Текст книги "ИЗ УДЕЛА БОЖИЕЙ МАТЕРИ. (Ностальгические воспоминания)"

Автор книги: Херувим (Карамбелас) Архимандрит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

БЛАГОДАТНЫЕ ВСТРЕЧИ

Часто старец посылал меня на пристань скита, чтобы забрать передачи для нашей каливы или сделать заказы через катер в Дафнах, а также получить почту.

На пристани можно было повстречать отцов почти из всех калив скита, которые спускались сюда с той же целью. Во время таких выходов я был всецело «глазами и ушами». Со священным любопытством я наблюдал за каждым. Все собирались в домике дяди Янниса. Однако эти собрания отличались от мирских. Здесь не было слышно шума, возмущений, громких голосов, пустых разговоров. Не было соревнования, кто скажет больше. Наоборот, здесь все соперничали, в немногословии и замкнутости.

Сюда приходили отцы из нашего скита, из Малой Святой Анны, из Карули, Катунак и Святого Василия [59]59
  Святой Василий – монашеское поселение по соседству с Катунаками и Карулей.


[Закрыть]. Лилии благоухающие, живые лилии молитвы, поста и безмолвия, запечатленные печатью Духа Святого. По возвращении в каливу я перечислял старцу, кого из отцов встретил, и просил, чтобы он рассказал мне о каждом из них в отдельности. Мы, молодые монахи, не разговаривали ни с кем из старших, а также между собой. Обменивались только приветствием: «Благословите – Господь благословит», – делая низкий поклон.

Все терпеливо ждали, пока придет катер. Отцы святые – благодатные в моей памяти навсегда останутся их образы: смиренные, молчаливые, с потупленными взорами. В своих старых подрясниках, белых шерстяных носках, обуви на толстой подошве, с котомками, посохами, потертыми четками в руках… Никогда не смогу их забыть. Прошло сорок лет, однако таинство их молчания, их старание оставаться незаметными, «каждый день умирая», вызывают у меня восхищение, которое не умаляется со временем, как будто я видел их вчера. Живые сосуды Святого Духа. Они отреклись от всего внешнего, всего условного, всего никчемного. Углубились в себя, возделали свой внутренний мир и обрели бесценное сокровище: Бога, Царство Небесное. Сколько может поведать современному потерянному и беспокойному миру это их самоотречение, этот их безмолвный героизм, это их обожение во Христе Иисусе!

Среди отцов, которых я встречал во время собраний на пристани Святой Анны, выделялся отец Афанасий – младший брат по плоти старца Иосифа Пещерника [60]60
  Старец Иосиф (†1959), которого называют также Исихастом, – один из наиболее известных современных учителей умной молитвы.


[Закрыть]. Его подрясник, испещренный всякого вида заплатами, едва покрывал тело. В его руках почти всегда были большие потертые четки, по которым он творил молитву Иисусову. Его ношей был объемистый мешок с различными вещами. Он нес его на спине, вверх направляясь по тропинке к своей пещере.

Община старца Иосифа – этого современного отца-пустынника, который оставил на Горе о себе незабываемую память, – состояла из семи-восьми братьев, избранных и строгих монахов. Они возделывали умную молитву и были в первых рядах нашего скита. Только в утренние часы принимали они посетителей или выходили по какому-либо делу. Все остальное время на протяжении почти двадцати четырех часов они были поглощены трезвением и молитвой – главнейшим делом истинных монахов.

Их правило начиналось после полуденного отдыха. Каждый молился и читал в молчании в своей келии до полуночи, то есть до шести часов по византийскому времени. Затем они шли в церковь, где ежедневно совершали Божественную Литургию. В утренние часы они отдыхали или занимались своим рукоделием, постоянно и тайно творя молитву. Об этом их распорядке я узнал много лет спустя от послушников старца Иосифа, которые придерживаются этого распорядка, с небольшими изменениями, до сего дня.

