290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Я — смертник Гитлера. Рейх истекает кровью » Текст книги (страница 1)
Я — смертник Гитлера. Рейх истекает кровью
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 15:58

Текст книги "Я — смертник Гитлера. Рейх истекает кровью"


Автор книги: Хельмут Альтнер






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Хельмут Альтнер
Я – смертник Гитлера. Рейх истекает кровью


Перевод с английского А. В. Бушуева

Глава I. Призывник

Четверг, 29 марта 1945 года

Берлин, похоже, трещит по всем швам. Ночные бомбардировки причинили намного больший ущерб, чем сообщается в официальных сводках. Согласно им, разрушены лишь несколько зданий в Шпандау, но фактически дело обстоит намного хуже. Метро работает нерегулярно, и получасовые задержки уже далеко не исключение, в то время как городская железная дорога, большая часть путей которой изуродована до неузнаваемости, практически парализована [1]1
  Бомбардировки Берлина западными союзниками достигли пика в начале 1945 года. 28 марта 1945 года 8-я армия ВВС США, базировавшаяся в Англии, отправила 383 самолета В-17 из 2-й авиационной дивизии с 1038 тоннами бомб на борту бомбить Шпандау и окрестности Фалькенхагена. Шпандау, старый гарнизонный город и центр артиллерийской промышленности, был включен в Большой Берлин в 1920 году. U-Bahn – подземная линия берлинского метро, S-Bahn– городская наземная железная дорога.


[Закрыть]
.

Я зажат в толпе, штурмующей поезд городской железной дороги, следующий из Фельтена в Хенингсдорф. Мой багаж, засунутый на багажную полку, – это картонная коробка от «Персила», где лежит немного съестного и нижнее белье [2]2
  Призывникам разрешалось иметь коробки «Персил», поскольку после того как они получали форму, в таких коробках можно было отправить родственникам гражданскую одежду и личные вещи.


[Закрыть]
. В Хенингсдорфе меня буквально выносят на платформу и мне приходится пробиваться назад, вовсю используя локти и колени, чтобы взять багаж. Прыгаю из поезда уже на ходу.

Следую за потоком людей к выходу с вокзала. Призывные документы, лежащие в моем кармане, словно отделяют меня от всех остальных людей. Пробиваюсь к остановке трамвая, который должен доставить меня к сборному пункту. На остановке толпятся люди, которые тут же заполняют трамвай. На улицах Берлина повсюду видна серая военная форма.

Вскоре кондуктор дает звонок, и мы отъезжаем. Я стою на задней площадке и поэтому могу видеть дорогу. Мы покидаем Хенингсдорф и, минуя луга и лесной массив, направляемся к конечному пункту 120-го маршрута, где нас ждет пересадка на другой трамвай. Вскоре появляются первые виллы Шпандау. Нашим взглядам предстают последствия бомбежки предыдущей ночи. Развороченный взрывами лес и поваленные почтенные старые дубы свидетельствуют о разрушительной мощи современных взрывчатых веществ. Затем мимо нас мелькают ряды горящих зданий, окруженных солдатами и отрядами гитлерюгенда с пожарным оборудованием. Несколько мальчишек в военной форме собирают части человеческих тел, а 12-летний подросток рядом с ними спокойно разворачивает сверток с завтраком.

Трамвай останавливается, и мы вынуждены выйти. Беру свою коробку и прохожу мимо вагона. В нескольких метрах впереди провода оборваны и лежат поперек дороги. Нам придется подождать, чтобы разобраться, сможем ли мы ехать дальше.

Еще несколько человек с такими же картонными коробками «Персила» выходят из трамвая вместе со мной, и после обмена несколькими неуверенными взглядами между нами устанавливается безмолвный контакт – у всех нас одна цель.

Общими усилиями нам удается остановить грузовик, который быстро заполняется сходящимися отовсюду людьми, мужчинами и женщинами. Все они явно путешествуют только для того, чтобы навестить родственников в подвергшихся бомбежке районах города, желая выяснить, живы ли они. Каждое транспортное средство, попадающееся на нашем пути, доверху забито встревоженными людьми. Гуляющие в толпе слухи один хуже другого, они лишают нас последних остатков решимости.

Мы быстро приближаемся к центру Шпандау, и здесь впервые перед нами открывается картина огромных разрушений. Осуждающе смотрят на мир пустые оконные проемы разбомбленной фабрики. Провалившиеся балки то горят ровно, то ярко вспыхивают от порывов ветра, в то время как владельцы пылающего дома с противоположной стороны улицы безмолвно наблюдают за тем, как уносятся в небеса плоды их многолетнего тяжелого труда. По разрушенному кварталу крадучись проходят темные фигуры, украдкой озираясь, как гиены в поисках добычи. Берлин – сердце рейха – перевернут вверх дном.

