Текст книги "Мертвые девушки"

Автор книги: Хорхе Ибаргуэнгойтиа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

III. Старая любовь

1

Сеньора Хуана Корнехо по прозвищу Калавера[5]5
  Дословно – «череп». Симпатичный персонаж мексиканского праздника – Дня Мертвых, имеющего некоторое сходство с праздником Дня Всех Святых.


[Закрыть] об отношениях Симона Короны и Серафины Баладро рассказала следующее.

Из всех мужчин сеньоры Серафины дон Симон был самый обходительный. Меня называл «сеньора Калака»[6]6
  То же, что «калавера».


[Закрыть], а девочек – «сеньоритами»; если что просил, то добавлял «если вам не трудно», а уходя, всегда говорил «с вашего позволения».

Он вставал рано и появлялся на кухне, когда я разводила огонь.

– Добрый день, сеньора Калака.

Иногда он уезжал и долго не возвращался, но когда возвращался, то по утрам первым приходил на кухню и вежливо здоровался.

Пока я готовила завтрак, он рассказывал про Сальто-де-ла-Тукспана. Ничего такого, как пройтись вечерком с девушкой до берега Пьедрас, его не интересовало.

Говорят, по утрам дон Симон сидел на Пласа-де-Армас и слушал музыку, а вечером играл в таверне в домино. Возвращался домой ночью и в кабаре никогда не заходил, сразу шел в комнату сеньоры. И до утра мы его уже не видели.

Иногда он грустил и, вместо того чтобы есть, просто смотрел в тарелку с чилакилес[7]7
  Традиционное мексиканское блюдо, в основе которого лежат кукурузные лепешки и острый соус, сдобренные чем-нибудь мясным или же без него.


[Закрыть], а потом говорил:

– Скоро меня здесь не будет.

Бросал недоеденный завтрак и, вместо Пласа-де-Армас, шел на задний двор и садился под гуайявой. Вскоре выходила сеньора Серафина – узнать, в чем дело. Он говорил, что устал от своей жизни в Педронесе, что хочет вернуться в Сальто-де-ла-Тукспана, а она отвечала, мол, хорошо, пусть уезжает, и приходила на завтрак заплаканная.

Это были не такие скандалы, какие у них случались из ревности, а просто перебранки, потому что дону Симону иногда хотелось уехать. Три раза он уезжал надолго, два раза возвращался, но очень много раз пытался уехать, да не смог.

Однажды уже сложил пожитки и ходил по дому прощался.

Говорил всем:

Уезжаю на автобусе в полшестого.

Тогда у дона Симона еще не было машины.

Пока он прощался, постучали в ворота. Открываю и вижу капитана Лагуну и еще одного военного. Спрашивают дона Симона.

– Он давно уехал, – говорю (я знала, что дон Симон с ними не в ладах).

Слава богу, эти люди в дом не вошли, потому что если б вошли, то увидели бы дона Симона тут же, за первым поворотом. Войти они не вошли, но и мне не поверили, остались ждать на углу. Дон Симон, как узнал, что за ним приходили федералы и поджидают на улице, несколько месяцев не решался выйти из дому, а уж о Сальто-де-ла-Тукспана даже не вспоминал.

В тот раз ему повезло. Но иногда выходило хуже: солдаты гнались за ним и ловили, один раз – в Сан-Педро-де-лас-Корьентес, другой – в Муэрдаго. Привозили его обратно в Педронес, запирали в участке, и он очень мучился, потому что его заставляли отмывать всякую грязь. И так до тех пор, пока за него не вступалась сеньора Серафина – она дружит с полковником Саратэ – и не договаривалась, чтоб его отпустили. Дон Симон возвращался такой, как будто в преисподней побывал, съедал гору лепешек и потом долго не говорил, что скоро его здесь не будет.

Однажды я его спросила, за какие грехи его преследуют зеленые. Он сказал, что был дезертиром: записался по молодости в кавалерию, но не вынес лишений. Сбежал за три месяца до окончания службы, и за это они двадцать лет не давали ему покоя.

2

О своих отношениях с Симоном Короной Серафина Баладро рассказала следующее.

Первый раз Симон пришел в заведение на Молино совершенно неотесанным. Вижу, стоит у стойки один, ни с кем не разговаривает. «Чем порадовать этого увальня?» – думаю. Чтобы его немного растормошить, потащила танцевать. Он и шагу ступить не умел, но я танцую отлично, начала его учить, и понемножку дело пошло.

