![](/files/books/160/oblozhka-knigi-my-budem-utesheny-128928.jpg)
Текст книги "Мы будем утешены"
Автор книги: Хризостом Селахварзи
Жанр:
Религия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)
Встреча с Православной Церковью в Греции
В Грецию я попал летом 1994 года вместе с полусотней университетских студентов, среди которых абсолютное большинство составляли норвежцы. Неевропейцев было всего двое – девушка–латиноамериканка и я. Неисповедимы пути Господни. Его Провидением нас поселили в старом византийском монастыре на острове Лесбос у побережья Турции. Мне сказали, что в древние времена женщины на этом острове пользовались большей властью, чем мужчины, и, в частности, сами выбирали себе мужей и возлюбленных. Мне сказали, что тогда на Лесбосе женщинам не возбранялось любить женщин; современное слово «лесбиянка» происходит от названия этого острова.
Монастырь был не действующим, он относился более крупному действующему монастырю в нескольких километрах от этого места. Впрочем, время от времени в маленький монастырь приходили группы паломников, и тогда иеромонах из большого монастыря совершал здесь службу. Митилена, столица острова, сама по себе является местом паломничества православных христиан; она посвящена архангелу Михаилу.
Нас поселили в кельях, где в давние времена православные монахи жили в тишине и молитве. При монастыре была церковка. Едва я переступил ее порог, меня потянуло внутрь как магнитом. Притяжение исходило от множества древних икон Христа и святых на стенах церкви. Они окружили меня благодатью, привлекли мое внимание к новому, неведомому измерению. Я впервые увидел христианскую церковь с иконами; до тех пор я даже не знал, что у христиан бывают иконы. Церковка была сплошь украшена образами Христа и святых. Они составляли такое единство, что я не мог различить, где церковь, а где иконы. Я задумался: почему же икон нет в протестантских и католических церквях? [8]8
Мнение автора об отсутствии икон в католических храмах вряд ли возможно признать справедливым.
[Закрыть] Понятно, почему ислам отвергает иконы. Если Бог, согласно исламу, безличен и невоплощен, то у Него нет и лица, которое можно изображать; в таком случае иконы и впрямь кощунство. Однако я никогда прежде не задавался вопросом, почему икон нет в протестантизме и католичестве. Если Бог и впрямь действительно воплотился, как теоретически верят протестанты и католики, то у Него есть лицо, которое мы видели и которое можно изобразить. Моя душа, ощущавшая себя чужой в самой красивой мечети, в самом великолепном протестантском или католическом храме, внезапно почувствовала, что попала домой. Дух мой взыграл от встречи с Православной Церковью (см.: Лк. 1:41).
Церковка мгновенно стала для меня родной. Как–то я три ночи подряд молился в ней, пока другие студенты спали в своих комнатах. Мне было хорошо в обществе икон. Впервые в своей мучительной духовной жизни я обрел внутренний покой, как будто что–то во мне родилось. Иконы смотрели прямо в глубины моей души. Их безмолвный язык был даже понятнее, чем язык святого Евангелия. Они говорили со мной в молчании, в тишине сообщали душе Благую Весть. Впервые в жизни я чувствовал, что меня видят свыше. Они знали о моих муках и сострадали мне, окутывали меня сочувствием, передаваемым без слов. Более того, они открывали мне путь в горний мир. Они были как окна в безначальный мир Божества. Я никогда не забуду этих ночей. Иногда я преклонял колени и молился перед алтарем, иногда обходил церковь, целуя все иконы по очереди. Я плакал перед ними, плакал от любви, боли и тоски. Я прикладывался лбом ко лбу Христа и плакал, прикладывался к плечу Богоматери и плакал, прикладывался к ногам Христа и плакал. Я целовал Его руки, ноги, лицо и плакал. Плакал, не понимая отчего – просто не мог сдержать слез. В сердце моем были тоска и боль, но плакал я не столько от тоски, сколько от радости. То, что не мог сказать мне ни один человек и ни один язык, говорили теперь иконы. Они заглянули мне в душу, я ощущал их кроткое и сочувственное прикосновение. Я исцелился, сам не ведая, как. Мое сердце, усталое, ожесточенное злом и болью, наполнилось светом и смирением, хотя я и не понимал, каким образом – знал только, что это исходит от икон. Они коснулись меня на такой глубине, на которую не проникали даже слова Евангелия; они начали действовать во мне там, где остановились слова Писания. Через прикосновение икон я увидел Евангелие в новом свете. Они растолковывали и дополняли таинственные слова Нового Завета формами и красками. Благодаря иконам я воочию услышал голос Христа.
