Текст книги "Дневники княжон Романовых. Загубленные жизни"
Автор книги: Хелен Раппапорт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Окна и балконы задней части дворца выходили на море: Ольга и Татьяна с удовольствием проводили на балконе часы утренних занятий французским с Пьером Жильяром. Окна северной стороны дворца, противоположной морю, смотрели на раскинувшиеся поодаль скалистые Крымские горы. Прохладный и тенистый внутренний дворик украшали мраморная колоннада в итальянском стиле и фонтан, окруженный прелестным небольшим садиком. Это стало любимым местом дворцовой свиты, здесь можно было укрыться от дневного зноя, посидеть и поболтать после завтрака.
В конце лета и осенью для детей Романовых в Ливадии наступила идиллия. Это были чудесные дни: они ходили с отцом в походы в горы, ездили по побережью туда, где любили устраивать пикники, например к монастырю Святого Георгия, расположенному высоко на скалах мыса Фиолент, или путешествовали в глубь Крыма к собственному царскому винограднику в Массандре, где делали лучшие крымские вина, минуя по пути фруктовые деревья, сгибавшиеся под тяжестью сочных плодов. В бесконечной череде прекрасных солнечных дней они катались верхом и играли в теннис с детьми великой княгини Ксении и другими родственниками, которые приезжали навестить царскую семью в Ливадии. Дети также очень любили плавать, хотя однажды Анастасия чуть не утонула, когда на них обрушилась неожиданно большая волна, и Николаю пришлось спасать ее. После этого случая он велел устроить на пляже подобие бассейна, сделанного из полотнищ парусов, прикрепленных к вкопанным в дно деревянным столбам. Здесь дети могли плавать в безопасности под бдительным оком Андрея Деревенько[580]580
Vorres. Указ. соч., p. 110; Vyrubova. «Romanov Family Album», p. 103; Зимин И. В., «Взрослый мир. Повседневная жизнь Российского императорского двора», с. 323.
[Закрыть].
Анастасия, которая испытывала глубокую неприязнь к учению и всяческим ограничениям ее физической свободы, здесь жила привольно, как она сама сказала их учителю ПВП (он жил в Ялте, как и Пьер Жильяр):
«У нас здесь очень большие, чистые и белые комнаты, здесь у нас растут настоящие фрукты и виноград… Я так счастлива, что нет этих ужасных уроков. Вечером мы сидим все вместе, вчетвером, играет граммофон, мы слушаем его и играем вместе… Я совсем не скучаю по Царскому Селу, потому что я даже не могу передать вам, как мне там скучно»[581]581
Brewster. «Anastasia’s Album», p. 30.
[Закрыть].
Все во дворце приводило девочек в восторг и придавало энергии. Не было для них большего развлечения, чем забраться наверх и бегать по оцинкованной крыше, им нравилось слушать сам звук своих шагов по листам металла. А ночи были так полны света!.. Анастасию зачаровывало ночное небо, она любила выходить на крышу, чтобы «изучать созвездия», потому что в Крыму они казались особенно яркими[582]582
Калинин Н. Н., Земляниченко М. А., Указ. соч., с. 243; Коршунов М., «Тайна тайн московских», М.: Слово, 1995, с. 266.
[Закрыть].
Во время своего пребывания в Ливадии, как и дома в Царском Селе, семья постоянно смотрела фильмы по субботам, их демонстрировали в крытом манеже для верховой езды. Эти киносеансы были таким важным событием в их жизни, дети еще всю следующую неделю обычно обсуждали увиденное[583]583
Mossolov. Указ. соч., p. 61.
[Закрыть]. Елизавете Нарышкиной было поручено предварительно просматривать фильмы, и если какие-то фрагменты казались ей неприемлемыми, придворный фотограф Александр Ягельский (который также вел официальную фото– и киносъемку на всех общественных мероприятиях с участием императорской семьи) вырезал эти кадры[584]584
Ягельский работал в фирме К.Е. фон Ганн, которая находилась в Царском Селе.
[Закрыть][585]585
Victor Belyakov. «Russia’s Last Star: Nicholas II and Cinema», Historical Journal of Film, Radio and Television 15, no. 4, October 1995, p. 517–524.
[Закрыть]. В основном детям показывали кинохронику или снятые Ягельским фильмы о путешествиях царской семьи из его «Царских хроник», а также фильмы образовательного содержания. Но смотрели они и драмы, например «Оборону Севастополя». Этот художественный фильм длительностью полтора часа стал первым крупным историческим фильмом, снятым в России, и был впервые показан отдельно императорской семье в Ливадийском дворце 26 октября 1911 года[586]586
Земляниченко М. А., «Романовы и Крым», с. 83.
[Закрыть].