Чем дальше мы углубляемся в разрушенный горящий квартал, тем тягостнее становится атмосфера. Женщины, сдерживая слезы, с тревогой спрашивают прохожих, много ли убитых на таких-то и таких-то улицах. Им тихо отвечают. Никто больше не увидит на этих лицах героического подъема, о котором так часто говорил Геббельс в первые годы войны [3]3
  Более известный как министр народного просвещения и пропаганды, Йозеф Геббельс также был гауляйтером Берлина и рейхскомиссаром обороны III военного округа (Берлина) со всеми полномочиями по организации обороны столицы.


[Закрыть]
. Напротив, все чувствуют лишь мрачное нескрываемое отчаяние.

Нам приходится вылезти из грузовика как раз перед ратушей, где тот быстро сворачивает в переулок. Мы берем наши картонные коробки и спрашиваем, как пройти к казармам Секта [4]4
  Казармы фон Секта были построены в 1935–1936 годах для рейхсвера за старыми казармами Шмидт-Кнобельсдорф. С 1939 до 1945 года в казармах фон Секта размещался 218-й запасной пехотный полк. С 1945 до 1994 год там располагались казармы Уэйвелла, в которых размещался ряд британских пехотных батальонов.


[Закрыть]
. Проходя мимо ратуши Шпандау, видим, как люди из гражданской обороны и пожарные стараются потушить огонь в той части здания, которое горит, как факел. Улицы усыпаны осколками стекла и щебнем, а спешащие по ним люди в полном безразличии вытаптывают первые признаки пробивающейся на земле растительности.

Разрушения простираются до линии железной дороги, а затем резко прекращаются, будто прочерченные строго по линейке. На дальней стороне путей единственные напоминания о войне – баррикады и казармы. В караульном помещении добротных, на века возведенных казарм у призывников берут призывные документы и возвращают с печатью и указанием даты и времени прибытия. Теперь я солдат, пути назад для меня больше нет.

Иду по гладко асфальтированной улице. Из больших зданий слева раздаются приглушенные голоса. Справа по плацу строем идет на кухню взвод солдат. В далеком конце гигантского комплекса казарм строительные леса по-прежнему скрывают возводящиеся здания. В то время как дым и огонь уничтожает гражданские здания, здесь продолжают строить новые «дворцы» для новобранцев.

В штабе роты несколько писарей сидят, небрежно развалившись на стульях. Они не обращают на меня внимания до тех пор, пока в комнату не входит лейтенант. В этот момент все они вдруг умудряются изобразить бурную деятельность. Один из младших по званию начинает внимательно изучать мои призывные документы, затем резко спрашивает меня, почему я опоздал на два часа. Когда мои данные записаны, мне приказывают явиться в 309-й [5]5
  309-й учебный и резервный батальон моторизованной пехоты предназначался для обучения и обеспечения замены личного состава 309-й «Берлинской» пехотной дивизии, сформированной 1 февраля 1945 года из различных частей, дислоцировавшихся в Берлине. На Восточном фронте он был размещен недалеко от Лечина и входил в состав 9-й армии.


[Закрыть]
учебный резервный мотопехотный батальон в казармах Александра [6]6
  Казармы Александра были построены в 1875 году рядом с Рулебеном для военного училища стрелковой подготовки (Militer-Schiess-Schule). В годы Второй мировой войны в них располагался 397-й резервный пехотный полк, в тот момент обеспечивающий начальную подготовку для всех родов войск. В настоящее время там находится Берлинская школа полиции.


[Закрыть]
в Рулебене. Когда я подхожу к двери, один из писарей сообщает, что в столовой меня ждет мать. Я, словно громом пораженный, на мгновение застываю на месте. Охваченный восторгом, выскакиваю вон, едва не забыв попрощаться.

Слишком много всего сразу за один день. Много месяцев у меня не было от матери никаких известий, и неожиданно появляется шанс снова ее увидеть. Я быстро иду в столовую, где за столом сидит мать и завтракает. Она не видит, как я вхожу. Медленно подхожу к ней, и она, подняв голову, замечает меня.

– Мама! – единственное, что я могу произнести. Мы нежно обнимаемся.

Затем вместе возвращаемся в штаб батальона, где садимся в коридоре. Раздается свисток, и мимо нас пробегают призывники. Мы продолжаем разговаривать, забыв обо всем. На стенах изображены батальные сцены: кавалеристы с яркими, развевающимися на ветру флагами и пехота на марше. Насколько безмятежной кажется на них война!