Старец Иосиф был мне совершенно незнаком. Мы, молодые, не имели благословения ходить к старцам из других общин. О его послушнике, отце Афанасии, мой старец говорил, шутя: «Этот монах – святулечка». Их пещера была местом, о котором мало кто из отцов знал. Послушники старца Иосифа жили жизнью Святого Духа, стараясь следовать примеру отцов-мистиков XIV века. И даже сегодня, когда я пишу эти строку, Святая Гора украшается духовными потомками старца Иосифа Пещерника.

Единственным удобным случаем увидеть своих сподвижников были для нас собрания у пристани скита. После отплытия катера, который ходил от Дафни до Святой Анны или до Лавры, если позволяла погода, отцы возвращались в свои каливы, поднимаясь по тропинкам. Все несли свои сумы – одни побольше, другие поменьше. В любом случае каждый должен был что-нибудь нести.

Сто пятьдесят метров от пристани, и мы встречали часовню и рядом каменную скамью. Здесь спускали ненадолго свою поклажу, чтобы отдохнуть и набраться сил для дальнейшего подъема. Отсюда начинался трудный подъем. Пот лился ручьем…

На этом месте, где была построена часовня, любовь Божия позволила, чтобы произошло одно чудесное событие, которое было описано внизу под распятием с лампадой. Привожу этот рассказ:

Послушник некоего старца, неся от моря на своих плечах поклажу и поднимаясь с большим трудом, начал переживать, что напрасно трудится. Он сел на этом месте со своей поклажей, чтобы немного отдохнуть, будучи одолеваем указанным помыслом, когда внезапно слышит свыше, чудесным образом пекущуюся о нас и помогающую нам Пресвятую Богородицу, говорящую ему: «Что ты сомневаешься и скорбишь? Знай, что труды, которые братья претерпевают, перенося грузы, приносятся как благоприятная жертва Богу; поты, которые они, поднимаясь, проливают, вменяются Христом в мученическую кровь; безропотно терпящие здесь тяжкие труды подвига и послушания в день суда получат великое вознаграждение». Брат, услышав это и вполне уверившись сердцем, рассказал обо все случившемся братьям и отцам. Завершив в радости и преподобии остаток своей жизни, которую он провел в подвиге и послушании, он отошел в вечные обители, чтобы получить вознаграждение за свои труды, по Божественному обещанию.

Более того, как повествует предание, об этом откровении узнал и патриарх Константинопольский Кирилл V Каракалл, который подвизался тогда в скиту святой Анны. С того дня он перестал перевозить на животных свой сельскохозяйственный инвентарь в оливковую рощу, которая находилась рядом с местом, где произошло чудо, и начал носить его на своих плечах, чтобы и самому получить венец мученических потов братьев и послушников скита.

На протяжении всего пути мы перебирали в руках четки, молились «молитвой» и читали Акафист. Затем, достигнув своей каливы, делали положенный поклон перед иконой и перед старцем, которому сообщали о выполнении послушания.

Идя как-то раз из Нового Скита в Святую Анну, я повстречал одного монаха преклонных лет. Весь седой, с лицом радостным и обаятельным. Как только он меня увидел, поприветствовал с простотой и сказал:

– Садись и давай с тобой познакомимся, новый воин Христов!

Я сел на камень, не противясь. Несмотря на то, что, как я уже говорил, у нас не было благословения беседовать с чужими, я не смог устоять перед пленившим меня благолепным образом монахом.

– Откуда ты, монаше? – спросил он меня.

– Из каливы Рождества Богородицы.

– О! – воскликнул он с удивлением. – Из числа этих избранных отцов?! Бог да благословит тебя!

Затем он начал говорить мне о достоинстве монашеской жизни и о брани монаха:

– Если хочешь, дитя мое, преуспеть в монашеском звании, скажу тебе одну вещь. Потрудись полюбить телесный труд. Эти скалы, эти подъемы и спуски, эти бесконечные ступеньки, эти котомки и мешки, эти поты и мучительный труд, которыми ты будешь жить каждый день, – потрудись обнять их всей душой. Это, можно сказать, противоядие эгоизму. Таким образом рушится его крепость, и ты избавляешься от этой Лернейской Гидры человеческой души. Я с детских лет здесь, на Святой Горе, знал святых монахов, мудрых монахов, прочел множество святоотеческих книг, и все они согласны в одном: самый большой враг христианина, и особенно монаха, есть эгоизм. Поэтому верю, что и твой старец и ты потрудитесь вместе так, что некогда ты предстанешь перед Богом, спасшись от зверя и, украшенный смиренномудрием, войдешь в Рай.