Николай тоже наслаждался простой и непринужденной жизнью в Ливадии и общением с родственниками, которые жили в летних резиденциях неподалеку. Великая княгиня Мария Георгиевна (двоюродная сестра Николая, дочь короля Греции) жила неподалеку в Хараксе, его родная сестра Ксения с мужем Сандро и семеро их детей жили в усадьбе Ай-Тодор, а черногорские сестры Милица и Стана – в усадьбах Дюльбер и Чаир, правда, они мало общались с Николаем и Александрой. И другие знатные семьи проводили весну и осень в Крыму – Воронцовы в Алупке, Голицыны в Новом Свете, а у Юсуповых было два прекрасных поместья в Крыму: одно – мавританский дворец в Кокозе, расположенный вдали от побережья, на дороге в сторону Севастополя, второе – в Кореизе на берегу Черного моря.
Долгими летними вечерами, когда Романовы бывали в Хараксе в гостях у великой княгини Марии Георгиевны, ее фрейлина Агнес де Стёкль часто замечала, что невольно любуется четырьмя прекрасными сестрами, и размышляла «об их будущем». Двадцатитрехлетний принц Греции Христофор, который тем летом посетил свою сестру, великую княгиню Марию Георгиевну, признался Агнес, что он «восхищен великой княгиней Ольгой… и спросил меня, может ли он, по моему мнению, рассчитывать на ее взаимность». Они обсудили это с сестрой, и, дав Христофору «крепкого виски с содовой», великая княгиня Мария Георгиевна отправила его в Ливадийский дворец попытать счастья. Но вернулся он оттуда как побитая собака. Николай был любезен, но тверд. «Ольга еще слишком молода, чтобы думать о замужестве», – сказал он Христофору[587]587
De Stoeckl, «My Dear Marquis», p. 127. Считалось, что это предложение было сделано позднее, но из мемуаров де Стёкль становится ясно, что дело происходило в 1911 году.
[Закрыть].
Возможно, так оно и было, но Ольга и Татьяна быстро росли, и Софья Тютчева уже с тревогой замечала, как они кокетничают с некоторыми из офицеров «Штандарта»[588]588
Саблин Н. П., «Десять лет на императорской яхте «Штандарт», с. 234.
[Закрыть]. Иногда в Ливадии эти офицеры играли вместе с императорской семьей в теннис, который был для Николая основным способом отвлечься от того большого объема работы, что ему приходилось выполнять. Теннисные матчи также были прекрасной возможностью для старших девочек побольше видеться со своими любимцами: Николаем Саблиным, Павлом Вороновым и Николаем Родионовым[589]589
Spiridovich. «Les Dernières années», vol. 2, p. 142–3.
[Закрыть]. Как и Софья Тютчева, генерал Мосолов заметил растущий интерес старших девочек к противоположному полу и то, как иногда игры, в которые они играли с офицерами совсем по-детски, «превращались в череду ухаживаний, впрочем, совершенно невинных». «Я, конечно, использовал слово «ухаживание» не в самом обычном смысле этого слова, – отметил он, – поскольку молодых офицеров лучше сравнить со средневековыми пажами или рыцарями прекрасных дам». Все они были бесконечно преданы государю и его дочерям и, таким образом, были «вышколены до совершенства одним из своих начальников, который считался главным оруженосцем императрицы». Но Мосолова, однако, в девочках беспокоила их «поразительная оторванность от жизни»: «Даже когда две старшие сестры уже превратились в настоящих молодых женщин, можно было услышать, что они разговаривают, как девчонки лет десяти или двенадцати»[590]590
Mossolov. Указ. соч., p. 247.
[Закрыть].
Тем не менее за эти месяцы между пятнадцатью и шестнадцатью годами Ольга внешне очень преобразилась. Многие отмечали, что довольно невзрачная и всегда серьезная великая княжна теперь превратилась в элегантную красавицу. Ее наставник Пьер Жильяр, вернувшись в Россию из поездки к семье в Швейцарию, был поражен, насколько стройна и грациозна стала Ольга. Она была теперь «высокой девушкой (такой же высокой, как я), которая сильно краснеет, как она смотрит на меня, чувствуя себя настолько же неловко в своей новой внешности, как и в своих удлинившихся юбках»[591]591
Girardin, Указ. соч., p. 51.
[Закрыть].
Утром в ее шестнадцатый день рождения, 3 ноября 1911 года, когда Ольга проснулась, ее ждали подарки родителей: два ожерелья, одно бриллиантовое, другое жемчужное, и кольцо. Александра, с характерной для нее бережливостью, пожелала, чтобы на каждый день рождения ее дочерей покупалась одна большая жемчужина, так, чтобы к моменту шестнадцатилетия у каждой набралось бы достаточно для ожерелья. Возглавлявший ее кабинет князь Оболенский считал это ложной экономией. В конечном счете, не без поддержки царя в этом вопросе, Александру удалось убедить купить сразу ожерелье в пять ниток, которое можно было бы разделить на отдельные жемчужины так, чтобы во вновь составленных ожерельях жемчужины по крайней мере хорошо сочетались[592]592
Зимин И. В., «Царские деньги. Доходы и расходы Дома Романовых»; Mossolov. Указ. соч., p. 41.
[Закрыть].