Мы потеряли ощущение времени, к действительности нас возвращает офицер. Медленно идем по разрушенному городу, стараясь максимально использовать каждую минуту пути до ворот казарм. На мостах через Хафель сооружают баррикады. Из воды торчит затонувшая баржа, с которой мужчины и женщины вытаскивают ящики с банками джема и ветчины, пополняя свой скудный рацион. Рядом в воде плавает покойник. Волны поворачивают тело, его остекленевшие глаза обращены в бесконечность, но никто не обращает на него внимания, так как еда намного важнее.

В казармах Александра, которые построены гораздо раньше, чем казармы Шпандау, начинается процесс хождения по различным кабинетам. Каждый мелкий служащий мнит себя Господом Богом, демонстрируя свою власть криком. Чем ниже звание, тем громче крик. Через два часа, которые мать прождала, стоя в коридоре, все формальности улажены. Я сдал свой паспорт, получив взамен личный жетон и расчетную книжку. Прочие новоприбывшие, и молодые, и старые, толкаются в коридоре. Неужели это все, что осталось у Германии?

Вместе с матерью поднимаюсь по лестнице на чердак. Чем выше мы оказываемся, тем мрачнее кажутся коридоры. На чердаке, где мне предстоит провести ночь, ужасно холодно. Всякий раз, когда открывается дверь, в оконных проемах дребезжат стекла. В комнате с наклонным потолком в беспорядке стоят несколько двухъярусных коек, шкафчиков без дверей, столов и шатких табуреток. Пожилые работяги сидят за столом и рассуждают о войне. Мы с матерью садимся на кровать и осматриваемся в полумраке. Позади нас раздаются голоса солдат, которые зажгли свечи. Никто из них больше не верит в победу. Они говорят, что сбегут, как только представится такая возможность.

Мать расстроена убожеством казарменной обстановки, разговорами старых работяг, унылой атмосферой. Она печально обращается ко мне: «Мой мальчик, тебе будет нелегко, но я желаю тебе всего самого хорошего». Ей пора уезжать, и мы медленно спускаемся по лестнице и выходим в звездную ночь. Из ярко освещенных окон казарм раздается звук голосов и трель флейты. Встревоженная мать говорит, чтобы я берег себя. Мы снова смотрим друг другу в глаза и в последний раз пожимаем руки. Очертания любимой фигуры медленно исчезают в темноте.

Пятница, 30 марта 1945 года

В семь часов меня будит пронзительный свисток дежурного унтер-офицера. Утренний свет пробивается сквозь маленькие окошки. Наконец нам, новобранцам, выдают котелки и форму, которые были так нужны еще накануне вечером, но вчера у неприступных и могущественных интендантов не нашлось для нас ни минуты времени.

Нам выдают немного горячего кофе и приказывают построиться. Я вспоминаю, что сегодня Страстная пятница. Погода соответствующая, небо унылое и пасмурное.

Мы, новички в гражданской одежде, должны построиться на плацу, на правом фланге роты. Толстый обер-фельдфебель разделяет нас, стоящих вместе, 16-летних рядом с 60-летними: мы – последняя надежда Германии!

Нашей группой командует совсем молодой унтер-офицер, который строем ведет нас в санчасть на прививки. Мы раздеваемся в приемной, где разит потом и кожаными сапогами, и, чувствуя, что замерзаем, ждем начала прививок. Наконец нас тройками запускают в процедурную, где нас быстро осматривает пожилой фельдшер и характерным резким тоном кадрового военного объявляет: «Годен!» В соседнем кабинете каждому из нас делают три прививки: от холеры, сыпного тифа и малярии, по одной в каждую руку и одну в левый сосок. Врач и санитары работают как заведенные.

– Годен! – Прививки, штамп в расчетной книжке. – Следующий! Поторапливайтесь!

В нас они не видят людей, для них мы лишь цифры и пушечное мясо.

Прививки на меня не повлияли, и в полдень я с отменным аппетитом уплетаю вкусный гороховый суп, но многие солдаты есть не могут. Таких среди нас большинство. У них болят руки, они болезненно бледны, их тела чересчур истощены, чтобы выдержать подобные процедуры.

Днем получаем форму с интендантских складов. Нам швыряют одежду, смерив фигуру на глазок.

– Подходит? Свободен! Следующий!

Лишь вернувшись в казарму, мы можем толком примерить вещи. Китель слишком велик и болтается на мне, как на вешалке, рукава доходят до кончиков пальцев. Брюки, наоборот, до смешного коротки и едва достигают края сапог.

– Подходит? Свободен!

И я не один такой. Большинство моих товарищей похожи на огородные пугала или лопоухих первоклашек. Лишь обменявшись вещами, нам мало-помалу удается более или менее сносно одеться. Теперь мне подходит все, кроме сапог, но двум парням все же приходится скрепя сердце возвращаться на интендантские склады, чтобы поменять вещи.