Не могу описать эти ночи, ставшие поворотными в моей жизни. Я, поклявшийся навсегда оставить христианство, был теперь охвачен любовью к нему. Я, считавший христианство выдумкой, ощутил в нем жизнь и мощь. В тишине церковки я почувствовал силу, которой не нашел на шумных собраниях пятидесятников. Я понял нечто очень важное: эта заброшенная православная церковка на краю света гораздо мощнее так называемых христианских церквей, которые я видел на Западе. Была в ней неуловимая подлинность. Ее стены, иконы, атмосфера и таинственная тишина убеждали меня в ее истинности и полноте. Церковь переполняла меня любовью, радостью, но в то же время – страхом и трепетом. Я впервые понял, что Бог воистину жив, что Он ощутимо действует в этом мире. Я, так отчаянно тянувшийся к Богу, испугался, когда Он меня коснулся. Его прикосновение было исполнено любви, но повергало в страх. То не было страхом в негативном смысле – я не боялся, что Он сделает мне дурное, скорее я остро ощутил Его непостижимость и мощь. В некотором смысле гораздо проще смотреть на Него издалека, верить в Него абстрактно или догматически. Легче справляться с Ним, когда Он «где–то там». Православная Церковь приблизила Его, отразила Его лик непосредственно перед моими глазами, и я испугался. Наши глаза не привыкли смотреть на слепящее солнце в такой близи. Подступая к Нему, чувствуя, что Он жив и властвует, наполняешься священным трепетом. Православная Церковь, в отличие от западных, реально подвела меня к Богу. Ее таинственная, деятельная живость завораживала и в то же время пугала. Я понимал, что в этой Церкви содержится тайна Бога, что я увижу Его, если сделаю шаг в Его сторону, но боялся в тот момент приближаться к Нему. Говоря словами Библии, в мою первую встречу с Православной Церковью я встретил Бога во тьме и побоялся подойти к Нему ближе, чтобы не увидеть Его лицом к лицу и не умереть.
В монастыре жил со своей семьей один грек по имени Александр, который присматривал за хозяйством, и в том числе за церковкой: убирался там и время от времени зажигал свечи. Нас сблизило то, что я – с Ближнего Востока, а он некоторое время жил в Египте и сохранил о египтянах много хороших воспоминаний, которые с жаром мне пересказывал.
Однажды, после блаженных ночей, проведенных в церкви, я увидел, что мой знакомый входит в монастырь вместе с православным монахом – видимо, гостем издалека. Александр подозвал меня и познакомил с ним. Оказалось, что монах живет в старом монастыре на Синае, а в Митилену приехал на празднование дня архангела Михаила. С Александром они познакомились в Египте. В тот день Александр поехал в Митилену по монастырским делам, «случайно» встретил монаха на улице, пригласил его к нам в монастырь, и тот согласился.
Монах прожил у нас три дня и вернулся на Синай. Наши с ним беседы в некотором смысле укрепили мое впечатление от Православной Церкви. Он не походил на тех «христиан», которых я встречал раньше. Во всем его существе, в словах и поведении сквозило христианство, в корне отличное от западного. Он без моих слов увидел, как я страдаю и отчего. Подобно иконам, он выказал безмолвное, но глубокое сострадание. Его слова ко мне были исполнены любви, они проникали в сердце и умиротворяли душу. Когда по моей просьбе он заговорил о Христе и христианстве, я почувствовал: он знает, что говорит. Я дивился его словам, потому что еще ни один знакомый мне христианин не говорил, как он. Он учил, как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи (Мф. 7:29).