В тот вечер, когда Ольга впервые появилась в длинном тюлевом платье, с высоким воротником, кружевным лифом и широким, украшенным розами, поясом, ее щеки пылали от волнения, а блестящие светлые волосы были уложены наверх – важный признак, означающий ее переход от девочки к молодой женщине. «Она была рада своему первому выходу, как и любая другая молодая девушка», – вспоминала Анна Вырубова. Но девушки все еще воспринимались как две пары: Татьяна была одета так же, как Ольга, и волосы были причесаны так же, в то время как Мария и Анастасия носили платья короче, а волосы распущенными[593]593
Spiridovich. «Les Dernières années», vol. 2, p. 151.
[Закрыть].
Бал был большим светским событием крымского сезона, и Ольга была в восторге, что ее любимый офицер Николай Саблин будет ее кавалером на этом вечере. Татьяну сопровождал Николай Родионов[594]594
Vyrubova. «Romanov Family Album», p. 86; Spiridovich. «Les Dernières années», vol. 2, p. 148–149.
[Закрыть]. В четверть седьмого 140 тщательно отобранных гостей собрались наверху в большой парадной столовой на ужин. Агнес де Стёкль вспоминала, как
«…бесчисленные слуги в их золотых и алых ливреях стояли за каждым стулом, с перьями на шляпах, за которые их называли «l’homme à la plume». Дамы были в богатых разноцветных платьях, молодые девушки в основном в платьях из белого тюля, а роскошные мундиры, казалось, относились к какому-то восточному торжеству»[595]595
De Stoeckl. «Not All Vanity», p. 119.
[Закрыть].
После ужина при свечах начались танцы под музыку полкового оркестра, а офицеры «Штандарта» (который стоял на якоре неподалеку, в Севастополе) и Александровской кавалерийской дивизии приглашали дам на танец. Николай с гордостью провел свою старшую дочь на середину танцевальной залы на ее первый вальс, а стайки восхищенных молодых офицеров собрались вокруг, чтобы полюбоваться. Это был волшебный вечер. В безоблачном небе стояла полная луна. Экзотическая крымская природа делала вечер еще более незабываемым. Анна Вырубова писала:
«Стеклянные двери во двор распахнулись, музыка невидимого оркестра лилась вместе с запахом роз, как дыхание их собственного дивного аромата. Это был восхитительный вечер, ясный и теплый, и бальные платья, и драгоценности женщин, и блестящие мундиры мужчин вместе представляли собой поразительное зрелище в блеске электрических огней»[596]596
Vyrubova. «Romanov Family Album», p. 86.
[Закрыть].
Разгоряченные и взволнованные мазуркой, вальсом, контрдансом, венгеркой и котильоном, немного хмельные от крымского шампанского, которое им разрешили выпить в первый раз, Ольга и Татьяна весь вечер были в приподнятом настроении, «порхали вокруг, как мотыльки», вспоминал генерал Спиридович, и наслаждались каждой минутой[597]597
Spiridovich. «Les Dernières années», vol. 2, p. 151.
[Закрыть]. Не слишком многословная в своих дневниковых записях, которые она впервые попыталась вести в 1906 году в возрасте одиннадцати лет, Ольга не многое написала об этом событии:
«Сегодня в первый раз я надела длинное белое платье. В 9 вечера был мой первый бал. Княжевич и я открыли его. Я все время танцевала, до часа ночи, и была очень счастлива. Были многие офицеры и дамы. Всем было ужасно весело. Мне 16 лет»[598]598
Титов И. В., Указ. соч., с. 33. В Государственном архиве Российской Федерации хранятся 12 томов дневников Ольги, относящихся к 1905–1917 годам, но многие из них неполные или с краткими записями, а дневник 1910 года отсутствует. Из ее дневника 1917 года сохранилось только несколько первых страниц.
[Закрыть].
Как и ожидалось, императрица не присутствовала на ужине, но после него спустилась поприветствовать гостей. Она выглядела прекрасно в платье из золотой парчи и с яркими драгоценностями в волосах и на корсаже. Рядом с ней был Алексей, «его прелестное личико порозовело от возбуждения этого вечера». Александра села в большое кресло, чтобы посмотреть на танцующих (и смотрелась в это время, как вспоминала одна дама, «как восточная повелительница»). Во время котильона императрица подошла к танцующим дамам, чтобы украсить их волосы гирляндами искусственных цветов, которые она сделала сама[599]599
Описание этого бала представлено в изданиях: Камаровская Е. Л., «Воспоминания», М.: Захаров, 2003, с. 173–176; Spiridovich. «Les Dernières années», vol. 2, p. 150, 151.
[Закрыть]. Несколько раз она пыталась отправить Алексея спать, но тот упорно отказывался. В конце концов она вышла из залы, после чего Алексей взобрался на ее кресло. «Его маленькая голова медленно склонилась, и он заснул», – вспоминала Агнес де Стёкль. После этого Николай, который большую часть вечера провел за игрой в бридж, подошел и «мягко разбудил его словами: «Ты не должен сидеть в мамином кресле», – а затем тихонько повел его спать»[600]600
De Stoeckl, «Not All Vanity», p. 120; Камаровская Е. Л., Указ. соч., с. 173–176.