Ближе к вечеру нам выдают по десятку сигарет и немного шнапса, чтобы отметить начало службы. Самые младшие из нас вместе с сухим пайком дополнительно получают хлеб и сало. Вечером иду в празднично украшенную столовую выпить пива. Украдкой рассматриваю сидящего за моим столом пожилого служивого, его светлые волосы и почти квадратную голову, синие глаза цвета моря. По всей видимости, он бывший моряк. Мне удается с ним заговорить. Ему 58 лет, он приехал из Гамбурга. Зовут его Герман Виндхорст, в его имени звучит гул штормов и рокот морских волн.

Звучит сигнал «Отбой!». Нам нужно покинуть столовую и идти спать. Мы с ним оказываемся в одной казарме, даже в одном и том же углу. Странно, что я не видел его прежде.

Среди ночи меня будят проклятия. Словно аккомпанемент к сиренам воздушной тревоги в казарме и на плацу звучит резкий, пронзительный свист. Одуревший ото сна, натягиваю сапоги и ощупью пробираюсь сквозь темную комнату и спускаюсь по лестнице. Во тьме уже слышан звук двигателей истребителей-бомбардировщиков «москито» [7]7
  Версия британского самолета-бомбардировщика, обладавшего достаточно большой скоростью, которая позволяла ему летать без сопровождения истребителей и вместе с тем нести бомбовую нагрузку в 4000 фунтов, почти эквивалентную средней загрузке «Летающей крепости» в этом предельном диапазоне.


[Закрыть]
. В центре города взрываются несколько бомб, небеса пронзают лучи прожекторов. Через два часа, измотанные и промерзшие, мы возвращаемся в кровати.

Суббота, 31 марта 1945 года

На завтрак для разнообразия подают сладкий молочный суп, который мы, усталые и голодные, поглощаем с нескрываемым удовольствием. Утром должны дополнительно выдать недостающее обмундирование, предполагается, что уже на обед мы должны прибыть в полевой форме.

Вернувшись в казарму, упаковываю остатки своей гражданской одежды, с тяжелым чувством закрывая коробку. Прощай, гражданская жизнь! Теперь я солдат. Пути назад нет.

Незадолго до полудня нам вновь неожиданно приказывают построиться. Наш взвод должен отправиться в Шпандау, будем сдавать анализ крови. Поскольку каждый день поступают новые призывники, естественно, в нашем взводе не все в форме. Поэтому впереди, отдельно, маршируем мы, а гражданские идут сзади, каждый в сопровождении унтер-офицера. Наш командир взвода – старший ефрейтор Бекер. Стоит прекрасный солнечный день, погода по-настоящему весенняя. Люди на улице останавливаются и смотрят на нашу разношерстную колонну, кое-кто провожает молодых призывников в серой форме печальным взглядом.

В Шпандау вовсю кипит работа. На мостах [8]8
  Мост Дишингера еще не был построен.


[Закрыть]
через Хафель возводятся противотанковые заграждения, проходы в которые вот-вот закроют. Инженеры устанавливают мины. Приготовления к обороне идут в центре города, а нам ежедневно продолжают говорить, что мы побеждаем. Разве это не странно?

Несколько групп стоят у казарм Секта и, как и мы, ждут своей очереди, в то время как новички проверяются в деле на плацу фельдфебелями. Нескольких из них я знаю по лагерям имперской трудовой повинности [9]9
  Шесть месяцев службы в лагерях имперской трудовой повинности были установленной по закону для немецкой молодежи программой перед военной службой и включали обширный курс военной подготовки. В конце войны некоторые подразделения имперской трудовой повинности были вооружены и участвовали в боях с советскими войсками.


[Закрыть]
.

Наступает наша очередь. По одному проходим мимо санитара, который колет нас в указательный палец и выжимает капельку крови. Затем окунаем пальцы в банку, наполненную светлой жидкостью. Впоследствии санитар называет каждому его группу крови. У меня – вторая.

Строем идем в казармы, где в арсенале на наши жетоны наносят группу крови. Наступает время обеда. Мы стоим в длинной очереди на кухню вместе с солдатами, стекающимися со всех сторон. Живущие в казармах венгры образуют отдельную группу. Несколько солдат позади нас затевают с ними ссору, вызывая жаркий отпор сыновей Балкан. В результате мадьяры вынуждены ждать, пока не обслужат всех немцев. Они сердито отходят в сторону, сверкая голодными глазами, остатки некогда гордой венгерской армии, теперь щеголяющие в рваной коричневой форме. В их темных глазах отражается тоска по бескрайним просторам родины. Они абсолютно бесправны – немцы бьют их и демонстративно не общаются с ними, держат в постоянном страхе [10]10
  Эти разрозненные остатки некогда гордой армии теперь были расформированы, и немцы относились к ним презрительно и с подозрением. Как члены Оси, венгры в 1941 году участвовали в нападении на Югославию и Советский Союз, но когда правитель страны, адмирал Хорти, в октябре 1944 года попробовал договориться с союзниками о сепаратном мире, Гитлер вынудил его уйти в отставку, а затем вывез в Германию и интернировал.