Подобно иконам, монах словно видел мою душу насквозь. Я с жаром принимал его слова. Они были конкретными, личными и по делу. В них была простота и духовность, а не философия и мораль. Он явил мне дух традиции, которой я не встретил на Западе. Он был чист и крепок в вере. Его Бог оказался не таким, как в исламе, а его христианство – не таким, как западное. Иногда он отвечал на мои вопросы раньше, чем я их задавал. Сердце мое с готовностью впитывало речи этого бедного, простого монаха. В них были Жизнь и Дух, сообщавшие им действенность и убедительность. В нескольких словах он научил меня тому, чему протестанты не могли научить за четыре года. Помню, я сказал ему, что почти десять лет искал Бога, не получая ответа, и он ответил: «Значит, ответ может прийти через десять лет!». Я рассказал о своих трудностях на пути к христианству. В ответ он процитировал афонского старца Паисия: «Почему ты ждешь дел Божьих от людей?»
Его мудрость, укорененная в глубокой, духовно уникальной традиции, оказалась на удивление действенной. Этот безвестный и бедный монах стал в моих глазах великим человеком, ибо до тех пор никто не говорил мне о Боге, как он. Я был счастлив, ибо собственным глазами увидел того, кто больше Хафиза, Руми, Аттара и Халладжа.
Его простые слова и манеры заворожили меня своей глубиной. Монах не был ученым, не был университетски образованным человеком, однако он обладал знанием, которое больше учености. Еще больше привлекали черты его лица, обожженного пустынным солнцем, пыль Синая на поношенном монашеском одеянии. Глядя в его черные живые глаза, я вспоминал сияющие звезды летних ночей в Персии.
Через три дня монах вернулся в Синайский монастырь. В знак дружбы он подарил мне кольцо из своей обители. Я попросил адрес на тот случай, если когда–нибудь соберусь навестить его, и он ответил пророчески: «Вот приедешь и найдешь меня!»
Снова в Норвегию
Тогда придите – и рассудим, говорит Господь. Если будут грехи ваши, как багряное, – как снег убелю; если будут красны, как пурпур, – как волну убелю.
Если захотите и послушаетесь, то будете вкушать блага земли;
если же отречетесь и будете упорствовать, то меч пожрет вас: ибо уста Господни говорят (Ис. 1:18–20).
Вернувшись в Норвегию, я понял, что встреча с Православной Церковью по–настоящему перевернула мне душу. Боль ушла, и в душе наступил покой. Я чувствовал себя живым и хотел жить. Вернулась радость бытия, я был счастлив, что существую. Отрицательная энергия вышла из моего тела или утратила активность. Я не ощущал ее, моя душа полностью избавилась от негативного влияния.
Вместо того чтобы оставить христианство, я принял его всей своей душою. Я знал, что по воле Провидения действительно соприкоснулся с истинным христианством. Путешествие в Грецию казалось дивным приключением, сладким сном, еще более сладостным оттого, что я знал – это не сон, а самая настоящая явь. Я прикоснулся к Богу. Я чувствовал, что в Греции и Сам Бог прикоснулся ко мне, и прикосновение это было прекрасно. Ничто в мире не сравнится с прикосновением любви Божией. Оно лечит худший недуг, исцеляет смертельные раны, воскрешает омертвевшую душу. Я понял, что Господь по–отечески приглядывает за мной, и уже одно это стало лекарством для моей истомленной души. У меня появилась сила, чтобы идти дальше. Я мучительно тянулся к Нему из глубины сердца. Теперь я ощутил умиротворение, ибо Господь подал мне знак жизни и милости.