[Закрыть].
Той осенью в Хараксе и в Ай-Тодоре устраивали и другие, более скромные семейные балы, которые тоже очень нравились сестрам, но генерал Мосолов позднее вспоминал, что «дети долго считали бал [Ольги] одним из величайших событий в их жизни»[601]601
Mossolov. Указ. соч., p. 61.
[Закрыть]. В ту особую, незабываемую ночь в Крыму сестры Романовы показали, что, несмотря на ограничения и замкнутость их жизни до сих пор, «они были простые, счастливые, нормальные молодые девушки, которые любят танцы и всякие пустяки, которые делают юность яркой и запоминающейся»[602]602
Vyrubova. «Romanov Family Album», p. 86.
[Закрыть]. Елизавете Нарышкиной хотелось лишь пожелать им занять достойное место в русском аристократическом обществе. «Но в этом, однако, меня постигло разочарование»[603]603
Naryshkin-Kurakin. Указ. соч., p. 201.
[Закрыть]. Когда семья вернулась в Царское Село, Ольге и Татьяне было позволено посетить еще три бала, устроенные великими князьями из семейства Романовых в преддверии Рождества, однако в целом мать придерживалась сурового отношения к аристократическому обществу, которое она считала «пагубным»[604]604
Vyrubova. «Memories», p. 44.
[Закрыть].
А Ольга, наиболее чувствительная и ранимая из всех сестер, теперь боролась со своими чувствами, тоскуя о чем-то большем, что могла дать ей жизнь. В шестнадцать лет она уже хорошо знала, что вопрос о ее будущем браке широко обсуждался. При этом она прекрасно осознавала, что те мужчины, которые больше всего нравились ей, с которыми ей было хорошо и спокойно (офицеры «Штандарта» и казачьего конвоя ее отца), никогда, ни при каких обстоятельствах не будут для нее подходящей партией.
Глава 10
Купидон у престолов
В январе 1912 года во время семидневного визита британских официальных лиц в Россию в составе делегации находился сэр Валентайн Чирол из газеты «Таймс». Он с особым удовольствием вспоминал обед с императорской семьей в Царском Селе. «Мне довелось сидеть рядом с маленькой великой княжной Татьяной, очень привлекательной девушкой пятнадцати лет», – вспоминал он. Она свободно разговаривала по-английски и сообщила ему, что ей «хотелось бы снова провести отпуск в Англии».
«Когда я спросил ее, что же ей понравилось там больше всего, она быстро прошептала почти на ухо: «О, там себя чувствуешь так свободно», – а когда я заметил, что она, безусловно, имеет не меньшую свободу и у себя дома, Татьяна лишь, поджав губы, кивнула в сторону пожилой леди, сидящей за другим столиком рядом с нашим. Это была ее гувернантка»[605]605
Sir Valentine Chirol. «In Many Lands. III: Glimpse of Russia before the War», Manchester Guardian, 15 August 1928.
[Закрыть].
Две дочери Распутина, Мария и Варвара, которых он привез в Санкт-Петербург, чтобы дать им образование, также отмечали, что сестры Романовы были чрезвычайно любопытны, когда они встречались у Анны Вырубовой. Они забрасывали сестер Распутиных вопросами. «Жизнь в городе для девушки четырнадцати лет, которая ходит в школу вместе с другими детьми и один раз в неделю ходит в кино, иногда в цирк, казалась им редкостным и самым желанным из чудес», – вспоминала Мария[606]606
Rasputin. «Rasputin My Father», p. 75–76.
[Закрыть]. Она с сестрой Варварой являлась тем уникальным женским связующим звеном одного с ними возраста, которое давало им в предвоенные годы представление о внешнем мире. Романовы особенно подробно расспрашивали их о танцах, на которых бывала Мария Распутина. «Они хотели знать все о том, во что она была одета, кто еще был там, какие танцы она танцевала», – вспоминал Сидней Гиббс[607]607
Bowra. Указ. соч., p. 65–66.
[Закрыть]. Двух других молодых посетительниц, бывавших в комнатах Трины Шнейдер в Александровском дворце, также засыпали подобными вопросами. Мария и Анастасия часто приходили к ним в комнаты Трины после обеда и затевали с девочками, Натальей и Фофой, буйные и озорные игры, которые Трине порой бывало очень трудно выносить. В спокойные моменты Анастасия и Мария тоже проявляли бесконечный интерес к повседневной жизни подруг. «Они расспрашивали нас о школе, о наших друзьях, учителях. Они хотели знать, как мы проводим свободное время, в какие театры мы ходим, какие книги мы читаем, и так далее»[608]608
Natalya Soboleva. «La Tristesse Impériale».
[Закрыть].