[Закрыть]
.

Днем новобранцев вызывают из разных казарм. Мы вместе идем в санчасть, где собираем солому из других казарм, набивая ею наши тюфяки. Я выбрал лучшую койку, с трех сторон защищенную узким проходом. Это должно обезопасить меня от того, что дежурный унтер на побудке сорвет с меня одеяло. На верхней койке располагается знакомый мне парень по имени Гейнц. Он из одной со мной школы, у нас с ним общий запирающийся на ключ шкафчик. Первое, что мы делаем, – раскладываем свои вещи.

Покончив с этим, мы вместе идем в столовую, где встречаем еще нескольких его школьных друзей. Подняв стаканы, пьем за братство. Мы – это я, Гейнц, мой сосед по шкафчику, а также Фриц Штрошн и Гюнтер Гремм. К вечеру столовая заполняется до отказа, накурено так, что хоть топор вешай. Мы выходим на улицу и гуляем до ужина. В нашей казарме новобранцы в возрасте от 17 до 35 лет. Раздача пайков происходит на удивление спокойно. Мы садимся и поглощаем ужин при мерцающем свете свечи. Сзади нас за столом играют в карты, в двадцать одно. Славный малый из Тодта [11]11
  Организация Тодта была государственной строительной организацией по возведению военных объектов.


[Закрыть]
, на гражданке корабельный кок, по-прежнему в коричневой форме, со смехом проигрывает взятку за взяткой. Крупье, Альфонс, остроумный железнодорожник, с улыбкой забирает выигрыш. Но фортуна переменчива, и когда за стол садится Штрошн, он сразу же выигрывает у него 30 рейхсмарок. Идиллия рушится, когда кто-то врывается комнату с криком:

– Дежурный унтер! – Деньги и карты исчезают с быстротой молнии.

Мягко горит свеча. Я лежу в кровати и слышу разговор товарищей, неясным гулом звучащий в моем подсознании. Едва дневальный казармы вышел для доклада дежурному унтеру, как завыли сирены, и нам пришлось быстро одеться и спуститься в убежище.

Там один солдат рассказывает, как он был членом трибунала после событий 20 июля 1944 года и приговорил к смерти сто восемь солдат.

– Все умоляли о штрафбате, – говорит он, – возможно, надеясь таким образом сохранить себе жизнь, но, скорее всего, их все-таки расстреляли [12]12
  И в советской, и в немецкой армии были подобные штрафные подразделения, участвовавшие в самых опасных военных операциях. Провал заговора 20 июля 1944 года с неудачным покушением на Гитлера, осуществленным полковником Клаусом Шенком фон Штауффенбергом, привел к тому, что гестапо развязало широкомасштабные репрессии, которые привели к гибели тысяч людей.


[Закрыть]
.

Бомбы разрываются совсем близко. Когда звучит отбой, ночное небо освещается золотисто-красным светом горящих на востоке зданий. Слышны отдаленные звуки сирены. Столица с облегчением переводит дух и вновь выбирается из подвалов.

Воскресенье, 1 апреля 1945 года

Сегодня первый день Пасхи. Густой туман. Вот-вот пойдет дождь. На завтрак дают особый праздничный сладкий суп. Еды мало, и нам постоянно хочется есть. Суп очень вкусный, но порция скудная.

После службы мы со Штрошном наводим порядок в нашем шкафчике, стараясь в честь праздника разложить все понаряднее, спрятав с глаз долой разную мелочь.

Затем обер-фельдфебель собирает нас внизу, чтобы провести по казармам. Он показывает нам стрельбища, расположенные рядом со зданиями, где стоят орудия зенитной артиллерии имперской службы трудовой повинности и мальчишки-зенитчики [13]13
  Силы самообороны также включали в себя зенитную артиллерию ВВС, укомплектованную подростками-школьниками и студентами политехнических университетов, которые обязательно состояли в рядах гитлерюгенда. Предполагалось, что позднее они продолжат учебу, а также укомплектуют расчеты пушек, и военному руководству не придется для этих целей отвлекать взрослых солдат с линии фронта.


