Текст книги "Лукавое светило"

Автор книги: И. Костюков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Annotation

«Библиотека Крокодила» – это серия брошюр, подготовленных редакцией известного сатирического журнала «Крокодил». Каждый выпуск серии, за исключением немногих, представляет собой авторский сборник, содержащий сатирические и юмористические произведения: стихи, рассказы, очерки, фельетоны и т. д.

booktracker.org

И. КОСТЮКОВ

ЦЕЛОВАЛЬНИК

ПОПУТЧИК

КОШКИН СЛЕД

ХАРАКТЕРИСТИКА

ПРОФИЛАКТИКА

ТРУДНЫЙ ДЕНЬ

ВЕЧЕР ОТДЫХА

ЛУКАВОЕ СВЕТИЛО

ХОЗЯЙСТВЕННЫЙ ПОДХОД

ПРОРАБОТКА

INFO

Более подробно о серии

И. КОСТЮКОВ

ЛУКАВОЕ СВЕТИЛО

*

Рисунки И. СЕМЕНОВА

М., Издательство «Правда», 1955

ЦЕЛОВАЛЬНИК

В кафе-закусочной № 1 Горпищеторга, больше известной под названием «забегаловка», было полным-полно народу. В спёртом воздухе витал запах всех блюд, указанных в меню, начиная от щей из квашеной капусты и кончая жареными оладьями. То за одним, то за другим столом раздавался звон стаканов и слышался возглас:

– Ну, будем здоровы!

Открылась входная дверь. Вслед за клубами седого морозного пара в закусочную вошли заместитель председателя Заболотского колхоза Колобков и агроном Пименов. Они поискали глазами свободный столик и, не найдя такового, сели возле окна на два незанятых стула. Пименов сразу же погрузился в чтение подслеповатого меню, а Колобков, потирая озябшие руки, стал смотреть по сторонам. Дольше обычного его взгляд задержался на молодом краснощёком буфетчике, работавшем с проворством, которому позавидовал бы опытный фокусник. Особенно буфетчику удавался разлив водки. Двумя пальцами он брал мензурку, вскидывал её на уровень глаз, моментально наливал в неё водку и так же быстро переливал в стакан.

– Артист! – с восхищением сказал Колобков и даже прищёлкнул пальцами, – Настоящий артист!

– Где артист? Какой артист? – не отрываясь от чтения, спросил Пименов.

– Вон, за буфетом, – кивнул Колобков, – Ух, как лихо водку отмеряет! И будто бы я его где-то видел!

– Здесь, небось, и видел, в этом самом заведении.

– Нет. Тут я года два не был… Постой, постой! Да это же никак Филя Чекин! Филипп Никитич… Ей-богу, он!

Пименов оторвал глаза от меню и тоже посмотрел на буфетчика.

– Неужели это Филя? – удивленно спросил он. – Тот, который за рекой жил?

– Ну да! Покойной тётки Агафьи сын. Он мне племянником доводится… Ах, чтоб его воробьи заклевали! Ведь он же на зоотехника учился. Ты тогда на агронома пошёл, а он – на зоотехника. Я сам оформлял ваши документы. Тогда он был такой щупленький, худенький. А теперь смотри, как отъелся, покраснел, словно помидор на солнце! От щёк можно прикуривать. Ах, чтоб ему!.. Смотри, как шустро управляется!.. Ну, сейчас я с ним поговорю! Я ему покажу, как отлынивать от колхозной работы. Я его на всю область ославлю!..

Колобков положил на стул шапку и голицы, а сам заспешил к буфетчику. Но его обогнала проворная официантка.

– Филипп Никитич! – крикнула она с полдороги. – Три раза по сто пятьдесят и графин пива!

– П-жалте! – небрежно ответил буфетчик, вскидывая мензурку. – Им какой, с белой головкой или обыкновенной?

Пока буфетчик выполнял заказ, Колобков стоял в сторонке и смотрел на расставленные в остеклённой витрине закуски. И лишь после того, как официантка унесла водку и пиво, он подошёл к стойке.

– Мы обслуживаем только через официантов, – не глядя, буркнул буфетчик, – Пршу, пжалста. за столик!

– Товарищ Чекин! Филипп Никитич! А нельзя ли обслужить без бюрократизма? – смеясь, спросил Колобков, – Для земляков-то, пожалуй, молено сделать.