Господь, зная мои возможности, давал мне испытания по силам. Если бы не пережитое в Греции, моя жизнь закончилась бы трагически. Не знаю, что именно могло произойти, но уверен, что стоял на краю. У меня не осталось ни надежды, ни силы, я больше не мог выносить страдание. Мне не хотелось жить такой жизнью, я измучился и устал. Я ничего не хотел, кроме Бога. Не найди я Его следов, не знаю, чем и как бы это кончилось. Возможно, я бы сломался и попал в психиатрическую клинику или же добровольно наложил бы на себя руки.
Господь смилостивился надо мной. Через Грецию Он все обратил мне во благо. Он показал, что жив, любит и сострадает, и сердце мое исполнилось надежды. У меня появились силы, чтобы жить дальше. Я не утратил стремления к Нему, но это стремление, ставшее после Греции еще более сильным, причиняло теперь иную, сладкую боль. Она несла в себе надежду, не опустошала меня, а наполняла энергией. Я по–прежнему стремился к неведомому, но теперь яснее это неведомое представлял и знал путь. Мое стремление к Богу выражалось в тяге к монаху. Монах стал связующим звеном. Когда мне было плохо без Бога, я вспоминал монаха. Во мне пробуждалось все более сильное желание увидеть этого человека. Я плохо его знал, мы общались всего три дня, и тем не менее я скучал по нему, как ни по кому прежде. Будучи беженцем, я постоянно ощущал разлуку с близкими, отчаянно скучал по родителям, братьям, сестрам и друзьями. Богу ведомо, как много и тяжело я страдал вдали от любимых. Однако ни по кому из них я не тосковал так, как по этому малознакомому монаху. Я сам дивился, как такое возможно: мы едва знакомы, но я тоскую по нему всем сердцем. Почему? Что это? Откуда эта тяга? Не сошел ли я с ума? Что со мной не так?
Тоска по монаху мучила меня, но боль была иная, чем прежде. В ней я видел выход из тьмы к свету, она давала надежду и направление, ведь это была тяга к конкретному человеку, которого я видел своими глазами. Все это представлялось очень странным: обретя радость в жизни, я не мог радоваться, потому что был постоянно занят воспоминаниями о греческом монастыре и монахе. Через год я решил отправиться в Египет и разыскать монаха, хотя и не знал, где именно он живет на Синае. В то время я успешно учился в университете. Я понимал, что в Египте могу сделаться монахом и не вернуться в Норвегию, но был готов на «риск». Я должен был найти монаха и понять, что со мной происходит. Откуда это стремление и куда оно меня ведет? Почему я люблю этого «незнакомого» человека с такой силой и постоянством, и почему мое сердце трепещет от желания снова его увидеть?
В Египет я поехать не смог, так как был беженцем, и мне не дали визу. Обычно Египетское посольство в Норвегии не дает туристическую визу тем жителям страны, у которых нет норвежского гражданства. Мне предстояло целых три года дожидаться гражданства. Я был в отчаянии. Мое сердце разбилось. Кольцо – подарок монаха – стало в моих глазах зримым знаком Божьей любви. Я без него не мог. Оно убеждало меня в любви Божьей и стало для меня самой большой драгоценностью, лучшей частью моего существа. Однажды я заметил, что кольца на пальце нет, и едва не лишился чувств при мысли, что оно потерялось. Когда я отыскал его, душа словно вернулась в тело. Кольцо давало силы, наполняло миром и надеждой, уверяло в Божьей любви. Я так им дорожил, что скорее расстался бы с пальцем, чем с кольцом, которое стало для меня осязаемым символом Божьей любви, связующим звеном между мной и Возлюбленным.
На кольце было выгравировано имя святой Екатерины. В библиотеке я прочел про Синайский монастырь св. Екатерины, узнал, что он стоит у подножия горы Синай, на которой Моисей получил десять заповедей. Кроме того, я прочел все что возможно о самой св. Екатерине. Я знал, что подаренное мне кольцо – из этого монастыря. Меня тянуло поехать туда и снова увидеть монаха.