[Закрыть]
расхаживают перед нами в ярко-синих шинелях с белыми шарфами. Сзади стоит разбитый танк, который используют в качестве мишени при отработке умений пользоваться панцерфаустом [14]14
  Панцерфауст был дешевым в производстве, переносным противотанковым оружием со значительной эффективностью на близком расстоянии.


[Закрыть]
.

Под крутым откосом насыпи Рейхсшпортфельда расположен ряд аккуратных домов. Их оконные стекла горят в лучах прорывающегося сквозь облака солнечного света. Там гуляют празднично одетые люди, до нас доносится их смех, но между нами лежит непреодолимая пропасть.

Мы останавливаемся у зарослей кустарника и нескольких высохших сосен, у основания которых вбиты три столба. Это берлинская расстрельная площадка номер пять, место, где казнят дезертиров, предателей и саботажников. Поверхность столбов изрыта пулями, и темные потеки засохшей крови похожи на следы пожара. Земля здесь темно-красная. Это человеческая кровь!

Обратно мы шагаем задумавшись. В лесу, ржавея около стрельбищ, стоят пушки. Почему их не используют? Похоже, это никому не известно.

На обед вареный картофель, мясо с соусом и десерт. Затем унтер выдает сухой паек на ужин. В честь праздника мы получаем целых двадцать сигарет, четвертинку шнапса и полбутылки вина каждому. Теперь нам действительно есть чем отпраздновать Пасху.

Днем лежу на кровати и читаю. К Гейнцу пришли. Мы со Штрошном едим принесенный ему пасхальный кекс. Уходя, его мать просит, чтобы мы позаботились о ее сыне, что мы с удовольствием ей обещаем.

Гейнц смущен. Вечером вместе с Германом мы идем в столовую и обсуждаем наше туманное будущее.

Незадолго до отбоя унтеры возвращаются из города в казармы пьяными. Трезв лишь Чучело, на котором, как на вешалке, болтается форма. Днем к нему приходила подруга, и он был занят другим.

Понедельник, 2 апреля 1945 года

Светлый понедельник, день мира и весны утратил свое значение в этом жестоком мире.

Утром мы несем картонные коробки с гражданской одеждой в штаб роты, откуда их почтой перешлют нашим родственникам. Я снова иду на интендантские склады и сую в руки подобревшего обер-фельдфебеля сигареты. Теперь я могу спокойно выбрать новую шинель и добротные штаны. Удивительно, насколько праздник и несколько сигарет способны изменить поведение некоторых людей!

Возвращаясь в казарму, вижу марширующую по плацу серо-коричневую колонну солдат, заунывно тянущих какую-то тоскливую песню. Поющие одеты в новенькую форму с расшитым золотом, как у эсэсовцев, воротом, на головах белые меховые шапки. И голоса, и песня не немецкие. Это русские – власовцы [15]15
  Попавшему в плен в мае 1942 года генерал-лейтенанту Красной армии А.А. Власову в конечном итоге разрешили сформировать антисталинскую Русскую Освободительную Армию (РОА) из русских военнопленных и угнанных в Германию советских граждан. Находясь под эгидой Гиммлера, власовцы отказались носить нацистские знаки отличия. Две дивизии были, наконец, сформированы для отправки на Восточный фронт. Оставшихся в живых солдат РОА в соответствии с Ялтинскими соглашениями союзники передали советским властям, и большая их часть была расстреляна.


[Закрыть]
. В их тоскливой песне, которую начинает запевала и мощно подхватывают все остальные, слышно дыхание просторов бескрайних русских равнин. Эти русские – будущие офицеры армии Власова, армии, которой уже не существует. Их обучали обращению с немецким оружием и точно так же, как венгров, использовали как пушечное мясо.

На обед подали то же, что и вчера. Унтеры снова отправляются в город, а к Чучелу вновь приходит подруга. Зайдя за сухим пайком, мы застаем его в не совсем подобающем для приема посторонних виде и осторожно ретируемся.

Позже я дремлю на кровати. Затем мы с Гейнцем и Штрошном, прежде чем вернуться в казарму и попытать удачи в картах, заходим в столовую, чтобы написать открытки матерям. Осмотрительно делая ставки, выигрываю 30 рейхсмарок. Сегодня алкоголь способствует благожелательной атмосфере, все идет мирно. Мы втроем играем в скат, позже к нам присоединяется обер-ефрейтор Бекер. Мы с Гейнцем – дежурные по казарме и незадолго до десяти загоняем всех в постель и подметаем пол. Обер-ефрейтор осматривает комнату. Наконец мы свободны. Выключаем свет и вскоре крепко засыпаем.

Вторник, 3 апреля 1945 года

Сегодня должно начаться наше обучение. День начинается неважно, потому что у Ритна тяжелое похмелье и он в плохом настроении. После того как мы выпиваем утренний кофе, он заставляет нас строем десять раз пройти вокруг казармы, держа котелки с едой и по много раз распевая одну и ту же песню.