Филипп Никитич поднял голову, посмотрел на Колобкова и от неожиданности едва не выронил четверть с водкой.

– Ба… батюшки! – заикаясь и ещё больше краснея, проговорил он, – Дядя Вася!.. Василий Васильевич? Какими судьбами? Сколько зим, сколько лет! Здравствуйте! Здравствуйте, мой дорогой! Как ваше здоровье? Как тётя Алёна поживает?

– Ничего, помаленьку, – кивнул Колобков. – Живёт, хлеб с салом жуёт, квасом запивает. Ты что ж, выходит, целовальником заделался?

– Каким таким целовальником? – переспросил буфетчик.

– Ну, этим самым… как его… – Жестом руки Колобков показал на графины. – Так, Филипп Никитич, издавна называли людей, которые водкой торговали. В старину, видишь ли, был, говорят, такой порядок: таких вот людей, как, скажем, ты. заставляли целовать крест, чтоб, значит, пьющих не охмуряли, водку водой не разбавляли и всякое такое прочее. А не то, так кнутом стегали.

– Оно, конечно, при феодализме всё могло быть, – согласился Филипп Никитич, – Только ведь теперь-то совсем другие времена. Нешто, скажем, меня с каким-то феодальным целовальником можно равнять? Я же всё же… Я же, как-никак, учился, у меня, можно сказать, законченное образование, диплом имею. И вообще, дорогой мой дядя Вася… Да, дядя Вася, дорогой, что же вы стоите? Садитесь, пожалуйста, за столик. Вас сейчас же обслужат. В один момент… Стеша! Степанида Савельевна! Обслужи, пожалуйста, клиента… то есть товарища…

– Я не один, – как бы между прочим сказал Колобков, – Тут и наш агроном Егор Иванович Пименов.

– Как? Егор Иванович агрономом работает? Батюшки! Да как же я вас сразу-то не приметил? А?.. Стеша! Сколько раз тебе надо говорить! Вот ведь народец-то! Охрипнешь, пока дозовёшься!..

Минут через пять, когда проворная Стеша записала «заказ» и отправилась на кухню, Колобков, покачивая головой, сказал Пименову:

– Ну и ну! Настоящие чудеса в решете. Мы бедствуем без зоотехника, а он, наш уважаемый специалист, водку отмеряет, говоря по-старому, целовальником определился. Ни стыда у человека, ни совести. Тьфу!

– Надо будет поговорить с ним, – предложил Пименов. – Может быть, одумается.

– Вот и я говорю про то же, – подхватил Колобков. – Отсюда его обязательно надо вырвать. Пусть работает по специальности! Впрочем, после обеда я им займусь. Я с ним крепко потолкую.

Чтоб потолковать с буфетчиком, Колобкову не пришлось ждать конца обеда. Улучив свободную минуту, Филипп Никитич оставил свои графины, мензурки, стаканы и сам подсел к землякам.

– Ну, как там у нас в Заболотье? – спросил он, посматривая то на Пименова, то на Колобкова. – До меня дошёл слушок, что вы богатеете, большое строительство ведёте.

– Уже, можно считать, построились, – ответил Пименов. – На рассказовском выгоне такие фермы возвели, любо-мило!

– Молодцы! – похвалил Филипп Никитич. – Значит, со скотом теперь всё в порядке?

– А вот этого как раз и нельзя сказать. До полного порядка пока ещё далеко. Зоотехника, хозяина, нет.

– Неужели нету? – Филипп Никитич сделал попытку расширить заплывшие глазки, но сумел только собрать морщины на лбу. – Это уж действительно никуда не годится. Зоотехник вам обязательно нужен. Иначе вы хлебнёте горюшка.

– Вот и мы про то же говорим: бедствуем без зоотехника, – сказал Колобков. – На доморощенном практике выезжаем. Помнишь старика Илью Евсеевича? Пришлось его приставить к животноводству.

– Так он же коновал! – заметил Филипп Никитич. – С его образованием вы никогда не поднимете животноводство. Тут нужны люди образованные. А что может сделать Илья? Решительно ничего! Коновал, он и останется коновалом…

Говорил Филипп Никитич складне, убедительно, с вдохновением человека, который знает, о чём он говорит. В его словах то и дело слышались выражения: «Тут нужен передовой опыт!», «Без науки далеко не уйдёшь».

– И я, как земляк, советую вам, – горячился Филипп Никитич, – берите зоотехника, не мешкайте!