Его мысли были напитанными, спелыми, ароматными, исходящими из души, «семикратно очищенной». Его выражения детские, полные святой невинности. «Боже мой, – спрашивал я себя, – кто этот старец?» А он продолжал:

– Дитя мое, не жди зрелого возраста, чтобы тогда предпринять глубокое возделывание своей души. Подвизайся каждый день, чтобы приблизиться к жизни Христа. Чувствуй вместе с Христом. Жар твоей любви к Христу должен каждый день усиливаться. Ты начнешь это понимать тогда, когда почувствуешь, что предметы настоящей жизни теряют для тебя всякую ценность, и твое равнодушие к ним станет более явным. Другое, что поможет удостовериться в этом, – это сила твоей любви к старцу, который соединяет тебя со Христом. Старец для нас, послушников, есть бог после Бога. И я, хотя уже, как видишь, в возрасте, до сих пор являюсь послушником.

В этом состоял в нескольких словах смысл того, что я вынес из своей встречи с тем замечательным монахом.

– Старче, простите меня. Кто вы? Как вас зовут?

– Я из Виглы, и зовут меня отец Варлаам.

– Вы – отец Варлаам! – воскликнул я и упал перед ним ниц в поклоне.

Поднявшись, я увидел, что старец тоже сделал передо мной поклон! Я растерялся, однако тот самым непринужденным образом ответил мне, что всегда так поступает в подобных случаях…

Чего я только не слышал от своего старца и отца Иоакима о высокой духовности отца Варлаама! И вот я видел его перед собой. Разве не было это даром Божиим? Мы разошлись, явно взволнованные благоговейной атмосферой, которую создала эта благодатная встреча. С тех пор я его больше не видел…

Когда я возвратился в свою каливу и рассказал об этом случае своему старцу, все братья нашей общины сбежались, чтобы услышать о благодатном образе и беседе этого духовного орла.

Другая благодатная встреча была с отцом Дионисием Катунакитом и его достойным удивления послушником, отцом Арсением. Отец Дионисий занимался также писательской деятельностью. Иногда он читал нам некоторые свои удачные стихотворения. С терпением и усердием он искал спасения своей души. Он не был человеком компромиссов.

Отец Арсений был воистину «поработившимся» монахом. Его старец знал об этом и стремился каждый день увенчивать его венцами послушания и терпения. Сколько раз он вел себя с ним сурово, пренебрежительно, даже перед другими отцами! Тот же, терпя, лишь клал поклон и просил прощения.

Как-то во время Божественной Литургии, когда пришло время петь запричастный стих, все мы пошли просить прощения у своих старцев, чтобы приступить к Чаше Жизни. Однако, когда отец Арсений приблизился к своему старцу, тот прогнал его от себя, говоря:

– И ты, лентяй, еще смеешь просить благословение – ты, сосуд, полный нечистоты и эгоизма?

Атмосфера, которую создала эта сцена, напомнила нам монашество IV–V веков. Отец Арсений попросил прощения и пошел куда-то в угол. Тогда же три-четыре старца подошли к отцу Дионисию и попросили его разрешить своему послушнику причаститься. Вскоре я услышал, как отец Дионисий говорит отцу Арсению:

– Иди и благодари старцев, что они попросили разрешить тебе причаститься. Окажу им послушание и верю, что Господь простит и примет тебя.

Тогда тот, сокрушенный и смиренный [61]61
  Пс. 50, 19.


[Закрыть], со слезами, которые были заметны всем, подошел и принял в себя Того, Кто столько претерпел от нас, людей. Однако удивительным в этом было то, что отец Дионисий после каждого случая такого поведения со своим послушником был полон радости за него. Когда отец Арсений удалялся, его старец часто плакал, размышляя о пользе, которую получал его послушник от такого обращения с ним, и восхищался его терпением.