Другие роты уже строятся перед казармами, и поэтому нас распирает от гнева. Мы полностью во власти этого выскочки, нашего ровесника, только потому, что он носит унтер-офицерские нашивки. Хочется выть от возмущения.

У нас уже нет времени на завтрак. Проглатываем холодный кофе и снова строимся. Теперь нам нужно взять с оружейного склада патронные сумки с десятью зарядами, противогазы и плащи-накидки с капюшоном противохимической защиты. В момент выдачи обмундирования завывают сирены воздушной тревоги, и мы отправляемся в убежище. Мы можем видеть, как по небу, словно мухи, летят на восток первые «москито». Когда звучит отбой воздушной тревоги, ярко светит солнце, а над центром города поднимаются несколько гигантских столбов дыма.

Штабс-фельдфебель Бекер строит молодых призывников. Остальные со своими ефрейторами возвращаются в казармы. Кажется, для нас припасено нечто особенное.

Когда мы маршируем по полигону, штабс-фельдфебель Бекер объясняет нам, что сегодня должна производиться казнь и мы обязаны на ней присутствовать. Он добавляет с улыбкой, что такой приказ отдал командир нашей роты лейтенант Штихпер, чтобы укрепить наш боевой дух.

Маленький серый фургон с зарешеченными окнами стоит под деревьями рядом со стрельбищем. Мы стоим на краю леса и держимся скованно и тихо. Дверь фургона открывается. Трое мужчин в зеленых хлопчатобумажных робах сидят с одной стороны. Гражданский, седой священник, и обершарфюрер СС сидят с другой стороны. Когда один из военнопленных выходит, мы видим, что он в наручниках. Позади него – обершарфюрер СС с пистолетом. Приговоренный что-то с улыбкой говорит ему и медленно забирается обратно в фургон.

Ожидание начинает нас раздражать, разговоры стихают. Появляются двое эсэсовцев, бывшие товарищи обреченных на казнь. Они еще раз жмут руки бывшим сослуживцам. Затем они исчезают между деревьями. Все это кажется мне нереальным – лес, пение птиц, солнце в кобальтово-синем небе. И мы, находящиеся здесь для того, чтобы посмотреть, как казнят этих бедолаг. Зрелище неприятное и ничтожное, словно ярмарочный балаган.

Наш старший ефрейтор говорит с эсэсовским конвоем. Он сообщает нам, что утром один из приговоренных пробовал убежать во время медосмотра, и его задержали в приемной врача. Всем приговоренным к смерти сначала надо пройти медосмотр, который должен засвидетельствовать, что они здоровы, прежде чем их застрелят. Какая насмешка над гуманизмом! Для того чтобы быть застреленным, следует оказаться физически пригодным!

Наспех собранная из всех рот расстрельная команда строем выходит из казарм. Таких вещей не любят, и каждый старается подобного избежать. Только один высокий веснушчатый солдат вызвался добровольцем.

Мы ждем появления военного прокурора. Подъезжает открытый грузовик, в нем три гроба. Их черный лак ярко блестит на солнце. Мы смотрим на приговоренных, которые безразличны ко всему, кроме слов, слетающих с губ священника, словно они уже в другом, лучшем из миров.

Наконец подъезжает машина с врачом, офицером военной прокуратуры и писарем. Офицер слегка подпрыгивает, солнце играет в лакированной коже его неуставных сапог выше колена. Он небрежно касается пальцем фуражки и бросает быстрый взгляд на фургон. Затем подзывает писаря и идет к месту казни.

Сидящие в фургоне вылезают наружу. В сопровождении молящегося священника они медленно идут к расстрельной команде. Все в наручниках. Над площадкой раздаются громкие приказания. Расстрельная команда занимает позицию, двое перекрывают три открытые стороны площадки, чтобы не дать осужденным бежать. Тихо, будто стараясь никому не мешать, штабс-фельдфебель приказывает нам подойти ближе к месту казни. Мы встаем справа от расстрельной команды. Впереди те, кто пониже ростом, чтобы всем было видно. Рядом стоят жены некоторых офицеров и разговаривают между собой:

– Не правда ли, увлекательное зрелище?

Приговоренные в последний раз обмениваются рукопожатием со священником. Он воздевает руки вверх, благословляя их, и отходит. Военный прокурор, сопровождаемый писарем, подходит к столбам со стоящими перед ними приговоренными и перелистывает свои бумаги. Через несколько секунд решатся три человеческие судьбы. Даже здесь, на месте казни, их все еще могут помиловать.