– Что же тут мешкать! – согласился Колобков, – Завтра к вечеру снарядим сани, подошлём сюда, и, как говорят старики, с богом в путь-дорогу.

– На санях, пожалуй, холодно будет, – высказал сомнение Филипп Никитич и даже поёжился. – Морозы-то вон какие лютые!

– Ничего! – успокоил Колобков. – Мы побольше сена навалим, тулуп дадим, валенки. Доедешь за моё почтение! Ты только скорей передавай свою целовальню. Ну её к шутам! Передавай скорей!

– Постойте, дядя Вася, – Филипп Никитич откинулся назад и удивлённо посмотрел на Колобкова. – Вы это про кого говорите-то?

– Конечно, про тебя. Сдавай всё это хозяйство – и крышка! А сани завтра будут.

– Извиняюсь, Василий Васильевич! И Егор Иванович тоже! Тут произошло какое-то недоразумение. Я никуда поехать не могу. Ведь я же материально ответственное лицо… Я…

Теперь уже Колобков непонимающе посмотрел на буфетчика.

– Позволь, Филипп Никитич! – оторопело сказал он. – 'Гы говорил, чтоб мы не мешкали? Говорил, а?

– Я и сейчас говорю, что без зоотехника вам никак нельзя. Как специалист говорю вам это.

– А сам, значит, в буфетчиках желаешь быть?

– Видите ли, всякому своё, – уклончиво ответил буфетчик, – Здесь я освоился с работой, получил некоторый опыт, обеспечен и…

Что ещё хотел сказать Филипп Никитич, ни Колобков, ни Пименов не услышали. До их ушей донёсся визгливый голос официантки:

– Филипп Никитич! Два раза по сто пятьдесят и две кружки пива!

А когда Колобков и Пименов собрались уходить, к ним подбежал Филипп Никитич.

– Товарищи! Земляки! – затараторил он, – Я ещё подумаю. С женой посоветуюсь. Вот кончится зима, потеплеет, может, я и подъеду. Только скажите, какие там у вас условия?

– Для зоотехника у нас условия есть, только они не для твоей чести! – сказал Колобков и помахал пальцем перед носом опешившего племянника, – Мы вот тут подумали и решили: без тебя обойдёмся. Другого найдём. Так что желаем здравствовать! Остерегайся недоливов. Прощай!

Через минуту после ухода земляков Филипп Никитич как ни в чём не бывало стоял за стойкой и говорил какому-то «клиенту»:

– Мы обслуживаем только через официантов. Пршу, пжал-ста, за стол. Там подадут и сто пятьдесят и кружку пива…

ПОПУТЧИК

Почтовый поезд Москва – Харьков сбавил скорость, скрипнул тормозами, вздрогнул и остановился. После минутной стоянки произошло то же самое, но уже в обратном порядке: сначала состав вздрогнул, потом скрипнул тормозами, лениво тронулся и стал набирать скорость. Когда за окнами вагона проплыли назад красные станционные постройки, среди которых промелькнуло маленькое здание с большой вывеской «Кипяток», в приоткрытую дверь нашего купе просунулась подвижная фигура в кожаном пальто и такой же блестящей кожаной кепке.

– Егор, кажется, вот здесь есть два места! – крикнул вошедший, бросив взгляд на верхние полки, – Иди, Егор, сюда!.. Простите, граждане пассажиры, эти места свободны?

– Пожалуйста, садитесь! – скороговоркой ответила моя соседка по купе Дарья Петровна, пожилая женщина со следами густого загара на лице. – Места всем хватит.

– Благодарю вас! – кивнула кожаная кепка, – Будем, значит, попутчиками… Егорушка, располагайся! Железнодорожники говорят, что вагон – твоё временное жилище. Поэтому будь как дома. Вот сюда, Егорушка, сюда садись.

Егорушка, крепкий, румяный парень лет двадцати трёх, поздоровался с нами, положил на верхнюю полку потёртый чемодан, повесил пальто и сел. Напротив, опершись ладонями на колени, уселся его спутник. Это был человек, что называется, в самом соку. Ни морщин, ни одышки, которая появляется у людей среднего возраста при поспешной посадке на поезд, ничего этого не было у егорушкина попутчика Наоборот, лоснящийся подбородок, крепкая шея и крутые широкие плечи говорили, что этот человек совсем не обременяет собой персонал больниц и поликлиник и едва ли знает вкус аспирина, валерьяновки и прочей фармацевтической снеди. Определить его профессию по внешности, по костюму было невозможно.

