Текст книги "Белым по черному"

Автор книги: Христина Кроткова

Звезда вечерняя (Поется под гитару)

 
Звезда унылая,
Звезда вечерняя,
Подруга милая,
До гроба верная.
 
 
Трава росистая,
Да песня скучная,
Разлука близкая,
Да неминучая.
 
 
Заря вечерняя,
Заря печальная,
Слеза прощальная,
Фата венчальная.
 
 
Жена покорная,
Да неулыбчива.
Как роза черная —
Другой не сыщется.
 
 
– Под солнцем лишняя,
Навеки взаперти.
Не лучше ль нищенкой
На Божьей паперти? —
 
 
Не выжмешь силою
Слезу горючую,
Любовь постылую,
Да ласку скучную.
 
 
Судьба ли сыщется
Многострадальнее?
Не лучше ль – нищенкой
В дорогу дальнюю?
 
 
Звезда вечерняя,
Звезда печальная,
Жена неверная,
Дорога дальняя,
Дорога дальняя…
 

В апреле («Бубенец замолк за поворотом…»)

 
Бубенец замолк за поворотом
Темных вечереющих лесов.
Над полями – грустный отчего-то,
Голубой весенний полусон.
 
 
Прислонюсь тихонько к старой двери,
Постою немного на крыльце.
Буду думать, верить и не верить,
Буду думать о твоем лице.
 

«Твоей нерадостной страны…»

 
Твоей нерадостной страны
Полузабылись очертанья,
Но внятный голос тишины
Всегда твердит ее названье.
 
 
Сулил неверное свиданье
Твой взгляд, и ясный, и немой.
Со мной – призыв и обещанье.
Я – не с тобой, далекий мой.
 

1. «А дни плывут, что в половодье льдины…»

 
А дни плывут, что в половодье льдины,
И каждый день – томящий шорох льдин.
Прости мечты в печальные годины,
Прости мои скитанья без пути!
 
 
Мне жизнь ясна, и в сумраке вечернем
Закат пророчит мне кровавостью копья.
Я буду ждать все глубже, все безмерней,
Я буду вдаль смотреть, и ждать, и ждать тебя.
 

2. «И день за днем, томительный и нежный…»

 
И день за днем, томительный и нежный,
В своей дали ты тих и одинок.
О, дай коснуться благостной одежды,
Позволь припасть и отдохнуть у ног.
 
 
В твоих садах ни стон, ни воздыхание,
Покой любви и солнце без конца.
И я слежу, не преводя дыханья,
Бестрепетность и благостность лица.
 

3. «Я не приду взволнованной и нежной…»

 
Я не приду взволнованной и нежной
К твоим садам на берегу реки.
Вдали видны знакомые одежды,
А рядом веют сны моей тоски.
 
 
Но – тихий шаг, и отчужденность взгляда,
И – вдаль глаза, опущена рука.
Вокруг же благостно молчанье сада,
И спутник невидим – моя тоска.
 
 
Проходишь ты, задумчивый и нежный.
В твоих садах светло и так легко.
Из-за ветвей белеются одежды.
А я – вдали – одна – с моей тоской.
 

«В последний раз. Не отрывая глаз. – Простите…»

 
В последний раз. Не отрывая глаз. – Простите.
Не поминайте лихом. Нет, пустите.
Я буду помнить вас всегда. —
 
 
Надолго хватит мне печального улова.
Еще одно я выучила слово,
Отчетливое слово: “навсегда”.
 
 
В последний раз. Так вот, так вот она, разлука.
В послед… Легко закрылась дверь, без стука.
Так пальцы жгут у жаркого огня.
 
 
Мне страшно за тебя: за светлую улыбку
И за непоправимую ошибку,
Что ты не полюбил меня.
 

«Когда-нибудь после, мой друг…»

 
Когда-нибудь после, мой друг,
Внезапной тоскою взовью
Из самого омута мук
Погибшую память твою.
 
 
И вспомню в бессчетный раз,
В холодном, упорном бреду,
И темные впадины глаз,
И смуглой руки худобу.
 
 
Ни пряди волос, ни письма.
Лишь черные мысли мои,
Лишь свежая тяжесть клейма
Короткой и страшной любви.
 

«За смутную горечь…»

 
За смутную горечь
Веселых речей,
За смуглое горе
Цыганских страстей,
 
 
За встречную муку,
За голос судьбы,
За нашу разлуку —
Тебя не забыть.
 

«Снег веселился, падал и шутил…»

 
Снег веселился, падал и шутил,
И ветер, буйствуя, хватал за плечи.
Я чувствовала сквозь огонь щеки
Присутствие, почти что человечье.
 
 
Ты помнишь, мы смеялись, уходя
Все дальше в ночь, в погоне за простором,
Кидая все. Немного погодя
Исчез маяк. Мы шли в открытом море.
 
 
Мы восхищенный проникали воздух.
Но посмотрев, как широко зажглись
Сигнальные огни на перекрестке,
Ты вдруг вздохнув сказал: – Смешная жизнь!
 
 
Смеялся снег, слетаясь к фонарям,
Своей довольный шуткой, опускался.
Он, видно, был в ударе. Да и впрямь
Тот первый зимний вечер им удался.
 
 
Так вот кто ты, попутчик мой по счастью!
Гляжу в упор, смелее, чем во сне.
Шагаем, сближенные соучастьем.
В карманах руки, на ресницах снег.
 

Его бессонница («Ты, как всегда, домой придешь часа в два ночи…»)

 
Ты, как всегда, домой придешь часа в два ночи
И, двери заперев, зажжешь усталый свет.
Пустая комната, где мрак, как время прочный,
Условился с тобой встречать рассвет.
 
 
Неспешно закурив, опустишься ты в кресло,
Взглянув на полчище любимых книг.
Назавтра, в одиночестве воскресном,
Задумчиво ты возвратишься к ним.
 
 
Из темных рам – условность ли ночная? —
Со стен глядят поля и облака.
Пустой стакан тоски не замечает,
Пустая комната громадна и тиха.
 
 
Сигнал о бедствии – ночном, непоправимом, —
В окне соседнем вспыхивает свет.
Не отвечай. Проходит молча мимо
Чужая боль. Излишен твой ответ.
 
 
В проклятой тишине (о, звуки, кто вы?)
Все круче ожидания спираль.
И вопросительно глядит готовый,
Привычно настороженный рояль.
 
 
Над чашкой черного недопитого кофе
Послушно ждешь (рассвета иль судьбы?),
Послушно слушаешь – все глуше шепот крови,
Все тише гул смиряемой борьбы.
 
 
И страсть твоя, не слушая ответа,
Все продолжает долгий монолог,
Многоречивее взволнованного ветра,
Красноречивее, чем мой немой упрек.
 
 
И до зари, в немом оцепененье,
Ты слушаешь, закрыв глаза рукой,
Молчащей музыки немое вдохновенье,
Молчащей страсти судорожный покой.
 

«По колени трава. Тучи после дождя…»

 
По колени трава. Тучи после дождя.
Птицы, ветер, закат.
И с горы перед нами – весь мир,
Опрокинутый навзничь: прекрасен, беспомощен, тих.
 
 
Никогда – о запомните, помните всюду, всегда! —
Не повторится этот момент:
По колени трава. По колени моря и миры,
И сквозь всплески туманностей – новой звезды зарожденье.
По колени трава. И клонимая ветром – к плечу.
 
 
О запомните, помните, был ли то ветер в ушах,
Или грохот вздымаемой крови о тела гранит.
Это было, запомни: гора, и внизу, перед нами,
Птицы, ветер, закат.
 

«Ты – ствол, а я – листва…»

 
Ты – ствол, а я – листва.
Я – песня, ты – певец.
Ты – мысль, а я – слова.
Начало и конец.
 

Размышления Костанцы («Стекает сумрак. Тени залегли…»)

 
Стекает сумрак. Тени залегли.
Раздумье шаг свой начинает мерный.
– Как трудно верить мне твоей любви,
Избранник мой рассеянный, неверный!
 
 
Но дар божественный мне трудно не признать:
Ты Божьей милостью любовник вдохновенный,
И кажется убога и пресна
Жизнь, искаженная твоей изменой.
 
 
Беспечный Моцарт, баловень любви,
Любимец легкомысленный, извечно
Ты обречен на музыку в крови
И струны сердца знаешь безупречно.
 
 
Я для потомства бедного спасу
Обрывки пролетевшей благодати:
И венский вальс, и смех, и дождь в лесу,
И вечность, спавшую в твоих объятьях.
 

«Так уходить – впотьмах, в слезах, ни разу…»

 
Так уходить – впотьмах, в слезах, ни разу
Не оглянувшись с этих страшных круч.
Направо дверь. Перед финалом – пауза.
И повернувшись тихо звякнет ключ.
 
 
А за тобой ночной покой клубится.
Там, в темноте, не прекращает биться
Будильника пустой и громкий пульс.
 
 
Ты спишь. Вот так, закинув к небу лица,
Спят те, кому чужда ночная грусть:
Любовники, младенцы и убийцы.
 

«С теми, с другими, – с которыми…»

 
С теми, с другими, – с которыми
Так легок любовный пыл,
С негрустными, неупорными,
С смеющимися, задорными,
Скоро ль меня забыл?
 
 
Клял ли словами черными?
Долго ль в огне топил?
 
 
Думаешь, вспоминаешь ли,
Помнишь ли ты обо мне?
Задела ли я хоть краешком
По той, по молчавшей струне?
 

«Хорошо, я буду верить…»

 
Хорошо, я буду верить,
Хорошо, я буду ждать.
Буду верить, горе мерить,
У окошечка скучать.
 
 
Хорошо, что до обеда
Собиралася гроза.
 
 
Хорошо, что у соседа
Развеселая беседа,
Огнестрельные глаза.
 

«Жди и слушай ночные шаги…»

 
Жди и слушай ночные шаги.
Подавляй непокорную дрожь.
Не страшись одинокой тоски:
Он вернется, ты лампу зажжешь.
 
 
Только жди, только тихо тверди
Про себя, что раскроется дверь,
Ты замрешь у него на груди
И простишь. Как всегда. Как теперь.
 

О верности («Да, да, стихи, стихи. Хоть вы остались…»)

 
Да, да, стихи, стихи. Хоть вы остались.
Вы – верные, и вас я не предам.
Вас не смутит ни ревность и ни зависть,
И день, и ночь за мной вы по пятам.
 
 
Ее пропадаете надолго, не простившись.
Вы – знаете, как страшно мне одной,
И по ночам, ступать стараясь тише,
Всегда вы возвращаетесь домой.
 
 
Когда рассвет, внезапно протрезвевший,
Сознаньем безнадежности залив,
Вдруг озарит испуганные вещи,
Измученные ночью без любви;
 
 
Когда, покусывая молча губы,
Я отойду от светлого окна,
И ждавшая тоска, схвативши грубо,
Потребует отчета ей сполна, —
 
 
Пред неизбежностью невыносимой.
Сдав все свои надежды но частям, —
Себя я к жизни возвращаю силой,
Бросаюсь, как к прибежищу, к стихам.
 
 
Смиренная, раскаяньем казнима,
– Как искупить рассеянность мою? —
Я возвращаюсь к ним неотвратимо,
Люблю, клянусь, прощения молю.
 
 
И, страстную пообещав им верность,
Даю обет – все помыслы отдать.
Но слышу открывающейся двери
Знакомый звук – все рушится опять.
 
 
Вот он в дверях, счастливый и беспечный,
Безгрешней наигравшихся стихий.
Остолбеневшая, гляжу навстречу,
Молчу и жду. Молчат и ждут стихи.
 

«Какая медленная смерть…»

 
Какая медленная смерть,
Какие долгие страданья.
Так убедительно гореть,
Так доблестно, упорно тлеть
И – расставаться, зная: впредь —
Ни возвращенья, ни свиданья.
 
 
Чужие дни в чужой стране
Пройдут как сон, промчатся мимо.
И только память обо мне,
Сгоревшей заживо в огне,
В твоей прозрачной тишине
Пребудет неиспепелимой.
 