Этот случай был для нас, послушников, одним из полезнейших уроков. Благословен Бог! Через несколько дней я встретился с этим героическим человеком.

– Отче, – спросил я его, – как вы отнеслись к поведению вашего старца на недавнем всенощном бдении во время Причащения?

– Брат, во время Причащения на этом всенощном бдении я пережил присутствие Божие. Такой опыт я имел всего несколько раз в жизни, и потому я признателен своему старцу, что он дает мне возможность ближе ощущать Бога. Пусть будут на мне его молитвы до конца моей жизни.

Сейчас, когда пишутся эти строки, отец Арсений находится в глубокой старости и живет один. Живет, как плодовитая маслина, принося плоды благодатного терпения и послушания своему старцу.

Другой послушник отца Дионисия, отец Афанасий, не успел вкусить от благословенных плодов послушания и терпения. Благой Бог рано призвал его к Себе.

ПРОЦВЕТЕ ПУСТЫНЯ ЯКО КРИН

Наш старец имел следующий обычай. Время от времени он посылал пустынникам еду в утешение. Один из братьев нашей общины, нагруженный «благословениями», отправлялся в пустыню.

С тех пор, как я поступил в нашу каливу, прошло достаточно времени, и вот однажды – в преддверии Рождества, – как помню, меня позвал старец и поручил мне исполнить это благодатное послушание. Безусловно, принимая такое решение, он, как всегда, провидел духовную пользу, которую я получу. Услышав о новом задании, я весь затрепетал от радости: «Благословите», – сказал я. Сделав поклон в нашей церкви и перед старцем, я взвалил на себя суму, взял посох и отправился на Карулю. Это было мое второе посещение ее. Здесь я не встречу ни бегущих вод, ни плодоносных деревьев, ни зеленых лесов, ни обильной растительности, как в других районах освященной Горы.

Пустыня была скалистой, с крутыми ущельями, отвесными скалами, которые образовывали пропасти и спускались в море. Лишь изредка встречались миртовые деревья, дубы и кусты, в которых некоторые виды птиц находили себе жилище и выводили птенцов, услаждая это пустынное место своим щебетом.

Перед тем, как взойти на вершину, на которой располагалась калива Воскресения, я зашел в пещеру, в которой находилась часовня Богородицы. Ее икона, написанная в русском стиле, благословляла всех проходящих здесь. Я хотел зажечь лампадку, но кто-то уже опередил меня.

По дороге мне встречалось множество отцов: молчаливых, с опущенными глазами. Мы обменивались приветствием «Благословите – Господь благословит», и они продолжали свой путь, всецело погруженные в трезвение, которого они не оставляли ни во время пути, ни во время занятия рукоделием, ни днем, ни ночью. «Больше всего полюбите молчание», – слышали они, как взывает к ним учитель аскетической жизни Исаак Сирин. Молчание – трезвение – молитва.

Район, который называется пустыней, начинается с Малой Святой Анны. В первой каливе, которую я встретил на своем пути, жил старец Герасим Песнописец. Я постучал в калитку и подождал. Старец открыл мне и принял меня с радушием и своей замечательной улыбкой. Я приложился к иконам в его храме, посвященном святому Предтече. Здесь все было просто, бедно, незатейливо. Он угостил меня лукумом и дождевой водой из своей цистерны. Этот пустынный район был «сух и безводен», и отцы собирали дождевую воду в цистерны.

Затем он провел меня в свою мастерскую, которая одновременно была и келией. Мое внимание привлекла жесткая деревянная кровать с истертой постелью на ней – обычное ложе монахов, для «упокоения». Через узкое окно на стол с книгами, бумагой и другими письменными принадлежностями падал слабый свет. Эти принадлежности он использовал, чтобы записывать свои поэтические вдохновения, которые стали настоящим сокровищем гимнологии нашей Церкви.

– Здесь я работаю, – сказал он мне, – и здесь отдыхаю.