Сейчас, однако, жизнь сестер Романовых находилась под строгим присмотром их гувернантки Софьи Тютчевой, которая по-прежнему неуклонно боролась против тлетворного влияния Распутина и внешнего мира. По словам Анны Вырубовой, постоянную дискредитацию Распутина, которую вела Тютчева, поощряли «некоторые фанатичные священники», одним из них был двоюродный брат Тютчевой архиерей Владимир Путята[609]609
Vyrubova. «Memories», p. 64.
[Закрыть]. К концу 1911 года противоречия в этом вопросе дошли до критической точки, поскольку в это же время у Александры, которая по-прежнему покровительствовала Распутину, из-за этого обострились отношения со вдовствующей императрицей и невесткой. «Моя бедная невестка не понимает, что она губит династию и себя, – пророчески сказала Мария Федоровна преемнику убитого Столыпина, Владимиру Коковцову. – Она искренне верит в святость авантюриста, а мы не в силах отвратить беду, которая обязательно придет»[610]610
Hall. «Little Mother», p. 238.
[Закрыть]. Ситуация значительно усугубилась, когда в декабре 1911 года в Санкт-Петербурге стали ходить письма, написанные четырьмя сестрами и царицей отцу Григорию два года назад безо всякой задней мысли. Он передал их своему сподвижнику, лишенному духовного сана монаху Илиодору[611]611
Распутин утверждал позже, что Илиодор украл у него эти письма.
[Закрыть]. Поссорившись с Распутиным, Илиодор из желания навредить ему отдал эти письма депутату Думы, который снял с них копии и распространил среди своих коллег-политиков. Когда письма оказались у Коковцова, он пошел прямо к Николаю. Царь при виде этих писем побледнел, но подтвердил их подлинность, а затем запер их в ящик своего стола[612]612
Подлинность этих писем ставилась под сомнение, но и Анна Вырубова, и Владимир Коковцов, которые видели их, подтверждали, что письма подлинные. См.: Коковцев В. Н., «Из моего прошлого», т. 2, с. 20, 27, 42–44; Moe. Указ. соч., p. 204–207; Vyrubova. «Memories», p.65.
[Закрыть]. Узнав о случившемся, Александра направила Григорию гневную телеграмму. После этого Распутин был фактически изгнан обратно в Покровское и удален от царской семьи.
Во время последовавших за этим лихорадочных мер, предпринятых, чтобы по возможности уменьшить нанесенный ущерб, первой мишенью среди хулителей Григория стала Софья Тютчева, которую обвинили в распространении злонамеренных слухов о нем, а также в проведении слишком независимой политики в воспитании девочек[613]613
О независимой позиции Тютчевой см.: Богданович А. В., Указ. соч., с. 511. См. также Боханов А. Н., Указ. соч., с. 217–219. В последнем издании дается негативная и, возможно, предвзятая характеристика Тютчевой.
[Закрыть]. В начале 1912 года ее вызвали в кабинет Николая. Он спросил ее: «Что происходит в детской?» – и, как выразилась Анна Вырубова, «серьезно отчитал ее»[614]614
Vyrubova. «Memories», p. 65.
[Закрыть]. Тютчева объяснила свою позицию, высказала свои возражения против общения Распутина с детьми, а также свои принципы воспитания девочек, на что царь ответил ей:
«Так вы не верите в святость Григория?» …Я ответила отрицательно, а император сказал: «А что, если я скажу вам, что пережил все эти трудные годы только благодаря его молитвам?» – «Вы выжили благодаря молитвам всей России, Ваше Величество», – ответила я. Император стал говорить, что убежден, что все это неправда, что он не верит в эти истории о Р., что чистое всегда привлекает все грязное»[615]615
LP, p. 331–332.
[Закрыть].
После этого выговора Тютчева оставалась в своей должности еще некоторое время. Николай и Александра всегда с неохотой увольняли людей из-за слухов среди прислуги, но в марте 1912 года наконец Софью, по-прежнему настаивавшую на своем мнении, отослали обратно к себе в Москву «за то, что слишком много болтала и лгала», как сказала Александра Ксении[616]616
Там же, с. 351; Buxhoeveden. «Life and Tragedy», p. 152 (Буксгевден С. К., «Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. Воспоминания фрейлины в трех книгах»).
[Закрыть]. Изе Буксгевден было жаль видеть, как «глубоко опечалена» была Тютчева, что приходится покидать девочек, потому что она очень их полюбила. Но Софья была, к сожалению, сама виновата в том, что с ней произошло: «То, что она неосторожно говорила, было извращено и превратилось в байки, которые принесли императрице много вреда»[617]617
Там же, p. 152–153.
[Закрыть]. Однако Тютчева продолжала регулярно писать своим бывшим воспитанницам, и вскоре ей было разрешено время от времени навещать их. Анастасия сохранила особенно сильную привязанность к своему другу Саванне, и до 1916 года они переписывались[618]618
В Государственном архиве Российской Федерации в Москве имеется 616 страниц писем, адресованных Тютчевой для Анастасии в 1911–1916 годах.
[Закрыть].