Некоторое время все сидели молча: мы с Дарьей Петровной молчали потому, что за восемь часов пути успели наговориться вдоволь, новые пассажиры, вероятно, ещё стеснялись нас или, возможно, думали о недавней разлуке с родными, близкими, друзьями.

Первым заговорил пассажир в кожаной кепке.

– Подумать только, – сказал он, обращаясь к Егорушке, – в поле самый сев, а тут поезд полон людей. Еле билеты достали. И куда такая пропасть народа едет, зачем?

– Каждый по своему делу, – пожал плечами Егор. – Мало ли, Афанасий Кузьмич, у людей всяких дел набирается. Вот и едут.

– Ерунда! – резанул рукой воздух тот, кого назвали Афанасием Кузьмином. – Какие могут быть поездки в такое горячее время года? Погода надо бы лучше, да некуда. Самая благодать для сева. А ты, наверно, знаешь старую пословицу: весенний день год кормит. Э, да что там день! Тут каждый час дорог, каждая минута! Это же лишние центнеры хлеба: А ты, надеюсь, читал, какое значение придаётся каждому центнеру зерна? Нет, как ни говори, а неполадок у нас ещё очень много. А почему? Да потому, что сознание у людей не на должной высоте. Многие совсем не понимают того, в каких условиях они живут. Или уж не хотят понять, что ли?

Афанасий Кузьмич умолк и посмотрел на нас, как бы спрашивая: «А как, добрые люди, вы расцениваете этот вопрос?»

– Оно, конечно, – певуче заговорила Дарья Петровна, поправив пуховый платок, висевший на её плечах, – сев не любит затяжек. Упустишь подходящий момент, потом никакими тракторами не догонишь. Тут всем дела найдутся, каждому человеку. Однако… простите, вас, кажется, Афанасием Кузьмичом зовут?

– Совершенно точно! – учтиво поклонился Афанасий Кузьмич.

– Так вот, Афанасий Кузьмич, ездить людям тоже нужно. Мало ли разных дел бывает! У меня вот. к примеру, три сына да две дочери в разных краях живут. Нельзя, чтобы я к ним не съездила или они меня не навестили. Возьмём, скажем, теперешний случай: моя младшая сноха, жена, значит, младшего сына, родила дочку, первенькую. А живут они под Калязином, Он в МТС служит, она врачует. Так как же мне после этого не съездить, не помочь им? Вот и поехала, пожила у них, пока сноха поправилась.

– Ну, это – совсем другое дело, – пожал плечами Афанасий Кузьмич. – Тут особая причина. К тому же я имею в виду не женщин, а мужчин. Сейчас только на одной нашей станции их садилось… Егор, сколько их, человек пятнадцать было? А?

– Не знаю, не считал, – рассеянно ответил Егор.

– А по-моему, было! – утвердительно сказал Афанасий Кузьмич, – И что получается: район не управляется с севом, а они по железной дороге раскатывают. Скажите на милость, это порядок? Нет, непорядок!

Говорил Афанасий Кузьмич с жаром, сильно размахивая руками, то и дело поправляя кепку, которую он почему-то не решался снять. Б ходе этой беседы, сопровождаемой монотонным стуком колёс, мне и Дарье Петровне всё ясней становилось, что перед нами сидит человек, который всей душой болеет за судьбы урожая. Когда Афанасий Кузьмич обвинял районное руководство в либерализме и беззаботности, мне почему-то казалось, что в одном купе с нами едет взыскательный председатель колхоза, которого районные бюрократы в такую горячую пору вызвали на совещание. Но вот он стал ругать председателей колхозов за их неповоротливость, и тогда я был склонен принять его за какого-то районного руководителя или, на крайний случай, за уполномоченного по севу.

А разгорячённый Афанасий Кузьмич между тем продолжал:

– Посмотрите, пожалуйста, в окно! Видите, что там делается? Видите?

Мы посмотрели в окно. Сразу же за полосой отчуждения на расстоянии каких-то сорока – пятидесяти метров один от другого шли два трактора, волоча за собою пятикорпусные плуги. За плугами неотступно прыгали грачи.

– Видите, кто сидит на машинах? – спросил Афанасий Кузьмич.

– Девушки, – ответила Дарья Петровна.