– Мне очень бы хотелось, старче, узнать подробнее, как вы работаете, однако мне не позволяет время. Надеюсь, что в другой раз мне представится удобный случай к этому.

Я поблагодарил его, взял у него благословение и продолжил свой путь. Справа я оставил скалу с каливой Воскресения, в которой жил великий духовник, отец Савва.

Об этом необычайном человеке я написал в шестом томе из серии «Современные святогорские образы». Слева я различил каливы приснопамятных духовников Григория и Козьмы. Я находился в районе, где жили святые. Мою душу охватил страх, какая-то странная ностальгия по эпохе святых монахов. Как мне хотелось бы жить среди таких героев, таких духовных гигантов!

Немного ниже каливы отца Герасима жил в глубокой старости благодатный старец Авимелех. Благороднейший и сладкоречивый, он принял меня и провел в свою каливу. Я много слышал об этом человеке. И теперь, с нашим знакомством, пришел час удостовериться во всем, что о нем говорили, лично.

Мы сели, и он, не глядя на меня, начал говорить о монашеской жизни, как будто к этому его подталкивала какая-та внутренняя необходимость. Явными были зрелость его мыслей и его духовность. Помню, во время той незабываемой встречи речь шла о «чистоте ума». Это был настоящий отец-пустынник, непрестанно подвизавшийся подвигом внутреннего очищения.

Я подумал: блажен отец Мелхиседек – мой друг еще по Пиреям, – который монашествовал рядом с таким мужем. Отец Авимелех был знаком и сотрудничал со многими выдающимися духовными личностями своей эпохи – святой Нектарием, Пападиамантисом, Мораитидисом и другими [62]62
  Св. Нектарий Эгинский, митрополит Пендаполиса (1889–1920). Один из современных святых, канонизированных Греческой Церковью. // Александр Пападиамантис (1851–1911) – известнейший греческий писатель. Одной из главных тем его произведений была роль веры в жизни человека. // Александр Мораитидис (1850–1926) – двоюродный брат Александра Пападиамантиса, тоже писатель. В конце жизни принял монашество.


[Закрыть].

Когда все мы, новоначальные монахи, встречались со старцем Авимелехом, то испытывали тайное желание достичь когда-нибудь высоты его жизни и умной молитвы. Однако для этого нужно было идти длинной, кровавой, полной терний дорогой.

Во время одной из наших с ним встреч я спросил его:

– Как ваши дела, старче?

И тот с отеческой любовью ответил мне двумя словами, которые заключали в себе всю философию трезвения.

– Мы, дитя мое, «ум храним». Следи и ты за тем, чтобы держать свой ум в чистоте.

С уважением я облобызал его руку и, воодушевившись, продолжил свой путь.

Большая община старца Фомы Золотника жила в своей каливе немного ниже.

Я уже проделал довольно длинный путь, когда слева показалась калива приснопамятного старца Даниила Смирнского. Биография этого монаха описана в четвертом томе «Современных святогорских образов». Отец Даниил, который был в это время старцем каливы, был его достойным чадом, отличавшимся многими дарованиями и строгим традиционным образом мысли.

На краю Катунак, за каливой братьев Даниилов, безмолвствовали монах по имени Анфим с двумя своими послушниками – Иоанном и Нифонтом. Первые годы своей монашеской жизни отец Анфим провел послушником в строгой Дионисиатской киновии, пребывание в которой стало для него подготовкой для ведения брани в пустыне.

Отца Анфима я охарактеризовал бы как подлинного исихаста. Он имел все признаки монаха-исихаста. Его послушники во всем следовали ему. Это была благодатная община. Труд, молчание и молитва.

Всеблагой Бог даровал мне множество удобных случаев познакомиться с отцом Анфимом. Главным образом благодаря тому, что у нашей каливы были тесные связи с ним. Несмотря на свою серьезность и строгость он просто общался с самым меньшим новоначальным. Его слова были исполнены любви.