Тютчева была не единственной в окружении императорской семьи, кто оказался вовлечен в разногласия. Мария (Мэри) Вишнякова, которая присматривала за девочками в самые первые годы, в 1905 году стала няней Алексея и поначалу была рьяной поклонницей Григория. Но в последнее время на ней стало сказываться напряжение ее непростой работы, и весной 1910 года Александра посоветовала Марии и еще трем другим женщинам съездить к Распутину в Покровское. Вернувшись, Вишнякова обвинила Григория в сексуальном домогательстве и умоляла императрицу защитить своих детей от его «дьявольского» влияния[619]619
Зимин И. В., «Детский мир. Повседневная жизнь Российского императорского двора», с. 75. LP, p. 331.
[Закрыть]. Не было выявлено никаких оснований для тех обвинений, которые предъявила взбудораженная Вишнякова. Анна Вырубова и другие описывали ее как «чрезмерно эмоциональную» особу. Более того, согласно воспоминаниям великой княгини Ольги Александровны, во время расследования заявлений Вишняковой незадачливую няню застали в постели с казаком из императорского караула[620]620
Vyrubova. «Memories», p. 81; Vorres. Указ. соч., p. 141; Боханов А. Н., Указ. соч., с. 220.
[Закрыть]. Николаю и Александре также не хотелось увольнять ее, как и Тютчеву. Мария преданно прослужила семье пятнадцать лет и очень любила детей. Поэтому ее отправили в санаторий на Кавказ подлечиться и отдохнуть, а в июне следующего, 1913-го, года ее тихо удалили, но не уволили со службы, предоставив хорошую пенсию и собственную четырехкомнатную квартиру в крыле коменданта в Зимнем дворце. Вплоть до революции Николай и Александра продолжали оплачивать Марии ежегодное санаторное лечение и отдых в Крыму[621]621
Correspondence, letter to Ernie, 29 July 1912, p. 312; Зимин И. В., «Детский мир. Повседневная жизнь Российского императорского двора», с. 75.
[Закрыть].
На замену ей так никого и не назначили. Ее функции все больше возлагались на дядьку Алексея, матроса Деревенько. Новую гувернантку для его сестер также больше не нанимали. Императорская семья сомкнула свой круг приближенных, доверяя лишь нескольким особо преданным людям. Трина Шнейдер[622]622
По словам Глеба Боткина, сына доктора Боткина, Шнейдер была «крайне въедлива»; например, она «запретила великим княжнам ставить пьесу, поскольку в диалоге было совершенно неподобающее слово «чулки» (Gleb Botkin, «The Real Romanovs», p. 79).
[Закрыть] в дальнейшем сопровождала Марию и Анастасию, а старшие сестры во время прогулок находились в сопровождении той или иной фрейлины Александры. Иза Буксгевден была официально назначена фрейлиной в 1914 году, после чего она и Настенька Гендрикова полностью взяли на себя обязанность сопровождать Ольгу и Татьяну в поездках в город. Но присматривала за всеми и зорко следила за нравственным воспитанием девочек «старая наседка», гофмейстерина Елизавета Нарышкина[623]623
Correspondence, p. 317.
[Закрыть].
Оставшись без Софьи Тютчевой, Александра, которая все еще была нездорова, была вынуждена сама заняться всеми приготовлениями к весенне-летнему сезону. Ей нужно было «выбрать и подготовить платья, шляпки, пальто для четырех девочек», чтобы собрать их прежде всего к поездке на юг в Ливадию, а кроме того, к нескольким официальным мероприятиям, которые должны были пройти в мае в Москве и на которых девочкам необходимо было «выглядеть очень элегантно». В конце этого года предстояло еще одно мероприятие, также в Москве, – празднование годовщины разгрома Наполеона в 1812 году. Для всего этого требовалось иметь несколько платьев для дневных выходов и несколько вечерних туалетов. Расходы на такой гардероб тоже были значительными[624]624
Там же, с. 354–355.
[Закрыть].
Сохранившиеся счета расходов на гардероб для Марии за 1909–1910 годы дают редкую возможность составить представление о том, какие суммы выделялись на обеспечение всем необходимым каждой дочери. Все счета Марии за этот год тщательно расписаны, расходы на собственно гардероб составили 6307 рублей (что-то около 14 500 современных фунтов стерлингов). Все указано до мельчайших деталей: от лент, булавок, кружев, расчесок, носовых платков до духов и мыла, которые поставлялись из английского магазина «Хэрродз» в парфюмерную компанию «Брокар и К°» в Санкт-Петербурге, от услуг ее маникюрши мадам Кюне и мастерицы по ремонту и чистке кружева Элис Гиссер до счетов парикмахера ее матери Анри-Жозефа Делакруа. Представлены также счета за визиты американского стоматолога доктора Генри Уоллисона, который имел кабинет в престижном месте на набережной Мойки[625]625
Относительно доктора Генри Уоллисона см. передовицу: «Kings and Emperors Like Their American Dentists», The Call, San Francisco, 15 November 1903.