– Угости меня выпивкой, – говорю.

А простофиля отвечает, что у него в кармане пятнадцать песо.

– Благодари Бога, – говорю, – что приглянулся хозяйке.

Он не понял, что я – хозяйка заведения. Как и другие, он не мог и подумать, что я, такая молодая и красивая, содержу публичный дом.

– Давай сюда свои пятнадцать песо, – говорю, – остальное – за мой счет.

Врать не буду, он мне понравился. Мы сели за столик, он рассказал, что приехал из Сальто-де-ла-Тукспана и что он пекарь.

– Небось, пупок весь в крошках, – говорю. – Иди-ка, отмойся как следует, прежде чем ляжешь со мной в постель.

Отвела его в свою ванну, какая ему и не снилась. И когда увидела, как он стоит голый и крутит кран горячей воды, то сильно умилилась, потому что Симон, хоть и был неотесанный здоровяк, но уж больно беззащитный.

Я его всему научила. Если он сейчас хоть чего-то стоит, то только благодаря мне. Когда мы только познакомились, он был просто деревенщина с гор.

Мы не всегда ладили. Большую часть времени жили хорошо, но иногда я замечала, что мой бизнес встает между нами. Например, он ревновал, когда я занималась клиентами, болтала с ними, садилась к ним за столик; его раздражало, что я ложилась спать в два, а то и в три часа ночи.

Я ему говорила:

– Это моя работа. Если я не буду этого делать, на какие шиши мы будем жить?

Жить за мой счет ему тоже не нравилось.

– Если не хочешь, чтоб тебя содержали, работай, – говорила я ему. – Бездельничать совершенно не обязательно.

Я ему предлагала считать пустые бутылки или выдавать девочкам фишки. Мог бы, по крайней мере, пройтись по кабаре и проверить, все ли клиенты заказали выпивку.

Он мне говорил:

– Я не сутенер, я – пекарь.

Короче, за все проведенные со мной годы он не удосужился заработать ни единого песо.

Из трех попыток жить вместе лучше всего нам было в последний раз. Симон почти не устраивал мне сцен, а я ему не изменяла. Я была так счастлива, что даже захотела увидеть море и попросила:

– Отвези меня в Акапулько.

Он как следует подготовил машину, я достала из сейфа полторы тысячи песо, и мы поехали.

Я еще в дороге почувствовала, что меня ждет что-то ужасное. Стояла жара. Я была в черном, и уже не знала, что с себя снять. Я надеялась увидеть море за каждым холмом, но вместо моря вырастал новый холм. От огорчения я ненадолго заснула, и мне приснилось море, а когда проснулась, мы уже въехали в город. Остановились в маленькой гостинице с масляным деревцем во дворе. Заплатили за комнату тридцать песо. Только мы закрыли дверь, я скинула одежду и упала на кровать. Симон тут же на меня взгромоздился.

– Уйди, – говорю, – не видишь, мне жарко?

Он встал, молча причесался, надел чистую рубашку и ушел.

Я пожалела, что прогнала его. И стала думать, что будет, если он найдет себе другую в этом незнакомом месте. Я-то знала: в Акапулько полно соблазнов. Прошло много времени, пока я отважилась идти его искать. Мне казалось, что больше никогда его не увижу.

Но нет! Нашла его в трех кварталах от гостиницы. Он сидел на лавочке на улице Саколо, как обычно сидел на Пласа-де-Армас в Педронесе, когда слушал музыку. Я так обрадовалась, что бросилась ему на шею и заплакала. После ужина мы пошли танцевать в «Ущелье».

На другой день мы первым делом купили все для пляжа и отправились на море. Я не решилась лезть в воду, сидела под навесом, пила пиво и смотрела, как волны швыряют Симона. Какой-то мальчишка продал мне билеты на корабль с оркестром. После обеда мы его нашли. Там был бесплатный буфет, мы пили и танцевали. Вечерело, и мы остались смотреть, как солнце садится в море. Казалось, это был самый счастливый день моей жизни, и я спросила Симона:

– Ты меня любишь?

Он сказал, что любит, и тогда я предложила продать свой бизнес, больше не заниматься публичными домами, дать ему денег на пекарню и переехать с ним в Сальто-де-ла-Тукспана, где ему так нравится. Он страшно обрадовался.