В каливе у них был маленький балкон, выходивший на Карулю. Там, сидя на аскетических деревянных скамьях, мы углублялись в «яже по Богу» философию, которую скрывает в себе монашеская жизнь. Я наслаждался этими часами. Моя душа не могла насытиться общением с этим благодатным человеком, и, когда мой старец посылал меня к пустынникам, я всегда пользовался случаем и заходил к отцу Анфиму.

Один раз я постучал в его дверь, но не получил ответа. Я подумал, что жалко уходить, раз уж пришел сюда, да и дверь была не заперта. Я осторожно толкнул ее и увидел изумительную картину: старец Анфим был погружен в молитву. Держа в руках трехсотенные четки, он опирался на «ленивое дерево» [63]63
  «Ленивое дерево» – особая Т-образная палка, на которую монахи иногда опираются грудью во время богослужения.


[Закрыть]. Он мне показался вознесенным и светлым. Он не заметил моего присутствия. С еще большей осторожностью я прошел внутрь и сел на балконе (где мы обычно беседовали), чтобы подождать, пока он закончит свое тайное и святое собеседование с Богом…

Когда он вдруг увидел меня, удивился. Затем сел рядом, и мы начали беседу. Он говорил мне о ценности молитвы – в связи с тем, что я только что видел. Главной идеей того, что он говорил, было следующее: «Молитва Иисусова обожает человека, тогда как молитва к Божией Матери готовит его к обожению». Как ценный вклад, вышедший из его освященных уст, удержал это я в себе, и теперь, через много лет, удостаиваюсь передавать его новоначальным монахам нашей эпохи, которые, думаю, имеют меньше тех возможностей, которые были у нас – старших, – почему и спрос с нас будет намного больше.

В старце Анфиме находила подтверждение та истина, что, когда Дух Святой обитает в душе человека, Он делает ее благородной, тонкой, с возвышенным отношением к другим. Приведу несколько случаев. Однажды, когда я с другими братьями посетили старца, разразился ливень. Дождь закончился, и мы должны были идти. Отец Анфим изъявил желание проводить нас. Он шел впереди, чтобы показывать нам тропинку, которую я, конечно же, знал. Из последующего мы поняли, что он хотел сделать нечто другое. Своим аскетическим посохом он бил направо и налево по веткам кустов, отряхивая капли дождя, которые остались сверху, чтобы нам таким образом не промокнуть. Благородный жест очищенного сердца.

В другой раз, когда я пришел в каливу старца Анфима, там случилось быть старцу Дионисию Катунакиоту, старцу Антонию Мустакасу и гимнографу старцу Герасиму Микраяннитису. Все трое отличались своими широкими познаниями – не только теоретическими, но и практическими.

Для меня это был удобный случай увидеть, какими должны быть встречи отцов пустыни. Я наблюдал, что обсуждают и как ведут себя по отношению друг к другу духовные отцы. Большое впечатление на меня произвели уступчивость и уважение каждого к мыслям и мнению других.

Их беседа длилась долго и была исключительной как в отношении обсуждаемых тем, так и в смысле их отношения друг к другу. Действительно, среди них чувствовалось присутствие Божие. В конце они с подобающим почтением попрощались друг с другом. Старец Дионисий, уходя, сказал:

– Сегодня мы еще раз прочувствовали на себе любовь отцов.

Во время другого моего посещения произошло нечто очень поучительное для нас, монахов. Я застал старца Анфима сидящим на кухне возле печки. Побеседовав со мной немного, в какой-то момент он говорит мне радостно, в присутствии своего послушника отца Иоанна: «Отец Иоанн сильный монах, за исключением, разве что тех случаев, когда его старец делает ошибку и наступает ему на хвост. Тогда он начинает кричать, как кот, и я тогда не знаю, что мне делать. Однако, надеюсь, что после того, как он помяукает, повозмущается и успокоится, он будет терпеть, когда я снова наступлю ему на хвост. И это будет знаком того, что он начал становится настоящим монахом».