Шло время. Я старался, как и большинство людей, приспособиться к обыденной жизни. Годы исканий, казавшихся бесплодными, утомили меня. Я прекрасно учился в университете, хорошо вписался в норвежское общество. В 1997 году я с головой окунулся в учебу – настолько, что почти перестал думать о Боге и духовных исканиях. Постепенно я искал Его все меньше и меньше. Бог, столько лет остававшийся моим единственным и главным стремлением, отступил на второй или даже на третий план. Я преуспевал, будущее сулило еще больший успех. Мне льстило то признание, которое я получил в Норвегии.
Мои чувства к Богу остыли. Я время от времени почитывал Евангелие. По–прежнему считая, что протестантизм имеет мало общего с Богом, я постепенно убедил себя, что Церковь Божия включает все христианские церкви, вне зависимости от деноминации, смирившись с тем, что все мы – православные, католики, протестанты – равноценные и единомысленные последователи Христа. Я заглушал голос совести, явственно велевшей мне идти в Православную Церковь, и пытался обмануть самого себя. Я ходил на воскресные службы в Норвежскую церковь, считая ее частью Вселенской Церкви. Так все было «просто», потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими (Мф. 7:13).
Я пытался служить двум господам, жить в двух мирах, угождать и Богу и мамоне (Мф. 6:24). Еще больше мир затянул меня после того, как я получил престижную работу и сделался «обычным» «нормальным» человеком: говорил о пустяках, не думал о существенном, получал удовольствие от вкусной еды, хорошего вина и комфортабельной жизни, вел научные дискуссии в средствах массовой информации или на встречах с такими же высоколобыми интеллектуалами.
Однако Господь не оставил меня, даже когда я отвернулся от Него. Глубокое духовное стремление не уходило. Чем сильнее я пытался закрыть на это глаза, тем больше чувствовал себя оставленным и преданным злу. Покой оставил меня, и душа снова пришла в смятение. Злая энергия, мучившая меня несколько лет назад, вернулась и проявилась вновь, еще сильнее (см. Мф. 12:43–46). Моя греховность стала для меня осязаемой и очевидной, как никогда прежде. Я понял, что греховен и умру. Именно конкретная, личная направленность этого знания приводила меня в трепет. Я согрешил, я умру. Грех, который я совершил и от которого умру, ощутимо проявлялся во мне. Я был напуган до смерти. Временами я ощущал себя абсолютно беспомощным перед этой злой силой, не мог ей противостоять и действовал согласно ее воле. …Я плотян, продан греху. Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр, а потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Итак я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое. Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием; но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих. Бедный я человек!.. (Рим. 7:14–24).
Отступив от меня, Святой Дух показал, как я мерзок и бессилен перед лукавым. Он предал меня в руки врага, чтобы пробудить от гибельного неведения. Господь исправил меня, предоставив дьяволу большую власть надо мной. Я понял, как мелок и бессилен перед врагом, если Господь не защитит меня, и что без Господа не могу творить ничесоже (Ин. 15:5).
Иногда я бродил по Осло для того только чтобы сбежать от себя, перенести внимание с внутреннего на внешнее. Я чувствовал томительное беспокойство и легче ощущал себя в толпе. Однако со временем и это перестало помогать. Помню, как–то летним субботним вечером я шел по центру Осло, как всегда, в смятении и расстройстве, и оказался возле протестантского собора. Я зашел внутрь. В соборе были люди – кажется, они тихо разговаривали между собой; органист играл церковную музыку. Я встал перед скульптурным изображением Тайной Вечери в алтаре и так громко закричал, обращаясь к Христу, что все смолкло. Люди застыли, перестали разговаривать, музыка оборвалась. Все в изумлении смотрели на меня. В полном отчаянии я видел только Бога и гневался на Него. Мне было все равно, что подумают другие. Все мое внимание было направлено на Бога, но Он молчал и не говорил со мной.