Мы ушли с корабля и отправились бродить по городу, держась за руки, как молодожены. В отеле я сняла платье и сказала Симону:

– А теперь иди ко мне.

И он пришел, и я почувствовала, что никогда никого так не любила, что наша с Симоном любовь – навсегда. Поэтому я рассказала ему историю своей жизни.

Я рассказала ему все, даже то, что именно по моей просьбе полковник Саратэ посылал солдат ловить Симона, запирал его в участке и учил уму-разуму каждый раз, как Симон собирался меня бросить.

Не успела я договорить, как заметила, что лицо у него стало серьезное. Мне пришлось объяснить ему:

– Все, что я рассказала, я делала потому, что очень тебя люблю.

Он не ответил. Встал с кровати, отвернулся и стал одеваться.

– Ты разозлился? – спрашиваю.

– Пойдем ужинать, – говорит, а сам на меня не смотрит.

Я впопыхах одевалась и все думала: «Ну дала же ты маху…».

Мы вышли на улицу, идем молча. Вдруг Симон остановился и говорит:

– Пойду куплю бутылку рома в том магазине напротив. Слушай меня внимательно: жди здесь, где стоишь, никуда не уходи, иначе я тебя не найду, когда вернусь.

Я хотела ему угодить и сказала, что буду ждать, где скажет. Он перешел улицу и скрылся в магазине. Я сделала, как он велел: ждала его на указанном месте. Через некоторое время мне стало не по себе, я подумала: а если он умер, пока покупал Бакарди? Я боялась перейти улицу и зайти в магазин. Вдруг я пойду, а он в это время вернется с другой стороны, не найдет меня и разозлится еще хуже! Когда в магазинах начали опускать жалюзи, я не выдержала. Перебежала улицу и вошла в магазин. Симона я не увидела, зато увидела другую дверь, которая выходила на другую улицу. И тогда я поняла, что любовь, которая только что казалась вечной, закончилась.

Когда я вернулась в отель, мне сказали, что Симон уехал на машине. Ему не хватило порядочности даже на то, чтобы оплатить счет.

Вот чего мне стоила откровенность с человеком, который ее совершенно не заслуживал.

IV. На сцене появляется Бедойя

1

Описывая свое физическое и моральное состояние в течение месяцев, последовавших за расставанием с Симоном Короной в Акапулько, Серафина Баладро говорит о головных болях, о нездоровом пристрастии в одиночку, в полутемной столовой, поедать сардины прямо из банки, закусывая хлебом, об отвращении к разговорам, полной потере интереса к бизнесу и ужасе перед мужчинами – единственный раз в жизни она воздерживалась от секса в течение сорока семи дней. Она не следила за собой, почти целый месяц не заплетала косу, и от одной мысли, что кто-то будет прикасаться к ней, к горлу подступала тошнота. В какой-то момент она пережила влечение (платоническое) к одной из своих девушек по имени Альтаграсия, которую потом выгнала.

Ее мучила бессонница. Она проводила конец ночи и утро без сна, погруженная в воображаемые диалоги с Симоном Короной. В них она упрекала его в неблагодарности, доказывала, что все делала в его интересах, перечисляла множество своих благодеяний, за которые он остался ей должен. И в темноте не решалась вытащить из-под одеяла руку и зажечь свет: ей мерещилось, что до нее дотронется чья-то ледяная рука.

Во время последней бессонницы она, наконец, осознала, что Симон к ней не вернется, и решила: если он не достанется ей, то и никому другому. Иначе говоря, Серафина твердо вознамерилась обыскать всю землю, найти и убить его. Она представила себе, как стреляет из пистолета, а в углу лежит Симон Корона в дырявой от пуль рубахе, с гримасой страдания на лице. Насладившись этим видением, она крепко уснула.

На следующей неделе Серафина совершила первое путешествие в ненавистную ей Сальто-де-ла-Тукспана. В лаковой сумочке лежал пистолет двадцать пятого калибра, которому она не очень доверяла, и ножницы – на тот случай, если промахнется.

Разыскивая Симона Корону, она обошла весь город, который показался ей ужасным, но найти его не смогла. Зато встретила двух женщин, бывших его любовниц – одну из них Симон бросил ради Серафины, со второй жил, когда бросил Серафину, и бросил, чтобы вернуться к Серафине.