Отец Иоанн, со склоненной головой, слушал все, что говорил ему старец, повторяя: «Благослови, старче, вашими молитвами я исправлюсь». Это настолько подействовало на меня, что я взял свою котомку и, плача, ушел исполнять свое послушание…

Главная часть Катунак была за каливой старца Анфима – в широкой балке, на склонах которой находились каливы исихастов. Один подвижник был лучше другого. Истинные подвижники духа. Каждая калива скрывала в себе святого. Каждый раз, когда я проходил этими местами, мне казалось, что жив еще старец Калинник.

Духовной ареной этого великого аскета была одна исихастская калива, в которой теперь продолжает свою суровую аскетическую брань его послушник, старец Христодул из Лимни на острове Эвбея. Старцу Калиннику посвящен третий том из серии «Современные святогорские образы».

В ту эпоху здесь первенствовал старец Рафаил. Он жил в одной небольшой каливе, которая постепенно переходила в пещеру. Не нужно много рассказывать об этом старце, достаточно было на него посмотреть и понаблюдать за ним. Его слова, движения, ответы на вопросы, которые он давал со всегда склоненной головой – все это исчерпывающе говорило само за себя. На нем лежала глубокая печать великого подвижника. Он следовал путем своих предшественников, исихастов Калинника и Герасима. Собеседование с Богом напитало его до самых его основ и преобразило в оневеществившегося монаха. Он имел обычай говорить себе: «Душе, то, что здесь – преходяще, а то, что там – вечно». Теперь он пребывает на небе. Да будут с нами его молитвы и предстательство.

Калива отца Никифора и его избранной общины – немного выше «Достойно есть» и других калив – скрывала в себе настоящих монахов-подвижников.

Особенно незабываемым останется для меня отец Стахий. Впервые я познакомился с ним в нашей каливе, и произошло это следующим образом. Однажды утром у калитки зазвенел колокольчик. Открывать пошел отец Григорий. Я хотел посмотреть, кто пришел, но никого не увидел. Я стоял на первой террасе сада. Отойдя немного в сторону, я увидел монаха, который стоял как вкопанный. Со скрещенными руками, со склоненной головой – он неподвижно чего-то ждал. Вскоре возвратился отец Григорий и наполнил его котомку едой. И он, не проронив ни слова, сделал низкий поклон в знак признательности и удалился. Это была волнующая сцена, потрясшая мою душу. Я быстро побежал к старцу, чтобы побольше узнать об этом монахе.

– Отец Стахий, дитя мое, из Катунак. Он подвизается там вместе со своим старцем, прикованным к постели и почти парализованным. Уход за больным старцем отбирает все его время, так что у него не остается и минуты на рукоделие, чтобы было за что содержать и себя и старца. Таким образом, ради любви к больному он стал нищим, прося милостыню у отцов нашего скита. Он очень внимателен, благочестив и, прежде всего, смиренен. Он просит милостыню очень своеобразно. Он стучится в дверь и, не говоря ни слова, ожидает, пока другие окажут свою любовь. Получив вещественное «благословение», он удаляется, опять-таки в молчании, чтобы никого не беспокоить. У него очень тонкая душа. Он избегает утомлять других, пусть даже одним-единственным словом, Смирение, дитя мое, в высшей степени облагораживает душу. Отец Стахий хороший послушник. Ради любви к своему старцу он без всякого колебания идет просить милостыню. Это пример настоящего монаха. Он приблизился к жизни монахов, о которых мы читаем в Патерике. Таким же самым образом, когда нужно, он просит помощи и в других каливах нашего скита. Его подвиг взволновал всех отцов.

* * *

Все пути и тропинки, которые вели к «страшной» Каруле, отпечатались в моей памяти еще с первого моего посещения духовника, отца Христофора. Свой путь туда я проделывал со страхом и ужасом, опасаясь, чтобы случайно не сорваться и не упасть на эти суровые скалы, освященные, тем не менее, потом аскетов стольких веков. В какой-то момент я выходил на край огромной скалы, которая свысока круто спадала в море. С другой стороны начинались висячие ступеньки с цепями, которые вели к отцам западной Карули. Здесь, чтобы продвигаться, нужны были альпинистский опыт и умение. Я осторожно спускался, поражаясь самоотречению и чувству странничества тех орлов духа, которые на всю жизнь свили себе гнезда в этих скалах.