[Закрыть]. Много различной обуви было закуплено для Марии у Генри Вайса на Невском проспекте, 66. На всех тридцати двух различных парах обуви его производства было неизменно проставлено «Поставщик Двора Ее Императорского Величества Императрицы России»: от мягких лакированных кожаных туфелек-лодочек различных цветов до полусапожек и высоких ботинок на кнопках, сандалий, валенок и галош с меховыми стельками. Модная фирма «Мэзон Энглэз» на Невском поставляла шелковые и шерстяные вязаные чулки, купальные костюмы и купальные шапочки поступали от Дальберга, а Роберт Хит, «Шляпник Ее Величества Королевы и всех королевских домов Европы», присылал шляпы из своего модного лондонского магазина на Гайд-Парк-корнер. Французский портной Огюст Бризак (его салон находился рядом с Вайсом на элитном Невском проспекте, 68) шил исключительно для дам из императорской фамилии и придворных, персонал его салона из шестидесяти человек создавал платья для особых случаев по самой последней парижской моде. Но более простую, повседневную одежду для дочерей императорской семьи шил российский портной Китаев, и Александра, как всегда, скромная в своих потребностях, просила его перешивать одежду старших девочек для Марии или увеличить одежду, из которой она вырастала. Только за один год Китаев поставил им:
«…серый костюм с шелковой подкладкой из импортной ткани – за 115 рублей, синий стеганый костюм на шелковой подкладке – за 125 рублей, синий шевиотовый костюм с меховым воротником и манжетами из темной норки, на шелковой подкладке – за 245 рублей, костюм в английском стиле на шелковой подкладке, с плиссированной юбкой – за 135 рублей. Он также перешил костюм – пришил новый мех, новую прокладку и сделал пройму побольше – за 40 рублей. Кроме того, он перешил старый костюм Ольги Николаевны для Марии – за 35 рублей, сшил длинное пальто из льняного полотна ручной выделки – за 35 рублей, удлинил две юбки, купив для этого еще немного ткани, удлинил и расставил 3 юбки и сделал для них новые подкладки – за 40 рублей, перешил 4 жакета с увеличением размера и удлинением рукавов – за 40 рублей, переставил новые пояса на двух юбках и расставил юбки – за 15 рублей, перешил костюм для верховой езды старшей сестры – пиджак, юбку и бриджи – за 50 рублей, починил куртку – за 7 рублей»[626]626
Это расходы за год с мая 1909 года по май 1910 года, однако эти суммы дают представление о том, каковы были расходы на гардеробы сестер. Данные предоставил Боб Атчисон, сайт: http://www.alexanderpalace.org/palace/mexpenses.html.
[Закрыть].
* * *
В последнюю неделю Великого поста 1912 года семья отправилась на юг в Ливадию, чтобы провести свою первую Пасху в Белом дворце. Они прибыли в еще холодный и заснеженный Крым во время, отведенное для религиозного созерцания и размышления, когда в церкви простаивают долгими часами в бесконечных молитвах перед иконами, озаренными горящими свечами. Дети в эти предпасхальные дни были заняты раскрашиванием и украшением десятков сваренных вкрутую яиц, которыми традиционно обмениваются, чтобы отпраздновать Воскресение Христа. В Великую субботу – в день, когда по всей России звонили колокола и верующие заполняли церкви до отказа, – девочки были одеты в траурные одежды, как это было принято на последней большой службе, которая длится за полночь, когда печаль наконец рассеивается под радостные восклицания: «Христос воскресе!» Несмотря на ранний час, все домочадцы разговлялись вместе после длинного Великого поста, устроив большой пир в Белом зале. Главными блюдами были два сладких пирога, которых все с таким нетерпением ожидали после длительного периода воздержания: кулич, щедро политый глазурью, испеченный с миндалем, цукатами из апельсиновой корки и изюмом, и пасха, великолепная сладкая смесь из всего того, что благочестивые верующие не ели уже в течение нескольких недель, – из сахара, масла, яиц и творога.
Каждую Пасху, с тех пор как они были женаты (кроме времени Русско-японской войны 1904–1905 годов), Николай от себя лично дарил жене изысканное пасхальное яйцо Фаберже, из которых уже составилась целая коллекция. Начало этой традиции положил еще его отец в 1885 году, когда Мария Федоровна получила от него в подарок свое первое яйцо Фаберже. На эту Пасху сын Фаберже Евгений лично доставил подарок для Александры в Ливадийский дворец[627]627
King. «Livadia», p. 23.
[Закрыть]. Его впоследствии станут называть «Яйцо царевича», поскольку за внешней оболочкой из темно-синего лазурита, покрытого золотой сеткой с цветами, амурами и имперскими орлами, был миниатюрный портрет Алексея, инкрустированный бриллиантами. На второй день Пасхи семья собралась в Итальянским дворике для церемонии приветствия войск – в Ливадии они были представлены экипажем «Штандарта» и офицерами царского конвоя. Пока Николай обменивался традиционными тройными поцелуями и приветствиями, Татьяна и Ольга помогали раздать расписные фарфоровые пасхальные яйца, которые императорская чета дарила каждую Пасху[628]628
Там же, p. 21.
