гайки.

Как бы желая удостовериться, что перелётной птице на дворе металлообрабатывающего завода действительно нечего клевать, Емелин посмотрел вокруг себя. На проталинах то там, то сям валялись болты, шайбы, большие и малые обрезки металла: круглого, гранёного, полосового, листового. А возле самой стены механического цеха из-под снега виднелась пре-порядочная куча углового железа, которое на языке слесарей и снабженцев звалось просто «уголком».

– Ба, да ведь эго – хозяйство Ивана Яковлевича! – с удивлением воскликнул Емелин, чем незамедлительно спугнул грача, который, сделав несколько прыжков, взмахнул крыльями и полетел. – Да, точно, это – его бесхозяйственное хозяйство. Поди, с самой осени тут ржавеет. Тонн пятнадцать будет, если не больше.

И, приподняв полы пальто, Серафим Кузьмич поочерёдно то одной, то другой ногой стал раскидывать снег с железа.

– Просит, клянчит, жалуется, что ему не хватает материалов – и вот тебе, пожалуйста, целые залежи! – ворчал он по адресу начальника цеха, – И после этого у человека хватает совести призывать других к экономии! А! Растратчик он, мотыга, больше никто!..

– Коршун, коршун, что ты роешь? – Емелин не заметил, как к нему подошёл секретарь партийной организации Кириллов. – Аль копеечку нашёл? Впрочем, Серафим Кузьмич, сам вижу, тут не копеечкой пахнет. Чьё это?

– Понимаешь, Василий Васильевич, – стараясь скрыть одышку, ответил Емелин, – Сколько раз по-дружески предупреждал Ивана Яковлевича: будь, мол, другом, убери под крышу или сдай на склад: ведь портится здесь… Да что там я-о нём, как вы помните, и газета писала, а ему всё как с гуся вода! Ничем не проймёшь! Ну, что вы на это скажете, а, Василий Васильевич?

– По-моему, спесь надо из пего вытряхивать – вот что я скажу, – улыбнулся секретарь, носком сапога делая запруду на ручейке. – Встряски просит… Ну да ничего, Серафим Кузьмич! Общими силами образумим Ивана Яковлевича. Направим на путь истинный!.. Сегодня на партбюро его доклад слушаем. Там поговорим обо всём: и о спеси, и о работе, и о бережном отношении к материалам. Если свободен, заходи, послушай.

– Спасибо, Василий Васильевич, обязательно зайду, – Емелин долго тряс руку секретаря. – И не просто зайду, но и выступлю. Не могу молчать, раз есть неполадки!

С этого момента Серафим Кузьмич забыл про голубое небо и зашагал прямо по лужам, обдумывая план своего выступления.

– Начну с вопроса борьбы за экономию металла вообще, – рассуждал он вполголоса, чем привлекал к себе недоуменные взгляды прохожих. – Перво-наперво, коснусь важности этого мероприятия, второе, укажу на необходимость бережного расходования металла, третье – учёт и контроль, четвёртое… В общем, критиковать Ивана Яковлевича есть за что. Уж после этого он узнает, что значит транжирить государственную копеечку!..

И, потирая руки, Серафим Кузьмич представил, как во время его критического выступления начальник цеха сперва кисло улыбнётся, затем беспокойно заёрзает на стуле, а потом виновато опустит голову.

– Ничего, дорогой Иван Яковлевич, ничего! – подмигнул Емелин солнечному зайчику, который трепетал на теневой стороне дома, – Товарищеская критика, друг мой, лучше всякого душа освежает. Она, брат, любого зазнайку в люди выведет. И тебе и делу будет полезно. Вот как лечит товарищеская критика!