Я отчаянно нуждался в Боге, в Его неотложной помощи. Я должен был найти Его, чтобы остаться в живых, потому что переживал страшный кризис. Без Его благодати я бы погиб. Я терял власть над собственной душой. Мне необходимо было разыскать монаха на Синае. В 1997 году я подал прошение о норвежском гражданстве и через несколько месяцев получил его. Теперь можно было собирать вещи и ехать.
В монастыре св. Екатерины на Синае
Четыре года прошло с тех пор, как я встретил монаха в Греции. Все это время у нас с ним не было связи. Я не знал точно, из какого он монастыря, но предполагал, что из Синайского монастыря св. Екатерины, поскольку кольцо было оттуда. Летом 1998 года я решил отправиться туда и разыскать его, если удастся. Я не был уверен, в этом ли он монастыре, и если да, то не окажется ли в отъезде. Я не знал, что ждет меня на Синае, и что будет, если я встречу монаха. Может, я приму постриг и останусь там навсегда. Может, я не найду его и вернусь разочарованным. В голове у меня было множество вопросов и сомнений, но я знал одно: надо ехать несмотря ни на что. Бывают случаи, когда интуитивно чувствуешь: что–то тебя ожидает, и веришь интуиции вопреки всему. Это был именно тот случай. Я был преисполнен больших надежд и решил ехать. Я чувствовал, что у меня один выход: разыскать монаха. Жить по–прежнему я не мог, пока не найду Бога. Пока я не найду Бога, я не пойму себя и не определю своего места в жизни. Бог загадочным образом стал для меня альфой и омегой. Он проник в мое сердце и занял там лучшее место, стал первой и основной целью без всякого с моей стороны намерения. Так получилось – вот все, что я мог сказать.
Один Бог имел для меня значение, без Него я чувствовал себя никем. Я тосковал по Богу, без Него я был пуст. Я чувствовал себя разделенным, разбитым на куски, чужим даже самому себе. Чтобы жить в мире, радости и гармонии, я должен был отыскать Бога. Без Него никто и ничто не спасло бы меня от трагедии моей жизни. Господь – разрешение моих проблем; я осознавал это сердцем, а не благодаря культуре или традиции.
Монах был «связующим звеном», и я должен был его отыскать. В начале июня 1998 года я позвонил в туристическое агентство в Осло, которое организует чартерные туры в Шарм–аль–шейх, и заказал билет на самолет, который вылетал в четверг 11 июня в час дня с прибытием в Шарм–аль–шейх в семь часов вечера. Билеты должны были прийти по почте. Через неделю пришло письмо из агентства. Меня с сожалением уведомляли, что рейс отменен. Профсоюз авиалиний объявил забастовку, потому что руководство отказалось повысить зарплату и улучшить условия труда.
Я позвонил в агентство и спросил, какие есть варианты. Мне ответили, что можно лететь после окончания забастовки, то есть через две недели, или отменить заказ и забрать деньги. Я страшно расстроился. После стольких лет я решился наконец отправиться на Синай, и тут забастовка! Почему? Есть ли за этим невезением какой–то скрытый смысл? Чего хочет Господь? Отказаться от поездки совсем или подождать две недели? Я знал, что ехать надо, и согласился лететь первым же самолетом после окончания забастовки.
В Шарм–аль–шейх я прилетел в семь часов вечера в четверг 25 июня. До монастыря св. Екатерины надо было ехать на машине часа три–четыре. Я устал после долгого перелета из Осло и нуждался в отдыхе. Можно было переночевать в Шарм–аль–шейхе, но какое–то сильнейшее беспокойство гнало меня ехать немедленно. Мне не терпелось увидеть монаха. Я взял машину до монастыря. Машина была старая, дорога неровная, и путь занял много времени. Всю дорогу сердце мое трепетало, хотя я и не знал, что именно меня ждет. Небо над Синаем было чистое, сияли звезды. В сердце ожил прежний восторг, который они мне когда–то внушали. Однако сейчас, по дороге в монастырь св. Екатерины, я ощущал за звездами что–то еще. Как будто святая Екатерина ехала со мной, указывая путь, принимая меня как гостя в своем доме.
В монастырь я приехал около полуночи. Было темно. Тень горы Синай лежала на монастыре. Я не мог его различить, и только в окрестностях обители горело несколько окон. Дверь одного из домов была открыта. Я вошел. Четверо молодых египтян сидели за столом и разговаривали. Я спросил их, живет ли здесь монах. Оказалось, что жил, но сейчас его нет. Последние два года он регулярно ездил в Грецию. Последний раз он уехал туда десять или одиннадцать месяцев назад и до сих пор не вернулся.
Что мне было делать? Я снял койку в трехместном номере в гостинице рядом с монастырем. В ту ночь я был в номере один. Не могу описать своего огорчения. Я очень устал после долгого пути, но не мог сомкнуть глаз. Монаха здесь нет, какое разочарование! Какая неприятная неожиданность! Я начал вспоминать свою духовную историю, пытаясь разобраться, что стоит за моим стремлением к Богу. Что это все означает? Не обманываю ли я себя, выдумывая кого–то несуществующего? Вправду ли Бог существует, или же я выдумал его, чтобы спастись от пустоты и скуки? Не сочинил ли я призрака, просто чтобы иметь оправдание для своей жалкой жизни? Если Он есть, то почему монаха нет здесь, при том, что я проделал такой путь и отчаянно в нем нуждаюсь? А если Его нет, то почему я так на Него зол?
Боже, Боже мой, внемли мне! Почему Ты оставил меня? Удаляют меня от спасения грехопадения мои. Боже мой, взываю днем, и не слышишь, в ночи взываю, но не внемлешь Ты, хотя и не греховен зов мой… Я же червь, а не человек, терплю поношения от людей и унижения от народа. Все видевшие меня глумились надо мной, говорили устами, кивали головою: «Уповал он на Господа, так пусть избавит его и спасет его, если угоден Ему!»… Как вода растекаюсь, рассыпались кости мои; стало сердце мое, как воск, тающий в груди моей. Иссохла, будто глиняный сосуд, сила моя, язык мой прилип к гортани моей, и в прах смерти низвел Ты меня… Но Ты, Господи, не лиши меня помощи Твоей; на защиту мою поспеши… Поведаю имя Твое братьям моим, посреди церкви воспою Тебя. (Пс. 21)
Я прилетел из Норвегии в эту пустыню, только чтобы увидеть монаха, а его тут нет. Что это значит? Я вышел из комнаты и всю ночь бродил в темноте возле монастыря. На заре я разглядел его стены. Монастырь походил на крепость или средневековый город. Я подошел к калитке и стал ждать. Чего? Не знаю. У меня было странное ощущение, будто это место мне знакомо. Каким образом? Да, я понял! Над калиткой была печать монастыря – тот же самый знак, что и на кольце, которое я сберегал у сердца все эти годы, которое так любил и без которого не мыслил свою жизнь; на кольце, которое было связующим звеном между мной и Возлюбленным, залогом личной любви Бога ко мне. Это был тот же самый знак, только гораздо большего размера.
Какое зрелище! Печать над калиткой одного из старейших христианских монастырей! Сердце мое наполнилось несказанной сладостью. Я успокоился, гнев отступил, в сердце проснулись радость и надежда. Все казалось прекрасным приключением. Я ощущал любовь святой Екатерины, как будто я – ее близкий родственник. Я стоял у ворот монастыря и чувствовал себя почетным гостем, как если бы святая пригласила меня. Она показала мне дорогу в свой дворец, а теперь говорит со мной знаками!