«Ты меня не держи…»

 
Ты меня не держи —
Я ушла в путешествие,
Я не скоро вернусь.
Не несчастье, не бедствие,
Только грусть.
 
 
Только голос, на время замолкший в тиши.
Ты меня не держи.
Я ушла, но вернусь.
 
 
Я как прежде гляжу на тебя,
Неотрывно любя.
Я себя не щажу.
Я совсем не жалею себя.
 
 
Я потом расскажу,
Сколько горькой отваги в скитаниях было моих.
Только б стихнул испуг,
Только внутренний крик бы затих.
 
 
Это страшно – я здесь, но ушла.
Только б помнить, что я
Возвращусь, наконец,
Доберусь до родного угла.
Только б знать, что беглец
От себя, от любви
Через путь одинокий, ночной, в тишине напролет,
В заключенье уйдет
От себя, от любви.
И тогда я вернусь.
 

«Металась, рвалась, убегала…»

 
Металась, рвалась, убегала:
– Уйти бы куда, спастись…
А за колени хватала,
Умоляла разбитая жизнь:
 
 
– Где моя нежная юность?
– Как сделалась я такой?
– Откуда эта угрюмость?
– Почему мне дышать тоской?
 
 
Какая любовь не спрашивала,
В отчаянье от себя:
– Почему я такая страшная,
Почему я сама не своя?
 

«Вспоминала: а бывало…»

 
Вспоминала: а бывало —
Сердце сердцем узнавала,
Голубем вокруг летала,
Не умея умереть.
 
 
А бывало: вспоминал,
Сердце сердцем прикрывал,
Каждым шорохом в крови
Обучал меня: живи!
 
 
А теперь глядим, молчим,
Не умеем, не хотим.
Этот черный водоем
Оба мы не узнаем.
 

НО ЭТО НЕ КОНЕЦ («Ты можешь от меня уйти навеки…»)

 
Ты можешь от меня уйти навеки
И в тяжкой непрощающей тоске
С упреком вспоминать все грозы эти
И башни, строенные на песке.
 
 
Отсторонясь от яростного счастья,
Ты, может быть, и память проклянешь,
Ты отречешься от жестокой власти
И окровавленный вернешь мне нож.
 
 
Ты можешь засмеяться новой жизни,
Уйти, заторопись и даже не взглянув,
И новая любовь из сердца брызнет,
И в новом ты оглянешься плену.
 
 
И, прочь уйдя, ты снова, для другого,
Даря себя, раскроешь свой ларец.
И станет жизнь тиха и бестолкова,
И все замрет. Но это не конец.
 
 
Ты можешь, просверкав, исчезнуть небылицей —
Так говорит холодный ум-глумец.
Ты можешь предо мной смертельно провиниться
И умереть. Но это не конец.
 

«Неисправимая мятежница!..»

 
Неисправимая мятежница!
Мне даже счастье не в покой.
Порой, устав блаженством нежиться,
Я тешусь нежной клеветой.
 
 
Я жалуюсь на трудность зодчества,
На редкий воздух в вышине,
Играю в грусть и одиночество
В ночной послушной тишине.
 
 
В единоборство сокровенное
Вступили души и тела.
Неверно счастье переменное,
Любовь большая тяжела.
 
 
И верный маятник с терпением
Летает от минут к часам.
Я знаю чудо повторения,
Что ходит ветер по кругам.
 

«Я все храню подарок давний твой…»

 
Я все храню подарок давний твой —
Серебряное узкое кольцо
С лазурно-мутным старым лунным камнем.
 
 
Я все гляжу на гордый этот дар
И словно нижу скрытную любовь,
Которая и глаз не поднимает
И только жжет сияньем изнутри.
 

«Стремясь вбегаю в тихий зал…»

 
Стремясь вбегаю в тихий зал,
Где голос твой не отзвучал,
Где портсигар забыт в углу, на стуле.
Прощаясь, ты сказал:
– Увидимся в июле. —
 
 
Не верю сердцу твоему,
Не верю сердцу своему
Пред неизбежной бездною разлуки.
И медлю, и гляжу во тьму
В провидческом испуге.
 

«Войдешь – я вздрогну. Снова пытка…»

 
Войдешь – я вздрогну. Снова пытка.
Твои шаги всегда легки.
Коснешься тихо, без улыбки,
Моей недрогнувшей руки.
 
 
– Нельзя же так… Ведь есть же выход…
Твержу я молча наугад
И вдруг растерянно и тихо
Измученный поймаю взгляд.
 

«Как жизнь идет! Как мы меняемся!..»

 
Как жизнь идет! Как мы меняемся!
Как сердце… Давно ль оно, давно ль еще… и вот
Как быстро научилось ты извериться,
Признав неразрываемость тенет.
 
 
И с каменным лицом встречаю взгляд тоскливый
Спокойных глаз не опускаю вниз.
Давно ль еще… И нот неторопливо
Стучится безупречный механизм.
 
 
Знакомо все: глотая боль, невнятно,
Упавшим голосом, себя кляня…
А мне его любовь скучна и непонятна,
И не нужна. Вот как тебе моя.
 

«Когда же, наконец, мы сможем не любить…»

 
Когда же, наконец, мы сможем не любить,
Когда же, наконец, не притворяясь,
Мы сможем за другими повторить,
Что жизнь идет, бесцельно повторяясь?
 
 
Пока же каждый день – блаженства страшный дар
Как смех неповторим в своем сверканье,
И мы расплачиваемся за дивный жар
Любовной несчитающейся данью.
 
 
И знаем, что не может не придти
Расплаты час, но мы любой ценою
За каждый миг готовы заплатить,
И все ж останемся богаты вдвое.
 

Гретхен («Еще дитя, и чужды наважденья…»)

 
Еще дитя, и чужды наважденья,
В неведенье уже грядущих гроз,
И крупных рук спокойные движенья,
И аккуратность слишком длинных кос.
 
 
Но ранним утром, сговорившись с ветром,
Цветы тебе расскажут о любви,
И новая в тебе родится вера,
И верность новая скует мечты твои.
 
 
Разбужена святым воскресным утром,
Звучит молитвы вещая строка.
Проходишь ты, светла и неприступна
(Как добродетель юная строга!)
 
 
Но роковая встреча неизбежна.
Тебе ли спорить с избранной судьбой!
Он с нарочитой дерзостью небрежной
Вдруг остановится перед тобой.
 
 
Подняв глаза в доверчивом вниманье
(Как добродетель скромная смела!)
Ты слушаешь в губительном молчанье
Его слова, забыв, чем ты была.
 
 
Ты вечером прядешь, без песен, молча,
Взволнованной прилежностью кипя.
Ты приняла – уже не можешь больше!
Ларец даров. Такие ль ждут тебя!
 
 
Еще дитя, но слишком трудно сладить
С тяжелым ливнем этих длинных кос.
Уже темницей скромненькое платье,
Уже глаза – все вдохновенье гроз.
 

Уроки Кармен («Как трудно быть Кармен, беспечной, своенравной…»)

 
Как трудно быть Кармен, беспечной, своенравной,
С улыбкой петь: – О да, любовь вольна! —
И чувствовать, что начат подвиг странный,
Что хлынула девятая волна.
 
 
Не дымное кафе с толпой американцев,
Где хриплый джаз томится ни о чем,
Где ты так долго ждешь, уставшая казаться
Такой же, как они, в томлении ночном.
 
 
Прищурь глаза: нет, полночь, Лиллас-Пастья
И задыхающийся ритм гитар.
Колебля свет, летит дыханье страсти
(Ты, пошатнувшись, выдержи удар).
 
 
Кармен, мы за тобой, мы но твоим следам
Безумным хороводом страсти мчимся!
Кармен, остановись, пойми – не совладать
С твоим огнем, которого страшимся!
 
 
Нет, не гони ее: она опять вернется.
И не зови: она сама придет.
Нет, не держи: малиновкой взовьется,
Крылом забьет и звонко запоет.
 
 
Смеясь над ним, над страстью, над собою,
Запой и ты. Швырни ему цветок.
Любовь вольна! Она берется с бою.
(Потом виднее – в рот или в висок).
 
 
Не обернувшись, глаз не подымая,
Вдруг чувствуешь: вошел тореадор.
Толпу приветствует, еще не понимая,
Прекрасный, бычий, полный страсти взор.
 
 
Знай, жарко знай: твои смертельна рана.
И, медленным отчаяньем пьяна,
Ты примешь бой, заведомо неравный,
Поймя: о да, любовь – как смерть – вольна
 

Вещи(«Днем все вещи спокойней и злей…»)

 
Днем все вещи спокойней и злей,
В лучшем случае – безразличны.
Как в чужой толпе, как во сне,
Я средь них, как голодный нищий.
 
 
Неподвижно стоит комод,
Равнодушный, непоколебимый.
Я гляжу: разве он поймет,
Как я всеми ими гонима?
 
 
Торопясь на звонок телефона,
Ушибаясь, споткнусь, налечу,
И, на миг замерев смущенно,
– Извините, стул, – бормочу.
 
 
Но ночью, придя домой, —
На сегодня конец скитанью! —
Я с надеждою и тоской
Прислушиваюсь к молчанью.
 
 
Головой припадя к стене,
Говорю: – Ты послушай, стул,
Он опять равнодушен ко мне,
Он опять меня обманул.
 
 
И, сочувствуя, стул молчит,
Ожидая дальнейших слов.
В глубине деревянной души
Он помочь бы мне был готов.
 
 
Я в ночной тишине не одна,
Весь враждебный мне мир уснул.
Мне опорой немой – стена.
И опять я: – Послушай, стул…
 

Зависть(«Все ясней с рассветом проступают…»)

 
Все ясней с рассветом проступают
Нежные упреки голубей.
Голуби томятся и вздыхают
В ласковой любовной похвальбе.
 
 
Ты ж растерянна и молчалива,
Нехотя встречаешь звонкий день.
В комнате недвижимо почила
Скучная, нерадостная лень.
 
 
Своего тебе осталось мало:
В горле неглотаемый комок,
Сухость глаз, горячих и усталых,
Папиросы тоненький дымок.
 
 
Вместо неподвижности и страха
И тебе б немного полетать,
Потомиться, повздыхать, поахать,
Покувыркаться, поворковать.
 

Ты тоже притихнешь(«Смущенная его внезапной болью…»)

 
Смущенная его внезапной болью,
Ты слушала с волненьем и тоской
Его слова о призрачной неволе,
Об одинокой тишине ночной.
 
 
Я не виню тебя. Все так понятно.
Не ты одна была укрощена.
Не ты одна узнала, как отрадна
Внезапная ночная тишина.
 
 
Ты слушала его с невольной болью,
Побеждена вдруг нежностью ночной,
Взволнованная новой, трудной ролью
И безнадежной страшной тишиной.
 
 
И дальше в путь, прохожая, чужая,
Уйдешь одна, тоской поражена.
И станет неотступной – та, ночная,
Бессонная, живая тишина.
 

Два проклятья(«Бог оставил людям два проклятья…»)

 
Бог оставил людям два проклятья:
Для мужчины – жизнь вести в труде,
Женщине – за сладкий грех объятья,
В муках и крови родить детей.
 
 
Так учили книги откровений
Души всех покорных много лет,
И склонялись грешные колени
Под карающий святой завет.
 
 
Мы теперь ушли от темной власти
Нас от века обрекавших слов.
С нами наше, человечье счастье,
Вез крестовых мук и без грехов.
 
 
Дар любви не благостней, не слаще,
Чем разящий, темный Божий гнев:
Радость матери, в руках дитя держащей.
Гордость пахаря, собравшего посев.
 

«Я не узнаю никогда…»

 
Я не узнаю никогда:
Уже была, быть может, встреча.
Но мною был ты неотмечен.
Я не узнаю никогда,
Кто слушал – ты или предтеча —
Мой тихий шепот, всплески речи.
Уже была, быть может, встреча —
Я не узнаю никогда.
 

Романс («Боясь пролить хотя бы каплю яда…»)

 
Боясь пролить хотя бы каплю яда,
Я никогда не говорю о вас.
Баш легкий шаг и равнодушье взгляда
Я узнаю, не подымая глаз.
 
 
Была весна, самой весны весенней,
И я любила вас, и сумрак голубел,
И шорох звезд, и длительное бденье
Под звонкий ливень синих лунных стрел…
 
 
Ваш образ стынет в мертвом ореоле.
Другим отдали вы и зной, и нежность ласк.
О, я не выроню своей заветной боли!
Я никогда не говорю о вас.
 

«Напуганные вечным пораженьем…»

 
Напуганные вечным пораженьем,
Мы постигаем алгебру любви,
Законы тяготенья, приближенья
И центробежный наших чувств отлив.
 
 
Алхимики, мы тихо изучаем,
Выводим, сравниваем тайный смысл,
И, в отвлечениях своих дичая,
Мы начинаем верить в стройность чисел.
 
 
И, наконец, покинув заточенье,
Во вееоружье знанья мы выходим в свет —
И первый встречный взгляд, решая все сомненья,
Сражает нас и сводит все на нет.
 

Черед («Умирают от вражеской пули…»)

 
Умирают от вражеской пули,
От несчастия, от любви,
А живут – горячась и тоскуя,
И теряют пути свои.
 
 
И, не зная предела скитаньям,
Не умея связать года,
По таинственным очертаньям
Стараются жизнь разгадать.
 
 
И к какому-то успокоенью
Неверное сердце идет,
Находя наощупь явлений
Неторопливый черед.
 
 
Наши годы терзания застят,
Мы не в силах себя забыть.
Мы любили и были счастливы,
И другие будут любить.
 
 
И любовь, и смерть, и трагедии
Вспоминаем мы наизусть.
Сердце жадное ждет бессмертия,
И всегда с ним бессмертная грусть.
 

«За женскую влекущую любовь…»

 
За женскую влекущую любовь
И за ее сестру слепую – нежность —
Они испытывают крепость лбов
И веруют беспомощно во внешность.
 
 
И утешают маленьких сестер,
Бодрясь и через силу улыбаясь:
– Не надо плакать. Не печаль свой взор.
Смотри, какая птица голубая. —
 
 
И молча руку слабую пожав,
Взглянув в глаза, расширенные горем,
Они уходят. Каждый горько прав.
А мы глядим. И снова все повторим.
 

«В буран сбылись осенние приметы…»

 
В буран сбылись осенние приметы,
И вьюжный ветер гнал из-за морей
Морозные жемчужные рассветы,
Предвестники затихших снежных дней.
 
 
А стужа не жалела суходолы.
На землю осыпались облака,
И хрипло мчался посвист невеселый
В ночных нолях, и ночь была дика.
 
 
Безмолвные морозные трущобы
Дрожа протаптывали поезда.
За вьюжной ночью выросли сугробы,
И туго скрепла на реках слюда.
 
 
В коротком сумраке солнцестоянья
Багров закат на вымерших снегах,
И мертвые синеют расстоянья,
И пройден трудный путь, и ночь долга.
 

Лабрадор («Дул ветер нам попутный, но нескорый…»)

 
Дул ветер нам попутный, но нескорый,
И после двухнедельного пути
К пустынным побережьям Лабрадора
Мы стали понемногу подходить.
И голос пел земли, встречая нас,
Что буря позади – на этот раз.
 
 
Лицо лизал морской отважный ветер
Солоноватым влажным языком,
И, редких сосен раздвигая ветви,
Ссыпался с кручи с камнем и леском.
Меняя парус, шла рыбачья шхуна,
И пена у камней ложилась с шумом.
 
 
Пустынный край! На каменистых склонах
Задумался июньский кроткий снег.
Голубизной мечтательной и сонной
Блестит оттаявший олений след.
Здесь ветер пел так долго что хотел,
Здесь воздух чистотой заиндевел.
 
 
Туда, где стаи волн блистают сталью,
Среди закостеневшей тишины
Летит, вздыхая над пустынной далью,
Душа тишайшей северной весны.
И, заглушая ветра песнопения,
Гудит тяжелых волн сердцебиенье.