Сначала я остановился у старца Варфоломея в его келии, которая, как морская улитка, заползла и прицепилась к крутому обрыву. Он с радостью и улыбкой принял меня в своей маленькой каливе.

– Садись, – сказал он мне. – Я угощу тебя пустынническим настоем из полыни.

Однако у меня не было времени. Я оставил ему немного продуктов, чтобы ему было чем встретить Рождество и, хоть на один день, сменить свою аскетическую пищу – сухари.

– Это вам посылает мой старец в рождественское «благословение» – сказал я ему.

Затем я отправился в келию русского аскета Никона… Открылась дверь, и передо мной предстал этот замечательный человек. Он первым поклонился и сказал что-то по-русски. Я слушал его, ничего не понимая; смотрел на него и поражался. Вот, – думал я, – небесный человек, который все еще пребывает на земле! Сколько раз каждому из нас хотелось повстречаться с такими людьми! Я верю, что самое черствое, самое напоенное мирскими помыслами сердце не могло остаться безразличным к тому величию, которое являли дикость места и покой, безмятежность этих людей; которое раскрывало, смягчало, умиляло душу человека…

Убеленный сединами аскет, кажется, понял, какой общине я принадлежал, ибо из того, что он пытался мне сказать так, чтобы я понял, я услышал имя своего собрата отца Иоакима. Я открыл свою суму и передал ему то, что мой старец ему посылал. Он принял «благословение» с некоторым замешательством.

Когда я попросил у него какой-нибудь сосуд, чтобы положить туда немного варенья из айвы, которое мы варили в каливе, он отказался. Однако он уступил, когда я стал настаивать. Он принес мне глиняную тарелку. С первого взгляда было видно, что он много раз использовал ее, не моя, – на ней были остатки пищи! Какой-то момент я колебался, можно ли положить сюда варенье. Однако старец, поняв мое замешательство, заулыбался и сказал мне на ломаном греческом:

– Я пустынник; пустынник я.

Я наложил варенья на эту тарелку, которая у нас, обычных людей, вызывала чувство брезгливости. Я был взволнован строгостью, порабощенностью плоти и чувств пожилого аскета. Кто знает, как он использует это варенье – может, как древние аскеты, которые в свою еду наливали воду, чтобы еда утрачивала вкус. Таким образом они избегали того, чтобы услаждать свой вкус.

В порыве благоговения я сделал поклон, чтобы облобызать его ноги, однако он успел раньше меня. Одним незаметным движением он оказался передо мной коленопреклоненным, касаясь головой земли. Я услышал, как он шепчет: «Благодарю, благодарю…» Это был незабываемый пустынник – высший офицерский чин русской армии, знавший несколько языков, всесторонне образованный отец Никон.

Боже мой! Где сегодня такие люди, которые своей святой жизнью, своей сердечной молитвой и освящающим постом угождали бы Твоей воле, изгоняли бы бесов, приносили бы на землю Твое царство? Прости, Господи, духовную нищету нашей эпохи!

Погруженный в раздумья о тайнах, которые скрывают в себе души пустынников и их исихастская жизнь, я незаметно подошел к каливе нашего духовника, отца Христофора. Он и его послушник, отец Симеон, приняли меня и угостили вареным рисом. Отдохнув, я отправился дальше, чтобы навестить и других отцов, которые безмолвствовали в восточной Каруле.

Переход из западной в восточную Карулю более опасен. Их разделяет ущелье, глубокое и дикое, которое круто спускается в море. Аскеты еще в старые времена высекли в скале дорожку, по которой через это опасное место может пройти лишь один человек, да и то с большим трудом. Деревянная лестница с веревками и цепями привела меня к высеченному в скале проходу. Все это выглядело ужасно! Однако нужно было идти. Я держался за цепь, которую отцы прибили к скале большими гвоздями. Осторожно продвигаясь, я оказался у отверстия одной пещеры. Это была большая пещера – и в глубину, и в ширину. Здесь я почувствовал себя в безопасности.