[Закрыть].
Всякий раз, когда она бывала в Крыму, Александра непременно старалась посетить расположенные здесь санатории для больных туберкулезом, которые находились под ее личным патронажем. Два из них – военный и военно-морской госпитали на территории императорской усадьбы в Массандре – были построены и содержались на средства из собственного приданого императрицы. Кроме них, был создан также санаторий имени Александра III в Ялте, рассчитанный на 460 пациентов, который был открыт императрицей в 1901 году. Забота о больных всегда являлась одним из немногих социально приемлемых видов деятельности для принцесс королевской крови, и Александра твердо решила, что ее дочери должны продолжить эту семейную традицию. Елизавета Нарышкина была несколько обеспокоена, что детей приводили к пациентам с туберкулезом на последних стадиях болезни, когда они очень заразны. «Безопасно ли, мадам, – спросила она императрицу, – для маленьких великих княжон, чтобы люди на последних стадиях туберкулеза целовали им руки?» Ответ Александры был однозначным: «Я думаю, что детям это не повредит, но уверена, что это оскорбит чувства больных, если они подумают, что мои дочери боятся инфекции». Дети, конечно, любили Ливадию, но она хотела, чтобы они также научились «понимать, что за всей этой красотой есть и печаль»[629]629
Buxhoeveden. «Before the Storm», p. 296; Buxhoeveden. «Life and Tragedy», p. 180 (Буксгевден С. К., «Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. Воспоминания фрейлины в трех книгах»).
[Закрыть].
Во время посещения больницы, как, впрочем, и всегда, девочки исполнили свой долг без жалоб и с улыбкой. Все пятеро детей приняли участие в Дне белого цветка, крупной благотворительной акции противотуберкулезной лиги и санаториев Ялты, которую проводили в День Святого Георгия, 23 апреля. Мысль о проведении подобных акций принадлежит Маргарете, кронпринцессе Швеции, а Александра внедрила ее в России. Этот день получил такое название от белых ромашек или маргариток, которые вплетали в гирлянды, обвитые вокруг длинных деревянных шестов. Одетые в белое, с этими шестами в руках дети Романовых обходили улицы Ялты, собирая пожертвования, в благодарность за которые они раздавали цветы. Каждый из детей гордился своим участием в этой акции, собирая от 100 до 140 рублей каждый год[630]630
Благотворительная деятельность Александры и ее детей описана в изданиях: King. «Livadia», p. 25; King. «Court of the Last Tsar», p. 450; Зимин И. В., «Детский мир. Повседневная жизнь Российского императорского двора», с. 322; Vyrubova. «Memories», p. 34–37, 46; Spiridovich. «Les Dernières années», p. 145–146; Buxhoeveden. «Before the Storm», p. 293–296 (Буксгевден С. К., «Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. Воспоминания фрейлины в трех книгах». Кн. 3: «Перед бурей»).
[Закрыть].
Еще одно благотворительное мероприятие императрицы стало крупным общественным событием крымского сезона: Большой благотворительный базар для сбора помощи санаториям. Каждый год Александра привлекала девочек к кропотливому вязанию, вышиванию и шитью, а также раскрашиванию акварелью и созданию других товаров ручной работы для продажи на этом базаре. Напрягала она и собственные глаза в процессе подготовки к нему. Впервые базар был проведен в предыдущем году на пирсе в Ялте. Прилавок под белым тентом, за который Александра поставила своих дочерей, осаждали светские дамы Ялты, которые хотели купить что-нибудь, сделанное собственными прекрасными ручками императрицы и ее дочерей. Все желающие с трудом протискивались к прилавкам, «люди бешено напирали, желая во что бы то ни стало прикоснуться к руке императрицы или ее рукаву»[631]631
Саблин Н. П., «Десять лет на императорской яхте «Штандарт», с. 257.
[Закрыть]. Это уже и само по себе вызывало большое беспокойство офицеров охраны и «Штандарта», которые были всегда начеку в готовности отразить любое нападение на императорскую семью. Но их бдительность еще усилилась в этом году после того, как безобидный старичок в старомодном сюртуке подошел к императрице и протянул ей апельсин, который она вежливо приняла. «Это был самый обычный на вид фрукт, – вспоминал Николай Васильевич Саблин, – но, как мы потом обсуждали это между собой, промелькнула ужасная мысль: «Это так называемый троянский апельсин, это же может быть бомба!»[632]632
Там же.
[Закрыть] Базар имел большой успех и помог собрать тысячи рублей на благотворительные цели Александры. Он также позволил людям увидеть неуловимого царевича. Анна Вырубова вспоминала, как в таких случаях, «улыбаясь от удовольствия, императрица поднимала его над столом, а ребенок кланялся застенчиво, но мило, протягивая ручки в доброжелательном приветствии поклоняющимся толпам»[633]633
Vyrubova. «Memories», p. 46.
[Закрыть].