Эти три женщины, две из которых едва знали друг друга в лицо, и все три смутно слышали друг о друге и питали взаимную ненависть, встретились в ресторане и отлично поладили. Их объединяло общее положение отверженных и предательство одного и того же мужчины, Симона Короны.

– Он нанес мне страшное оскорбление, я найду его и накажу так, что больно будет по-настоящему, – объявила Серафина.

Поскольку две другие не имели возражений и не отказались участвовать в расправе, троица отпраздновала заключение пакта, согласно которому две жительницы Сальто-де-ла-Тукспана обязались немедленно уведомить Серафину телеграммой, как только вернется Симон Корона. Серафина, в свою очередь, пообещала заплатить пятьсот песо любой из них, кто предоставит точную информацию. Закончив переговоры, они подняли бокалы с хорошим вином. В тот вечер в Сальто-де-ла-Тукспана впервые видели трех пьяных женщин.

Пакту не суждено было сыграть свою роль. Симон Корона, оставив Серафину в Акапулько, три месяца работал в булочной в Мескале. Когда он, в конце концов, вернулся в Сальто-де-ла-Тукспана, обе его прежние любовницы исполнили свою часть договора и отправили Серафине в Педронес телеграммы. Но к тому времени Серафина полностью потеряла интерес к поискам. Она не заплатила пятьсот песо ни одной из осведомительниц, и прошло два года и девять месяцев, прежде чем она осуществила описанную в первой главе месть.

2

Впервые Серафина Баладро увидела капитана Бедойю, когда стояла на углу улиц Пятого Мая и Соледад в Педронесе. Он ехал на сером коне (взятом взаймы), с саблей наголо и в каске по уставу. Звучал драгунский марш. Шел парад 16 сентября 1960 года. Серафина Баладро говорит, что обратила на него внимание, потому что его лошадь отличалась от остальных, а еще потому, что он был самым чернокожим из всего проезжавшего мимо полка. Капитан Серафину не заметил. Когда колонна прошла, Серафина вернулась домой и не вспоминала о капитане еще пять месяцев, после чего увидела его снова и узнала.

В этом промежутке представим себе капитана Бедойю верхом на другом коне, темно-гнедом, казенном, на узкой извилистой тропинке в горах Гуэмес. Жара, капитану на лицо садятся мухи, кругом цветут касауате. За капитаном растянулась вереница солдат, они раздвигают руками ветви акаций. Впереди идет единственный пеший участник процессии – крестьянин в кожаных сандалиях и широкополой шляпе. Это осведомитель.

Тропинка уже еле видна, и, когда кажется, что дороги дальше нет, крестьянин останавливается и поднимает руку – он указывает на другую сторону ущелья. Там растут цветы, маки.

Представим себе засаду: двое крестьян приезжают с мешками в ущелье, с виду безлюдное, чтобы увезти урожай; испуг: они понимают, что окружены федералами; пытку: что-нибудь очень простенькое, вроде сломанного пальца или поджаренной ступни а-ля Куаутемок[8]8
  Куаутемок – последний царь ацтеков, умерший от пыток в плену у Кортеса.


[Закрыть]. Они не герои. Они называют имя арендатора, который снабжает их семенами и покупает у них урожай.

Следующий шаг не задокументирован. Никто не знает, как капитан Бедойя узнал, что разоблаченный Умберто Паредес – сын Арканхелы Баладро, и какой инстинкт подсказал капитану навестить мамашу, вместо того чтобы передать сына в руки полиции.

Завершив доблестную акцию – до этого еще никому не удавалось обнаружить плантацию, – капитан вернулся в часть, написал рапорт о том, что задержал двоих и сжег урожай, но ни слова о том, что узнал имя контрабандиста. Потом переоделся в штатское и поехал в Сан-Педро-де-лас-Корьентес на автобусе «Красная стрела».

Для капитана беседа с Арканхелой стала сущим испытанием. Сначала Арканхела обращалась с ним надменно, решив, что капитан хочет ей что-то продать, потом приняла его за агента санитарной службы (туалеты «Прекрасного Мехико» всегда работали плохо), но, когда он сказал, что дело касается Умберто Паредеса, она проводила капитана в столовую, решив, что он – друг ее сына и пришел просить взаймы. Непонимание было изматывающим, разъяснение – чистой пыткой.

Вспоминая этот инцидент, капитан сам удивлялся, что проявил такую выдержку и сумел в конце концов объяснить ей то, что хотел: сын сеньоры – торговец наркотиками и не просто преступник, а преступник, против которого есть улики, то есть практически арестант. После чего несколько минут, показавшихся ему часами, капитан вынужденно наблюдал, как Арканхела мучительно переходит от неведения к осознанию.

Сначала, не поверив, Арканхела оскорбила капитана:

– Вы лжец, – сказала она.

Он и бровью не повел. Повторил свои обвинения. Тогда Арканхела попыталась объяснить капитану все тяготы материнской доли: она так хотела, чтобы сын изучал медицину, принесла такую жертву, расставшись с ним, чтобы мальчик не испытывал дурного влияния и вырос успешным человеком, заплатила целое состояние за его учебу, и теперь оказалась перед страшной действительностью: ее сын – торговец наркотиками.

– Что может твориться в моей душе, капитан? Труд и лишения всей моей жизни пошли коту под хвост из-за безумия этого мальчишки.

Она обливалась слезами. Сдернув со стола белую скатерть с кофейными пятнами, она промокала глаза. Воспользовавшись паузой, капитан Бедойя сказал:

– У меня нет намерения вредить парнишке…

Капитан вышел из «Прекрасного Мехико» с пятью тысячами песо в кармане.

Это была первая встреча капитана Бедойи с сестрами Баладро. Несколько месяцев спустя, когда Серафина, сгорая от жажды мести, захотела купить более мощное оружие, чем имевшийся у нее пистолет, и нанять себе тренера по стрельбе, Арканхела порекомендовала капитана Бедойю как человека, достойного доверия.

3

Серафина хотела раздобыть большой пистолет, и не важно, что ей придется держать его двумя руками, что отдача будет подбрасывать ствол, что выстрел будет оглушающим, а пуля, войдя в грудь жертвы, вырвет у нее кусок спины. Все эти недостатки компенсировались, по мнению Серафины, уверенностью, что пистолет с такими качествами не позволит «приговоренному» после выстрела ринуться прямо на нее с безумным взглядом и раскинутыми, как для объятий, руками.

Арканхела не только дала рекомендацию, но и организовала встречу. В условленный день капитан Бедойя появился в доме на Молино, в Педронесе, точно в восемь вечера. Он подошел к распорядительнице бара и попросил позвать хозяйку.

Серафина в то время переживала период воздержания и решила общаться с капитаном вежливо, но отстраненно. План состоял в том, чтобы принять его в задней комнате, объяснить, чего она хочет, выслушать, что он может предложить и сколько запросит; если цена окажется разумной, они обо всем условятся и заключат соглашение. Потом она собиралась позвать несколько девочек, заказать выпивку, встать из-за стола и пожелать капитану чувствовать себя, как дома, пить и делать все, что захочет, за ее счет. Потом попрощаться и идти по своим делам.

В самом начале беседы произошло нечто непредвиденное: когда капитан вошел, Серафина узнала в нем самого темнокожего военного из всего полка – капитан Бедойя черен до синевы.

– Вы ездите на серой лошади?

Что-то заставило капитана признаться:

– На одолженной, сеньора, – но, тем не менее, он почувствовал себя польщенным.

– Сеньорита, с вашего разрешения.

Капитан извинился, поправился, сел, взял из рук Серафины бренди и дальше вел себя вежливо и обходительно. Что требуется сеньорите? Большой пистолет – она перечислила нужные характеристики. Он посоветовал специальный 45-го калибра, стрелковый, уставной. Он может достать такой за тысячу двести песо и передать ей в течение двух недель вместе с сотней патронов.

– Вам нужен аванс?

– Ни сентаво.

Она также хотела, чтобы кто-нибудь научил ее обращаться с этим пистолетом. Капитан обещал отвезти ее в уединенное место, где она сможет практиковаться, пока не овладеет оружием в совершенстве. Сколько будут стоить уроки? Он повторил:

– Ни сентаво.

Сделка была заключена. Наступил момент, когда Серафина должна была встать и позвать девочек. Она говорит, что сама не знает, что заставило ее поболтать еще немного с таким уродливым человеком. Она снова наполнила его рюмку и спросила про военную жизнь, которая, по слухам, полна лишений. Капитан живо заговорил о конных походах, о пережитом голоде и жажде, о ночных дежурствах под проливным дождем. Внезапно разговор смолк.

Серафина увидела, что правая рука капитана исчезает под столом, и почувствовала руку у себя на животе. Она говорит, что встревожилась, но не знала, что делать.

В эту ночь Серафина прервала свой пост и забыла про месть.

4

Серафина познакомилась с капитаном Бедойей 3 февраля 1961 года. Влияние, которое капитан оказал на судьбу сестер Баладро в последующие месяцы, очень велико. Он обещал достать пистолет за две недели, но по счастливой случайности получил его через три дня. Уложив пистолет и сто патронов в пустую обувную коробку, капитан второй раз появился в доме на Молино, держа коробку под мышкой, и попросил распорядительницу бара позвать хозяйку. К нему вышла сияющая Серафина и проводила в свою комнату, где капитан передал ей пистолет, она ему – деньги и где, покончив с делами, они провели вместе ночь.

Прошло три дня, и капитан снова появился в доме на Молино. На этот раз – в одиннадцать утра. Он был в военной форме и постучался в дом, потому что кабаре в это время закрыто. Когда Калавера открыла дверь, капитан спросил сеньориту (Серафина для всех была сеньорой, сеньоритой – только для него). Заставив его потомиться немного в коридоре, Серафина появилась, запыхавшаяся и румяная, в сиреневом халате. Капитан сказал, что готов дать ей первый урок стрельбы. Серафина быстро собралась и надела широкополую шляпу с волнистыми полями для защиты от солнца. Она думала, что капитан, как обещал, отвезет ее в уединенное место, за город. Но ошиблась. Они вышли из автобуса «Красная стрела» в городке Консепсьон-де-Руис, где стоял полк капитана.

(Это путешествие в маленький городок на равнине, который Серафина прежде видела только издали, стало определяющим в ее судьбе и судьбе других участников нашей истории. Консепсьон-де-Руис расположен в стороне от шоссе, соединяющего Педронес и Сан-Педро-де-лас-Корьентес, и добраться до него можно только по трехкилометровой подъездной дороге.)

Капитан придумывал походы, конные эскорты и полевые упражнения для солдат, поэтому в казарме в тот полдень не было никого, кроме караульных. Серафина получила от капитана предварительный инструктаж, как пользоваться оружием, выстрелила в первый раз – мимо – в маленький пулевой стенд, зато без посторонних взглядов и насмешек. Когда практические занятия закончились, капитан отвел Серафину в комендатуру, но койка оказалась слишком узкой, а цементный пол – слишком холодным, поэтому пришлось убрать пишущую машинку и заняться любовью на письменном столе, под подробной топографической картой местности. Потом капитан пригласил Серафину на обед в гостиницу «Гомес».

Она говорит, что во время обеда – здесь он всегда состоит из шести блюд – Серафина поняла, что влюбилась в капитана Бедойю. Она поняла, что почти забыла Симона Корону, что месть ее уже не интересует, и пожалела о тысяче двухстах песо, потраченных на пистолет, от которого глохла при каждом выстреле.

Вероятно, Серафина предложила капитану:

– Расскажи мне о себе.

Вероятно, он рассказал о проживающей в Ацкапосалько жене, которую увидел, очаровал, соблазнил и оставил беременной во время выпускного вечера в военном училище; о четверых детях, особенно о девочке, Кармелите, о том дне, когда жена застала его на Пасео-Вьехо в городе Пуэбла за поеданием чалупас[9]9
  Кукурузные оладьи с мясом, с сыром.


[Закрыть] в компании другой женщины, о предъявленных ею претензиях и о побоях, которые он ей нанес, сбив под конец с ног. Вероятно, он рассказал, что каждые два-три года они с женой съезжались в безуспешных попытках восстановить семью (примечание: больше капитан не съезжался с женой, ему предстояло счастливо прожить с Серафиной три года и расстаться только в связи с тем, что оба сели в тюрьму, он – в мужскую, она – в женскую). И, вероятно, капитан пожаловался на одиночество. Вероятно, Серафина ему посочувствовала.

Капитан попросил счет, расплатился и оставил один песо «на чай» – он никогда не оставлял ни больше, ни меньше, и все официанты его ненавидели. На улице Серафина замешкалась среди игроков в кегли и оглядела Пласа-де-Армас. Она поняла, что этот городишко – самое подходящее место для открытия третьего борделя.