Часов в шесть утра калитка отворилась, и вышел монах. Он нес коробку, за ним шел мирянин–араб, тоже с коробкой. Я вгляделся и – о чудо! Это оказался он, тот самый монах, которого я знал! Сердце у меня заколотилось. Не колеблясь, я бросился вперед, окликая его по имени. Он остановился, обернулся, взглянул мне в лицо, но не узнал – возможно, потому что я изменил прическу. Он спросил, кто я и где мы виделись. «В Каире?» – «Нет, на Лесбосе, в монастыре в Митилене, четыре года назад», – отвечал я. Он явно удивился и, поскольку куда–то торопился, велел мне подождать здесь, сказав, что вернется только ради меня. Час проходил за часом, а он не возвращался. Я проголодался и пошел в трапезную гостиницы поесть. Была уже вторая половина дня. Я горевал, потому что монах не узнал меня с первого взгляда и, даже узнав, не пожелал уделить мне времени. И все равно я был счастлив, потому что он оказался здесь.
Больше я ждать не мог и, подойдя к калитке, послал ему с молодым монахом записку, прося меня принять. Тот вернулся и повел меня в архондарик — небольшой зальчик для приема гостей. На этот раз монах принял меня с распростертыми объятиями. Мы разговаривали примерно полчаса. Он рассказал о себе: что при поддержке одной женщины, с которой обещал меня познакомить, опубликовал книгу, а сейчас они готовят вторую. Потом мы вместе пошли в гостиницу, где остановилась эта женщина с двумя своими детьми.
Евгения была его «духовной дочерью», как это зовется у православных. С первого взгляда я увидел, что это замечательная, очень отзывчивая женщина. Она приветствовала меня тепло и без всякой официальности, как родного брата. Монах ушел, чтобы заняться какими–то своими делами. Евгения спросила, когда я приехал в монастырь. Я ответил, и она в изумлении закивала – они приехали в то же самое время, после того как монах долго пробыл в Греции. Сейчас они собирались взять его немногочисленные пожитки и уехать в Грецию навсегда.
Без сомнений, произошло чудо – других объяснений нет. Спустя четыре года после встречи, без всякой связи и договоренности мы приехали в монастырь одновременно: монах – из Греции, я – из Норвегии! Они собирались в этот же день покинуть монастырь. Не случись забастовки, я бы приехал, как собирался, и разминулся с монахом. Останься я ночевать в Шарм–аль–шейхе, приедь в монастырь всего на день позже, я бы его не застал. Поразительно! Я не мог поверить! Господь позаботился обо всем, даже о мелочах! Он сделал так, чтобы мы не разминулись в тот день. Он устроил так, чтобы я встретил монаха и Евгению. Я рассказал ей, что хочу креститься, и желал бы, чтобы монах окрестил меня здесь. Евгения объяснила, что монах не рукоположен в священники и не может совершать таинство крещения, кроме того, мне надо подготовиться. Она дала мне свой адрес в Греции и велела писать. Может быть, я смогу окреститься в Греции в ближайшее время.
Потом мы вместе пошли к монаху в келью и помогли ему уложить вещи. У него оказалось много красивых бумажных иконок Христа и Его святых; некоторые Евгения подарила мне. Монах подарил мне прекрасное английское издание Библии и книгу «Лествица Райская» святого Иоанна Лествичника, который в шестом веке был настоятелем этого монастыря.
В тот же день монах и Евгения уехали в Грецию. Я собирался пробыть в монастыре две недели, но чувствовал, что все главное позади. В первый же день я получил от этого святого места больше, чем ожидал. Господь доказал, что заботится обо мне, направляет мои шаги. С Его помощью я нашел правильный путь. Я нашел Его Церковь на земле. Я чувствовал, что знаю Православную Церковь как родную. Я чувствовал, что Церковь любит меня, а я – ее. Она звала меня, как любящая мать зовет свое чадо. Я узнавал ее, как ребенок узнает мать по вкусу живодательного молока. Каким же особенным я себя чувствовал! Как гордился в тот момент!