Дома, пока жена подогревала обед, Серафим Кузьмич даже пытался проделать нечто вроде репетиции своего выступления. Он обеими руками оперся о спинку стула, обвёл глазами потолок (точно так же, как делает главный инженер Фёдор Иванович) и, помолчав с минуту, начал:

– Товарищи, я не буду повторять правильные слова предыдущих ораторов. Они дали резкую, но справедливую критику недостатков Ивана Яковлевича. Мне же хотелось бы указать Ивану Яковлевичу…

– Да, Сима! – перебила оратора жена Аня, неся в одной руке тарелку с супом, а в другой прибор, – Утром ко мне забежала жена Ивана Яковлевича, Тамара, и очень, очень просила быть у них сегодня вечером. У неё день рождения, тридцать восемь лет исполнилось, и… словом, я дала согласие, купила ей подарок, и… в общем, приходи пораньше.

– День рождения?.. Тридцать восемь?.. – не то повторил, не то переспросил Емелин, а потом взял стул, перевернул его и зачем-то потрогал ножки, будто желая убедиться, не расшатались ли они, – Сегодня я не могу. У меня важное заседание. И у Ивана Яковлевича тоже…

– Ах, боже мой! – скривила лицо Аня. – Человеку один раз в жизни тридцать восемь лет исполняется, а у них заседание! Ну, вы как-нибудь отпроситесь, перенесите или… уж как там ещё, я не знаю. А не поздравить человека с днём рождения – это… это будет свинство!

Почуяв запах пригорелого мяса, Аня опять убежала на кухню, а Серафим Кузьмич стал искать выход из этого не совсем приятного положения.

– Вздумают же люди родиться не в урочный час! – бормотал он, машинально позванивая ножом, – А тут ещё это заседание!.. Зачем их выдумали!.. И меня тоже дернуло напрашиваться на выступление! Подумаешь, какой новоявленный Цицерон объявился! Серафим Кузьмич Емелин-Цицеронов! Тьфу! Сидел бы себе в уголке да посвистывал носом, глядишь, всё обошлось бы без сучка и задоринки. А теперь вот ломан голову!.. Если, допустим, я выступлю. Иван Яковлевич обидится, значит, в гости – каюк, идти не придётся. А он мне друг ещё с институтской скамьи… Да и от Ани тоже влетит так, что свету белому рад не будешь… Если не выступлю, то… то люди чёрт знает что могут подумать. Скажут, приятельские отношения и… Они, конечно, правы будут… Если… Нет, всё-таки придётся отказаться!

– От чего отказаться? – беспокойно спросила вошедшая Аня, – От гостей?

– Да… Нет… И вообще ото всего! И от твоего обода в том числе. Да, да! Понимаешь, я так не могу! Ты имела возможность сказать об этом вечером, вчера, когда угодно! Но портить человеку аппетит…

Емелин встал, с шумом задвинул стул под стол и начал одеваться.

– Зачем же на обед серчать? – спросила ничего не понимавшая Аня. – Пообедай и иди.

– Извини, но уже не могу.

– А ложку зачем в карман положил?

– Какую ложку? – Серафим Кузьмич ощупал грудной карман и с огорчением убедился, что действительно рядом с автоматической ручкой покоится мельхиоровая столовая ложка.

Не отвечая больше на вопросы жены, он вышел на улицу и только теперь застегнул пальто. Настроение было отвратительное. Хотелось хоть на ком-нибудь отвести душу.

А тут ещё весна будто нарочно заигрывала с ним: обдувала лёгким ветерком, ослепляла солнцем, перезванивала ручейками. В городском саду, над старым тополем, гомонили грачи. Они то взлетали вверх, то снова садились на лохматые гнёзда и при этом поднимали такой крик, от которого Серафиму Кузьмичу становилось ещё хуже.

– Раскаркались, пропасти на вас нет! – ворчал он, косясь на грачей. – Ну, что горло дерёте, чему возрадовались? И так покоя собе не найдёшь, а тут ещё вы карр-карр! Вот взять двустволку да пугнуть вас как следует, тогда узнали бы, как без толку каркать!..

Как Емелин выступил на бюро, всё ли было сказано, о чём хотел сказать, он ничего не помнил. Запомнились только речи директора да секретаря партийной организации, которые, так же как и он, крепко критиковали начальника механического цеха Ивана Яковлевича Боровикова.

Сразу же после заседания Серафим Кузьмич процедил сквозь зубы прощальное «Пока!» и пошёл домой. Но у проходной он услышал простуженный басок Ивана Яковлевича:

– Серафим Кузьмич, обожди-ка!

«Сейчас он мне скажет, почём на базаре картошка!» – подумал Емелин, втягивая голову в воротник.

– Ты что же, голубчик, молчком уходишь? – спросил Иван Яковлевич, подхватывая Емелина под руку. – Разнёс меня в пух и прах и скорей наутёк!

– Да я, видишь ли… простыл, наверно… Что-то нездоровится.

– В таком случае пойдём ко мне лечиться. Ты же знаешь, у Тамары день рождения, а по сему… Словом, пошли, а то нас теперь заждались. А насчёт железа ты завтра распорядись, чтоб его приняли на склад…

В этот вечер Емелин впервые сделал вывод, что не стоит бояться того, чего вообще не следует бояться.

ВЕЧЕР ОТДЫХА

Городской парк культуры и отдыха подкрашен лучами заходящего солнца. Аромат цветов сливается с запахом одеколона и духов, занесённых в парк гуляющими. Отовсюду слышны музыка, говор, смех, а то и песня.

По центральной аллее с пиджаками на руках тихо бредут служащие городского отделения связи Баландин и Кубарев. Впереди по жёлтому песочку ползут их неуклюжие тени; позади, занятые своими разговорами, идут жёны. В этом сезоне Баландин и Кубарев пришли в парк впервые и не скрывают своего восторга по поводу предстоящего отдыха. Особенно приподнято чувствует себя Баландин.

– Ты представляешь, Саша, как чудесно мы проведём вечер! – басит он, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. – Смотри, сколько всякой всячины приготовлено здесь для нашего брата, отдыхающего! И цветы и музыка. Не парк, а прямо рай, мечта всех алчущих и жаждущих отдыха! Знаешь, мне даже обидно, что мы до сих пор сюда не ходили. Живём мы с тобой словно обломовы. Да, ей-богу!.. В кино нас лебёдкой не вытащишь, гулять – тоже. Только и удовольствия – в подкидного резаться, выпить да во сне смотреть разную чертовщину. А тут смотри, благодать какая!

– Душно, – жалуется Кубарев, делая безуспешную попытку наступить на собственную тень, – Скорей бы солнце садилось, что ли!

– Потерпи ещё немножко. Теперь уж скоро… Нет, Саша, мне просто не верится, что сегодня мы сбросили с себя всё это… как бы попроще сказать… Надеюсь, ты меня понимаешь… В общем, решили отдохнуть по-человечески, культурно, а главное, без выпивки… Смотри, луна взошла! Да какая полная, ясная!.. – Баландин остановился и стал смотреть на небо с таким вниманием, будто впервые в жизни увидел настоящую луну. – А! Ты представляешь, что значит лунная ночь в парке? Луна и парк! Это же, дорогой мой, самая настоящая поэзия! Это… это… уж я и не знаю, как всё это назвать!

– Оно, конечно, поэзия – вещь заманчивая, однако давай подумаем, как бы посидеть. – предложил Кубарев, которого больше интересовал заход всё ещё жаркого солнца, нежели восход поэтической луны, – Знаешь что, пойдём в читальню. А? Там почитаем газеты, в шахматы сыграем. А?

– Ну, что ж, в читальню так в читальню, – согласился Баландин, – Предложение разумное. Только сначала нужно договориться с домашним хозяйством. Короче: предлагаю наметить план с таким расчётом, чтоб и жёнам было хорошо и нам приятно.

Баландин и Кубарев дождались, пока подтянулись «тылы». Все вместе стали обсуждать, что делать дальше. Сразу же посыпались предложения одно заманчивей другого. Женщины предлагали пойти на выставку новых моделей платья, потом зайти на танцевальную площадку и, наконец, посмотреть кинокартину. Мужчины, решительно отвергнув легкомысленный подход к отдыху, предложили сперва зайти в читальню, почитать газеты, поиграть в шахматы, а после посмотреть кино. Ввиду полного расхождения мнений Баландин выдвинул компромисс: до кино проводить время раздельно.

– Только убедительно попрошу, – обратился он к женщинам, – перед началом сеанса зайдите за нами в читальню! А то, знаете, увлечёмся шахматами и про кино забудем…

Путь к читальне проходил по длинной боковой аллее, сплошь засаженной молодыми ветвистыми деревьями. Баландин и Кубарев шли, не торопясь. Тёплый ветерок, пёстрые, как майский луг, наряды девушек – всё это снова настроило Баландина на разговоры о пользе здорового и культурного отдыха. Его друг ничего не имел против разумного отдыха, но от длинных разговоров на эту тему воздерживался дабы не тратить на них и без того измотанные жарой силы. Пользуясь отсутствием женщин, Кубарев даже разрешил себе некоторую вольность в туалете: ослабил галстук, расстегнул ворот рубашки и чувствовал на груди приятную прохладу.

– Да, дорогой мой Саша, – продолжал Баландин, – Умело спланировать свой отдых – это не то что выпил, поужинал и на боковую. Это, брат ты мой, – большущее искусство! Да, да, я серьёзно говорю! Возьми, к примеру, сегодняшний день: вот мы пришли в парк. Ничего особенного, кажется, здесь нет. Парк как парк, каких теперь много. И вот в этом самом обыкновенном месте мы с тобой и отдыхаем. Завтра выйдем на работу бодрыми, со свежими силами, с ясной головой.

– На завтра бюро погоды опять тридцать градусов посулило, – заметил Кубарев, расстёгивая рубашку ещё на одну пуговицу.

– Хоть сорок, – махнул рукой Баландин, – Завтра после работы опять сюда придем. И знаешь что: давай прихватим с собой Николая Николаевича! Как-никак, он наш старый друг. А после того собрания, когда его проработали за увлечение горючим, он отошёл от нас.

– Теперь пьёт в одиночку.

– Вот нам и нужно поставить его на путь истинный. Надо повлиять на него… Гляди, народ пляшет прямо на аллее! А ведь они, поди, сегодня тоже работали. А теперь ишь как притоптывают! Вот что значит парк!..

Друзья походили, постояли, минут пять полюбовались на закат и, когда солнце перестало освещать даже верхушки старых сосен, направились к читальне, которая была совсем рядом, сияя гирляндами электрических ламп.

– Итак, первый номер нашей программы, – сказал Баландин тоном конферансье, которому предстояло открыть концерт, – Завтра опять придём сюда. И обязательно с Николаем Николаевичем! Мы должны его… Постой, постой! Да ведь это, кажется, он идёт? Ну, конечно, он! Вот и чудесно! На ловцов и зверь бежит. Сейчас мы его… Только он странный какой-то! Фуражка набекрень, без галстука.

– Небось, уже того… косой, – высказал предположение Кубарев.

– Пожалуй, ты прав, – подтвердил Баландин, – Смотри, смотри, в закусочную пошёл! Ах, чтоб ему!.. Надо вернуть!

– Пусть себе идёт, – махнул рукой Кубарев. – Нешто его вернёшь? Добавлять пошёл. А с пьяным человеком какой разговор?

– Нет, нет, Саша, ты не прав! Мы обязаны остановить товарища! Иначе… иначе меня совесть замучает. Это с нашей стороны непорядочно будет!

И, не дожидаясь согласия Кубарева, Баландин подхватил его под руку, и оба они кинулись вслед за товарищем.

– Иначе меня совесть замучает, – твердил Баландин, – Ох, уж этот Коля-Николай! Какой он слабовольный!

…Николай Николаевич уже стоял возле буфета и наливал в стакан зеленоватую жидкость.

– Николаю Николаевичу! Добрый вечер! – как бы между прочим крикнул Баландин, – Значит, совсем как в известной песенке: «Отдыхаем, водку пьём»?

– Не водку, а воду, – ответил Николай Николаевич, наливая второй стакан.

– Рассказывай сказки-то! Какая же это вода?

– Самая обыкновенная, лимонная, – Николай Николаевич допил и стал расплачиваться, – И кислит и сладит. Понимаете, я каждый вечер хожу в парк. Приловчился здесь в городки играть. Вот и сегодня тоже… Ну, товарищи, я побежал: жинка ждёт…

Баландин сперва посмотрел вслед Николаю Николаевичу, а потом на бутылку. На этикетке, похожей на полумесяц, ясно было написано: «Лимонный напиток».

– Действительно… это самое… – сказал Баландин и сделал какой-то неопределённый жест рукой. – А уж я-то думал… На выручку прибежал.

Чтоб как-нибудь сгладить свою промашку, Баландин подошёл к витрине и как ни в чём не бывало стал рассматривать закуски.

– Гляди-ка, Саша, балык-то жирный какой! – сказал он и даже причмокнул. – Хорош!

– Да, балык редкостный, – согласился Кубарев и. сощурив правый глаз, для чего-то почесал шею пониже подбородка. – Только ведь он нам совсем, можно сказать, ни к чему. Ни то, ни сё… Вот если бы к этому балыку да что-нибудь такое… знаешь… вот тогда бы совсем другой вкус получился…

Когда прозвенел последний звонок, возвестивший, что с этого момента вход в кинозал уже воспрещён, жёны Баландина и Кубарева в который раз снова прибежали к читальне. Теперь им посчастливилось найти своих мужей. Баландин, опираясь плечом о дерево, смотрел вверх и слегка охрипшим голосом говорил:

– Смотри, какая луна!

– А это вовсе не луна, а солнце, – возражал Кубарев, у которого галстук уже свисал из грудного кармана. – От луны жарко не бывает, а вот мне жарко…

Их доброму плану так и не суждено было осуществиться.

ЛУКАВОЕ СВЕТИЛО

Погожим майским днём из слухового окна двухэтажного дома № 17 по Ягодной улице выглядывали два человека. Один из верхолазов, одетый в защитный костюм военного покроя, был управляющий домами Антон Никитич Васютин, известный среди жильцов под именем Ангела-домохранителя. Он только что осмотрел крышу с чердака и теперь хотел сделать то же самое и снаружи, но, чтобы не подвергать себя опасности, махнул рукой и остался на прежнем месте.

– А ну тебя к шутам в болото вместе с твоей крышей! – сказал он своему спутнику, престарелому жильцу квартиры № 8 Маркелову, – Ну, что ты меня на несчастный случай толкаешь, а? Посмотрели с чердака – и хватит. А зачем же на крышу-то?

– Чтоб ты убедился, какой тут ремонт нужен, – ответил Маркелов, поблёскивая очками в металлической оправе. – Полезай, посмотри!

– А что я, не знаю, что ли? – гудел Васютин, с опаской поглядывая на край крыши. – Раз сказал, сделаю, – значит, всё, крышка!

– Ты и прошлой осенью обещал, – не унимался Маркелов, – А на деле вышел пшик. В прошлом году было две дырочки, а теперь их вон сколько, не сочтёшь. И балка гнить начала и угол. Надо было тогда ремонтировать, осенью.

– Чудак ты, да и только! – усмехнулся Васютин. – Право, чудак! Ну кто же, скажи на милость, осенью ремонтирует крыши, а? Чтоб починить крышу, нужно сменить железо, да то, да сё! И вот представь себе такую картину; мы сняли старый лист железа, а в это время осадки в виде дождя или мокрого снега. Всё это набьётся на чердак. Начнёт гнить потолок. И так далее и тому подобное. Вы потом будете обвинять меня, а на самом деле виноваты атмосферные осадки. Ты же человек пожилой, наверно, знаешь, что погода от управдомов но зависит. Мы не распоряжаемся ни солнцем, ни тучами. Другое дело, если бы солнцу, так же, скажем, как и дворнику, я смог отдать, к примеру, такое распоряжение: «А ну-ка, брат солнце, наведи порядок на небе, убери-ка вон те тучки! Мне, видишь ли, нужно крышу ремонтировать…»