– Вот то-то и оно, что девушки! – кивнул в сторону окна Афанасий Кузьмич. – А где, позвольте вас спросить, ребята, мужчины? Где? А? Если хотите, могу ответить. Одни работают в сельпо, другие в районе, а третьи вообще бог весть чем занимаются.

– А чем же они занимаются? – спросил Егор и впервые за весь путь улыбнулся.

– Кто чем, – ответил Афанасий Кузьмич, – Только не колхозной работой. Да что там говорить про других! Ты себя возьми. Вот окончил ты институт, стал ветеринарным врачом, а едешь, шут знает куда, под Белгород. А почему бы тебе в своём колхозе не остаться? А? Скажешь: и там нужны специалисты. Слышал я от тебя эту песенку… Нет. Егор, ты как хочешь, а моё такое мнение: все трудоспособные колхозники должны работать в поле, но не в сельповских чайных. Ясно?

Афанасий Кузьмич достал портсигар из карельской берёзы, взял сигарету, помял её и вышел в коридор курить. Когда за ним закрылась дверь, Дарья Петровна сказала:

– Серьёзный мужчина наш попутчик. Уж больно здорово разбирается в делах. Он что ж. председателем каким служит аль, подымай выше, в районе?

– Какое там! – махнул рукой Егор, – Толкачом работает.

– Ты уж извини, милый, – переспросила Дарья Петровна. – Я что-то не расслышала, кем он работает?

– Толкачом. Толкач, значит, – и, видя недоуменный взгляд Дарьи Петровны, Егор, где словами, где движениями руки, пытался разъяснить это непонятное для старушки слово. – Видите ли… Как бы это вам попроще растолковать?.. Словом, до войны он работал в нашем колхозе конюхом. Потом с лошадьми ему надоело возиться, что ли, или по каким другим причинам, но только он взял и без ведома колхозников уехал в город. Поступил на какой-то завод толкачом. Чёрт его знает, я и сам толком не могу объяснить, что это за должность… В общем, какие-то грузы по железной дороге проталкивает.

– Как же он себе живота не надорвёт? – покачала головой Дарья Петровна.

– Ничего, даже доволен работой. Приезжал избу продавать. Уговаривали его остаться в колхозе, да где там! Я, говорит, очень нужен для индустрии. Так и сказал: для индустрии. А вы тут, говорит, получше развивайте сельское хозяйство. С тем и уехал.

– А если б этого толкача да хорошенько огреть настоящим толкачом! – сердито сказала Дарья Петровна, – Знаете, тем самым толкачом, которым пшено толкут…

Что ответил Егор, я не разобрал. Вошедший проводник объявил, что поезд подходит к моей станции. Я оделся и направился к выходу. Проходя мимо Афанасия Кузьмича, я слышал, как он, наклонившись к какому-то пассажиру, одетому в гимнастёрку военного покроя, гудел:

– Нет, что и говорить, а у нас ещё много людей, которые пренебрегают сельской работой. А почему, спрашивается? Да потому, что у этих людей сознание не на должной высоте. Еот они и выискивают себе лёгкие хлеба…

Я уже дошёл до двери, а он всё гудел, гудел, гудел…

КОШКИН СЛЕД

Впервые за всю свою двадцатидвухлетнюю жизнь Виктор Комолов шёл по земле и не чувствовал её. Временами ему даже казалось, что он не просто шёл, как ходили все прочие, а парил между однобокой луной и обледенелой Огородной улицей.

Причиной неземных чувств Виктора была Галя. Сегодня в конце концов она позволила ему зайти к ним в дом и познакомиться с мамой. При этом Галя, смущаясь, шепнула, что мама видела Виктора много раз издали и будет рада встретиться с ним лично.

«Ну, брат жених, смотри не подкачай! – напутствовал сам себя Виктор, мечтательно поглядывая на луну, – Ещё немножечко – и ты переступишь порог домика с зелёными наличниками. Это будет чудесный момент! Галя представит меня. Я пожму маме руку и с поклоном скажу: «Виктор!..» Впрочем, нет! Так не пойдёт! Слишком примитивно. Так знакомятся одни ремесленники. Лучше представлюсь полностью: «Виктор Петрович Комолов!» Так будет более солидно. Потом-потом не мешало бы сделать для них что-то такое… этакое… словом, из ряда вон выходящее… например: починить утюг, принести воды, наколоть дров…»

– Впрочем, нет! Не то! – решительно сказал Виктор, ускоряя шаг. – Для такого случая надо сделать что-то другое… в общем, какое-то такое… одним словом, этакое, чтоб они, глядя на меня, развели руками и ахнули! Ну, скажем… Иду, допустим, вот сейчас, а навстречу Галя с мамой. Обо мне говорят. Вдруг из переулка выскакивает здоровенный тигр!.. Хотя нет, тигр тут не подойдёт. Такие звери в наших местах не водятся. А жаль! Я бы его!.. Ну, ладно, пусть будет не тигр, а хотя бы волк. Здоровенный такой волчище! Выскакивает, значит, из переулка и прямо к Гале с мамой! Я не теряюсь, бросаюсь, разрываю хищнику пасть и – р-раз! – перекидываю мёртвого зверя через забор!

Слово «р-раз!», вырвавшееся у размечтавшегося Виктора, разбудило спавшую под крыльцом дворняжку. Она то ли с перепугу, то ли из желания прихвастнуть своей бдительностью залилась частым тявканием. И в то же время из-под ворот соседнего с Галей дома выскочила взъерошенная кошка. Она несколькими прыжками перемахнула улицу, а потом, будто одумавшись, вернулась назад и уселась на тротуаре.

– Этого ещё недоставало! – процедил сквозь зубы Виктор, отступая назад. – Ну, что ты там уселась? Брысь! Пошла отсюда! А то сейчас как подойду да как дам по башке, ты и мяукнуть не успеешь! Слышишь, кому я говорю-то? Брысь! Брысь, чтоб тебе провалиться!

Виктор потоптался на месте, повернулся к луне и посмотрел на часы. Было уже пять минут десятого, а он обещал быть у Гали ровно в девять. Вон и домик её, совсем рядом, свет во всех трёх окнах.

«Меня ждут, а я вот тут стою! – рассердился Виктор, переступая с ноги на ногу. – А если спросить, почему стою, так и сам не отвечу. Ну, верно, на дороге сидит чёрная кошка. Даже, кажется, сибирская. Во всяком случае, лохматая… Ну, и чёрт с ней – пусть сидит в своё удовольствие! А моё какое дело? Может, ей нравится тут сидеть. Подумаешь, какой зверь выискался! Подойти к ней, она и убежит. Хвостом вильнёт – и нет её. Только и всего!»

Виктор хотел шагнуть вперёд, а почему-то пошёл назад. При этом ему вспомнилось, как кто-то когда-то говорил, что страшна не кошка, а её след. Кто говорил, когда говорил, Виктор не помнил. Не то бабушка Марина, не то тётка Акулина. Но он явственно помнил одно: если кошка перебежала дорогу, не иди по этой дороге, а дождись, пока по ней пройдёт кто-либо другой. Иначе не будет удачи.

«Это, конечно, брехня, сказка, предрассудок, – пытался утешить себя Виктор, но какой-то внутренний голос противоречил – А может, и не брехня! Всяко может быть, Ведь иду не куда-нибудь, а делать предложение! Кто её знает. Чтоб неудачи не было, уж лучше обожду. Пусть кто-то другой переступит через кошкин след. Спокойней будет».

Он посмотрел в оба конца улицы. Но ввиду позднего времени не было видно ни души. А кошка всё сидела в той же позе. Изредка она посматривала на обескураженного Виктора, и тогда её глаза светились, как два зелёных светофора.

– У, чтоб ты сдохла! – крикнул выведенный из терпения Виктор. – Издеваться надо мной вздумала? Дура! Самая настоящая дура лупоглазая! И хозяева твои – дураки беспросветные! Оштрафовать бы всех этих кошковладельцев рублей по тысяче, так они, может, поумнели бы! Ишь, какую пакость развели! Да и милиция тоже хороша! Куда только смотрит!.. А ты всё сидишь, скотина? У, подлая! Так, кажется, и разорвал бы тебя на клочья… Нахалка!.. Запустить в тебя чем-нибудь, что ли?

Он походил по тротуару, потом по мостовой, но ничего подходящего не нашёл. Днём стояла весенняя оттепель, к вечеру ударил мороз, и улица покрылась плотной обледенелой коркой. Даже льдышку без лома добыть было невозможно.

Наконец он увидел, что с крыши домика свисает порядочная сосулька.

– Сейчас ты у меня узнаешь, как перебегать чужую дорогу! – ворчал Виктор, отламывая сосульку, – Я тебе покажу, как издеваться над людьми! Ты у меня навсегда перестанешь бегать там, где не положено!

Он прицелился, размахнулся и что есть силы запустил в кошку сосулькой. Удар, судя по жалобному мяуканью, достиг цели. Кошка, сильно хромая, скрылась в подворотне.

– Ну вот и всё! – сказал Виктор, сдвигая на затылок шляпу и вытирая вспотевший лоб, – А то, действительно, можно подумать, что сильнее кошки зверя нет. Всё! Убежала. Только… только дальше-то всё равно нельзя идти. Кошкин след пока ещё никто не перешёл. Ах, чёрт возьми, как же быть?..

Потеряв всякую надежду попасть к Гале обычным путём, Виктор пошёл не по тротуару, а соседними дворами, перемахнув при этом через три забора. Вскоре, обобрав с себя прошлогодние репьи, он стоял в квартире Гали и, виновато улыбаясь, усиленно тряс руку галиной маме.

– Уж вы, Евдокия Дмитриевна, извините, что задержался, – говорил он, посматривая то на Галю, то на её маму. – Понимаете, одно неприятное обстоятельство…

– Ничего, раздевайтесь, пожалуйста! – певуче перебила его Евдокия Дмитриевна. – У нас тоже неприятный случай произошёл. Какой-то сорванец, будь он неладен, подбил нашего котика. Еле пришёл. Хромает, бедненький… Галя, перевяжи ножку Барсику!

В перевязке барсиковой ноги вместе с Галей принимал участие и Виктор. От прилива чувств он опять готов был встретиться с волком и на глазах Гали и её мамы повергнуть хищника в пух и прах.

ХАРАКТЕРИСТИКА

Время шло к вечеру. Служащие городского строительно-монтажного управления разошлись по домам, на отдых В притихшей конторе задержались лишь сам начальник управления Николай Фёдорович Курилов да представитель областного строительного треста инженер Ступин. Но и они собрались пожать друг другу руки и разойтись, как вдруг Ступин, отмечая у Курилова командировку, хлопнул ладонью по лбу и воскликнул:

– Вот те на! А ещё про одно поручение я и забыл! Весь день помнил, а тут… Слушай, Николай Фёдорович! Управляющий просил обязательно привезти служебную характеристику на твоего заместителя, на Дворникова. Знаешь, что он хочет взять Дворникова к себе в заместители?

– Знаю. Сам порекомендовал.

– Ну так вот! А облисполком без твоей характеристики не утверждает его… И как это я мог забыть? А?.. В общем, садись пиши.

– Сейчас накатаем, – ответил Курилов, доставая из кармана большую связку ключей разных форм и размеров, – В два счёта. Дворников – парень с головой, может хоть у министра в заместителях быть… Сейчас!

Курилов взял чистый лист бумаги, изобразил на лице сосредоточенность, но в это время из репродуктора донёсся мелодичный перезвон, от которого всегда трепещет сердце болельщиков-надомников.

– Второй тайм начинается, – заметил он, включая репродуктор на полную мощность. – Интересно, чем закончилась первая половина? Давай послушаем!

В течение сорока пяти минут Курилов то и дело вскакивал с места, размахивал руками, хватался за голову и кричал:

– Ах, мазилы! Нешто так играют?! Сапожники!

К концу игры на листе, предназначенном для характеристики, красовалось: «3:0».

– Лучшего от «Строителя» и ждать было нечего, – сказал Курилов, кивая в сторону умолкнувшего репродуктора, – Мазила на мазиле сидит. По моему мнению, всю команду, всех игроков до единого надо гнать в три шеи. И в первую очередь тренера Костю Сухалина. Это не тренер, а слои в трусиках. Неповоротливый, мешковатый. Ему не тренером быть, а сидеть на базаре да прохожим ботинки чистить. Больше он ни на что не способен. Да еще вдобавок пристрастился к изделиям «Главликёрводки». И не просто пьет, как пьют все прочие, а по-лошадиному хлещет!

– Ты, что ж, Николай Фёдорович, лично знаком с ним, что ли? – осведомился Ступин.

– Какое там лично! – махнул рукой Курилов, – Никогда в глаза не видал. И даже не знаю, какой он из себя – рыжий или белобрысый. А вместе с тем я изучил всю его подноготную. До самых мельчайших подробностей. Знаю, что его отец – порядочный человек, инженер, а дед по матери имел бакалейную лавку… Вы, Яков Савельевич, улыбаетесь, может, не верите?

– Верю, верю, – кивнул Ступин, – Ведь я сам болельщик, интересуюсь футболистами. Но уж никак не думал, что тренер «Строителя»– слон в трусиках!

– И не только тренер! – горячился Курилов, совсем забыв про характеристику, – Л вратарь Сашка нешто лучше? Такой же! До женитьбы он был еще парень как парень: шустрый, весёлый, главное, ни одного мяча не пропускал, все брал, А как в прошлом году женился на баскетболистке Леночке Шурыгиной, ну, ничего похожего на осталось! Вместо того чтоб за мячом следить, он всё время пялит глаза на трибуны, где сидит его ненаглядная Леночка.

– Значит, уж очень любит её, – сказал Ступин.

– Ха! Любит! – Курилов с досадой хлопнул ладонью по собственному колену, – Тоже нашёл место для любовных изъяснений! Ты люби на доброе здоровье, пожалуйста, увлекайся, но дело не забывай! Увлекайся без ущерба для дела! Люби, но в меру! А то до чего доходит: он своей Леночке начнёт глазки строить, а в это время – бах! И счёт увеличивается!

– Что ж у них, капитана нет. что ли? – спросил Ступин.

– Ну, как нет! Есть! Капитаном у них Никита Иванович Ильин-Пророков.

– Странная фамилия, – заметил приезжих',– Я никогда не слышал такой чудной фамилии.

– Это не фамилия, а что-то вроде клички или псевдонима. Знаешь, как это бывает у артистов, у писателей? Ну вот и Никита Иванович тоже для форса фамилию предков сменил. А его настоящая, или, как принято говорить, девичья, фамилия – Сидоров, Никита Иванович Сидоров. Происходит он из старой спортивной семьи Сидоровых. И ты знаешь, как-то в прошлом году, во время игры с «Трактором», этот самый Никита Иванович Ильин-Пророков-Сидоров…

– Николай Фёдорович, – спохватился Ступин, бросая взгляд на часы, – пиши характеристику. А то я на поезд опоздаю!

– Сейчас, сейчас! Начинаю! Через десять минут будет готова. Это же не какой-нибудь Ильин-Пророков-Сидоров, а собственный заместитель. Через десять минут пойдём пиво пить. Так сказать, дадим друг другу прощальный обед…

– Я тем временем побуду на улице, свежим воздухом подышу, – сказал Ступин, направляясь к выходу.

– Да, да, я быстренько освобожусь. Шесть лет работали плечом к плечу. Он у меня весь как на ладони… Я мигом…

Прежде чем приступить к делу, Николай Фёдорович прошёлся взад-вперёд по комнате, зачем-то пощупал печку, потрогал на окнах шпингалеты и лишь после всего этого снова сел за стол.

«Характеристика на заместителя начальника СМУ-5 тов. Дворникова И. П., – написал Курилов и, сделав небольшой отступ, продолжал: – За время своего пребывания в СМУ-5 тов. Дворников И. П. показал себя…»

– «показал себя»… – Курилов вслух повторил последнюю фразу и задумался. – Хм… В развёрнутой характеристике нужно описать всю его общественную физиономию, все его деловые качества. А что ж тут писать?.. Шут его знает, какие у него эти самые качества-то!

Курилов вздохнул, потёр виски, почесал шею. но ничего нового к характеристике не добавил.

Так прошли первые десять минут, затем вторые, потом третьи. Два раза навещал его инженер Ступин, но Николай Фёдорович, бросив ему короткое: «Сейчас, ещё пяток минут», – снова обращал свой взгляд к характеристике, где всё так же было написано: «За время своего пребывания в СМУ-5 тов. Дворников И. П. показал себя…»

– Фу, чтоб те загреметь! – ворчал Курилов, нервно похрустывая пальцами, – Кажется, легче написать характеристику на всех игроков московского «Торпедо», чем на собственного заместителя. А ведь я с ним шесть лет проработал, знаю его и… и не знаю!.. Хоть бы поговорить с кем, что ли?

Он приоткрыл дверь в коридор, но там, кроме уборщицы, никого другого не было.

– Тётя Груня, зайдите ко мне на минуточку. – И, когда уборщица вошла в кабинет, Курилов спросил: – Тётя Груня… Да, тётя Груня, простите, а как вас зовут полностью, по паспорту?