Устанавливается жуткая тишина. Все, затаив дыхание, смотрят на обреченных на смерть людей. Замолчали даже женщины, они вслушиваются в слова военного прокурора. Тот откашливается и в полной тишине трижды произносит:

– Приговорен к смерти через расстрел. Прошение о помиловании отклонено.

На несколько секунд слова повисают в воздухе. Приговоренные опускают головы. Самому молодому восемнадцать, другие немногим старше. Офицер отходит, писарь растворяется в толпе. Вперед выходят три солдата и освобождают осужденных от наручников. Затем они снимают хлопчатобумажные робы с будущих жертв и ставят их перед столбами. Два белокожих, голубоглазых, хорошо сложенных юноши.

Третий парень поменьше ростом, более хилый. Несчастных привязывают к столбам кожаными ремнями, их тела дрожат под тонкими рубашками. Они еще раз смотрят на яркий солнечный день. Их детские глаза, уходя в иной мир, берут с собой на память красоту утра.

Расстрельная команда прицеливается. Раздается пронзительный крик.

– Прощайте, товарищи! – раздаются голоса осужденных. Вслед за ними я замечаю блеск резко опущенного вниз офицерского кинжала. – Огонь!

Внезапно все столбы пустеют, в крови лишь их древесина, как будто стреляли специально в нее. Доктор осматривает расстрелянных. Парень поменьше поднимает голову, и у него изо рта идет кровь. Доктор прикладывает пистолет к его виску и нажимает на курок. Звучит приглушенный выстрел.

Отрывистые приказы, и расстрельная команда уходит. У меня горько во рту, на обратном пути все мы неестественно бледны.

Грузовик с тремя гробами нагоняет нас у ворот казармы.

Мы молча входим в казарму. Старшие засыпают нас с вопросами, но мы молчим и днем ничего не можем есть. Военный прокурор сидит в столовой, балагурит и уплетает за обе щеки.

После обеда приходит лейтенант. Необходимо привести кого-то из новобранцев к присяге, и завтра они отправятся на фронт, но все они не из нашей казармы, они старше. Стену столовой украшает военный флаг рейха, а перед ним два пулемета. Перед приведением к присяге люди подвергаются серьезной проверке.

Я иду в столовую с Гейнцем и покупаю два фунта селедки. Затем мы выпиваем литр пива, чтобы утолить жажду. Нам хочется непременно напиться, чтобы поскорее забыть произошедшее. Когда мы возвращаемся, церемония приведения к присяге уже закончена, идет обмен адресами. Завязалась дружба, но теперь нам снова приходится расстаться. Такова судьба солдата!

Ночью я лежу в кровати без сна. Луна висит в небе желтым диском. Я вижу перед собой ребят у столбов. Вижу, как вздымается и опускается их грудь, как взгляды их глаз устремляются в синеву небес. Перед моим мысленным взором проходят последние минуты их жизни. Неужели так будет и со мной? Если мне суждено лишиться жизни, то я предпочел бы более достойную смерть.

Начинает светать, и я задремываю. Затем меня будит свист унтеров, и я встаю, разбитый и невыспавшийся.

Среда, 4 апреля 1945 года

Этим утром все делается в спешке. Унтер-офицеры обходят казармы и поторапливают нас. На завтрак нам дают суп, и мы торопливо его проглатываем. Затем ровно в восемь часов перед зданием строятся старшие. Мы еще раз проходим вдоль их шеренг и пожимаем им руки. У многих из них в руках картонные коробки с гражданской одеждой. Неужели они берут их на фронт? За нами приходит штабс-фельдфебель и уводит с собой. Затем по шеренгам проходят унтер-офицеры, проверяя обмундирование и снаряжение. После этого появляется лейтенант Штихлер. Штабс-фельдфебель Бекер докладывает ему. Командир роты прощается и объявляет им место назначения: Франкфурт-на-Одере. Призывников согласно приказу фюрера посылают для обучения на линию фронта.

Приказы отданы. Мы отходим в сторону и провожаем товарищей до ворот казармы. Когда мимо нас с песней строем проходят русские, сквозь тучи прорывается солнце. Жизнь продолжается.

Мы возвращаемся в казармы, но по дороге молодой шарфюрер СС в надетой набок не по уставу фуражке заставляет нас несколько раз пройти строем вокруг казарм. Затем мы без дела сидим в казармах приблизительно до десяти часов. Группа товарищей собирается вокруг стола в нашей комнате и начинает играть в карты. Играют до тех пор, пока наш покой не нарушает штабс-фельдфебель Бекер. Нам приказано постричься, но Штрошн и Гейнц решают уклониться от этого приказа. У меня волосы не отросли еще после лагерей имперской трудовой повинности, но кто знает, когда еще мне представится возможность привести себя в порядок.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю