Текст книги "Дневники княжон Романовых. Загубленные жизни"
Автор книги: Хелен Раппапорт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Глава 9
В Санкт-Петербурге мы работаем, а живем мы в Ливадии
Летом 1910 года, учитывая, что здоровье царицы продолжало резко ухудшаться, доктор Боткин убедил ее поехать на лечение на курорт Бад-Наухайм в Гессене, а заодно навестить Эрни и других европейских родственников. «Ей это очень важно для выздоровления, это и ради нее самой, и ради детей, и ради меня, – убеждал Николай свою мать перед их отъездом. – Я совершенно измотан душевно, переживая за ее здоровье». Еще более искренне звучат слова, которые услышала от него Анна Вырубова. «Я готов сделать что угодно, – произнес он с тихим отчаянием, – даже сесть в тюрьму, если бы только она могла от этого поправиться»[521]521
SL, p. 254; Vyrubova. «Memories», p. 50.
[Закрыть].
Семья Романовых приехала во Фридберг недалеко от Наухайма в конце августа. Большая часть их окружения, состоявшего из 140 человек (штат значительно увеличился за счет многочисленных офицеров охраны), была размещена в гостиницах города. Эрни и его семья были, безусловно, рады их приезду, но сложности с размещением и обеспечением такого количества людей были неимоверные, не говоря уже об огромных расходах. В течение четырех недель их пребывания и поездок сугубо частного характера Николай впервые был только в штатском, а также совершил инкогнито несколько экскурсий в город. Тем не менее для обеспечения безопасности были предприняты все необходимые меры, как и в Каусе в 1909 году: снайперы, патрулирование со сторожевыми собаками территории замка, где остановилась царская семья, казачий конвой Николая и агенты охраны под руководством Спиридовича, которые следили за всеми передвижениями семьи[522]522
King. «Requiem», p. 106.
[Закрыть].
Английская писательница и хозяйка литературного салона, также побывавшая во Фридберге в то время, Вайолет Хант, вспоминала суету сопровождающих царя из-за шумихи по поводу приезда Романовых. Однажды вечером в пансионе, где она жила, появилось объявление, в котором гостей просили
«…не преследовать, не собираться толпами вокруг или иным способом не докучать российскому царю, который остановился во Фридберге, в трех милях отсюда, и ежедневно появляется здесь с царицей и детьми… Опасность для его жизни, в которой он постоянно находился, была настолько очевидна и настолько реальна, что трусоватый, но практичный муниципалитет Фридберга настоял на том, чтобы общественные памятники в этом городе были застрахованы за счет российского императора!»
Спиридович прилагал целенаправленные усилия для «распространения ложных сведений» о местопребывании и передвижении царя и его семьи для того, чтобы отвлечь любопытных от преследования императорской четы. «Если объявлялось, что [Николай] должен был идти принимать ванны, то его можно было найти в курзале[523]523
Общественные помещения.
[Закрыть]; когда объявлялось о его участии в занятиях школы верховой езды, вероятней всего застать его можно было на озере»[524]524
Hunt. «Flurried Years», p. 133.
[Закрыть].
Вайолет Хант встречала его там – «печального на вид человека, когда он уговаривал своего сына запустить свою крошечную игрушечную лодку или когда его катали в лодке по озеру». Она часто видела и Александру, направлявшуюся на ванны, «одетую в черное, в жемчугах… Ее лицо было как трагическая маска….надменная, удрученная. Она выглядела как очаровательная клоунесса, нет, теперь уже вряд ли очаровательная – болезненная тень королевы»[525]525
Там же.
[Закрыть]. В одном из городских магазинчиков, витрины которого были полны венецианского стекла, она снова встретила Николая с Алексеем. Оба внимательно разглядывали какое-то искусное изделие:
«Я видела его лицо сквозь прекрасное прозрачное стекло, в этом лице не отражался ужас, ибо он был храбрым человеком, но в нем сразу же читалось подспудное подведение итогов, резюме совокупного мучения всех царей из этого рода, в которых сознательно метили, чтобы уничтожить их. Его дед – его дядя – и вот теперь маленький сын, которого было даже не видать за прилавком и кому предназначено было и дальше исполнять эту ужасную роль в чудовищном гнойнике российской монархии!» [526]526
Там же, с. 133–134.
[Закрыть]
Вполне возможно, что Николай был обеспокоен. Во время его пребывания во Фридберге пришла новость о государственном перевороте в Португалии 5 октября и свержении конституционного монарха Мануэла II. Это было еще одно предупреждение: ведь отец Мануэла, как и дед Николая, был убит (в 1908 году). Одной даме довелось увидеть реакцию Николая на сообщение об этом. Разносчик газет зашел в курортное здание, когда они пили там чай. «Царь, казалось, побелел и, видимо, был очень потрясен». Протянув мальчику монету, он прочитал новость с начала до конца: «Я могла видеть по его лицу, как она на него подействовала. В его глазах был испуг, временами – даже отчаяние. С некоторым усилием он подавил свои чувства и понял, что на него пристально смотрят любопытные. Сделав вид, как будто ничего не случилось, он пошел к ожидавшему его автомобилю»[527]527
Baroness W. Knell, Gleaner, 6 December 1910.
[Закрыть].
Во Фридберге к этим двум монаршим семьям присоединились еще несколько родственников: принц Греции Андрей, его жена Алиса и двое их дочерей, Маргарита и Теодора; сестра Александры Виктория Баттенбергская и ее муж Людвиг, а также их дети Луиза, Георг и Людвиг. Две другие сестры Александры также ненадолго приезжали к ним: Ирэна с мужем принцем Генрихом и их двумя мальчиками, Сигизмундом и Вальдемаром, у которого была гемофилия, а также вдовствующая великая княгиня Элла, которая недавно приняла постриг и основала в Москве монастырь. Одета она была в самую элегантную серую рясу и монашеский апостольник и выглядела, как Елизавета, благочестивая героиня оперы Вагнера «Тангейзер».
Сестрам Романовым очень нравилось общаться со своими кузенами Луизой и Людвигом, которого, впрочем, все обычно называли Дики. Хоть ему в то время было только десять, Дики навсегда запомнил своих двоюродных сестер. Позднее, уже лорд Маунтбеттен, он отчетливо вспоминал их: «Они были очаровательные и ужасно милые, даже прекраснее, чем на фотографиях». Он был совершенно покорен третьей сестрой: «Я был просто помешан на Марии, был твердо намерен жениться на ней. Она была просто восхитительна»[528]528
В биографии Хафа, написанной в 1985 году, Маунтбеттен ошибочно называет местом этой встречи Хилингенберг в 1913 году. Семья не выезжала из России в тот год. В последний раз они посетили Германию всей семьей именно летом 1910-го. Дики больше никогда не видел Марию, но не забыл ее. Он держал ее фотографию на каминной полке в спальне до конца своей жизни.
[Закрыть]. Все четыре девочки были, на его взгляд, неотразимо прекрасны: «Они, казалось, становились все красивей и красивей с каждой нашей встречей»[529]529
Hough. «Mountbatten», p. 22–3. John Terraine. «Life and Times of Lord Mountbatten», London: Arrow Books, 1980, p. 25.
[Закрыть].
Из Англии приехала и тетя девочек, двоюродная сестра Александры, Тора – вместе с Эмили Лох. Уже на следующее утро после их прибытия Ольге с Татьяной не терпелось пройтись с ней по магазинам Наухайма, ювелирные которого буквально притягивали их, как и в Каусе. Они вернулись из Наухайма на следующий день и «позволили императрице проверить всю охапку покупок, которую они привезли оттуда», как вспоминала Эмили. Однако в Наухайме их повсюду сопровождали большие толпы любопытных, и девочки были лишены возможности потратить все свои карманные деньги, которые в январе этого года им было положено Александрой получать по 15 рублей в месяц[530]530
Poore. Указ. соч., p. 305. Описание этого визита, оставленное Эмили Лох, см. на с. 302–311. В феврале 1912 года Александра распорядилась выдавать двум младшим девочкам по 5 рублей в месяц на карманные расходы. Зимин И. В., «Детский мир. Повседневная жизнь Российского императорского двора».
[Закрыть].
Во Фридберге все четыре сестры, по-видимому, с удовольствием играли со своими кузенами в детские игры – в «диаболо»[531]531
Игрушка для жонглирования. – Прим. пер.
[Закрыть] и «мячик на веревочке»[532]532
Игра называется также «тетербол»: мяч нужно бросить так, чтобы он закрутился вокруг столба. – Прим. пер.
[Закрыть], игру для двоих участников с мячом, который привязан на веревочке к столбу. Они много катались в парке в экипажах и на велосипедах, а Алексей был рад поиграть с двумя сыновьями Эрни, Георгом Донатусом и Людвигом, и катался на велосипеде. Его вел Деревенько, велосипед был со специально оборудованным сиденьем.
Они совершили также несколько поездок на автомобиле вместе с царем (которому нравилась быстрая езда), устраивали пикники в густых загородных лесах. Для девочек это была редкая возможность пообщаться и поиграть с кузенами своего возраста, даже Николай как-то раз позволил себе расслабиться. «Он выглядел счастливым, как школьник на каникулах»[533]533
Marie, Furstin zu Erbach-Schönberg. «Reminiscences», London: Allen & Unwin, 1925, p. 358.
[Закрыть].
Девочки всем показались вежливыми и заботливыми, на окружающих произвело приятное впечатление, как добросовестно «они старались поддерживать за столом беседу с одним из придворных»[534]534
Там же, p. 359.
[Закрыть].
После того как семья провела более месяца в Бад-Наухайме, они переехали в Вольфсгартен, где еще в течение трех недель побыли с Эрни и его второй женой Онор. Здоровье Александры улучшилось. Доктор Георг Гроте, который следил за ее здоровьем в Наухайме, не нашел никаких органических признаков болезни сердца, но подтвердил, что состояние здоровья императрицы вызывает настолько серьезное беспокойство, что «если бы она не занимала столь высокий пост, то ее следовало бы отправить в санаторий, строго ограничив круг лиц, с которыми ей рекомендовалось общаться, только двумя сестрами милосердия для обеспечения ухода за ней». «Она принимает на себя слишком многое, – как сказал Грот, – и скрывает от всех свои страдания»[535]535
Документы Васильчиковой Марии Александровны в Бахметьевском архиве российской и восточноевропейской истории и культуры Колумбийского университета в Нью-Йорке, США, f. 14. См. также: Madeleine Zanotti, цит. по: Radziwill. «Nicholas II», p. 195. Визит в Наухайме освещен в издании: King. «Requiem».
[Закрыть].
Тем не менее тем летом Александра преобразилась среди своих близких родственников, как вспоминал Дики Маунтбеттен. «Даже эта моя совсем сумасшедшая тетя-императрица была совершенно милой и обаятельной». И все же многих ее родственников всерьез беспокоило состояние ее психики. Дики подслушал как-то, что его отец сказал его матери в Наухайме: «Алики абсолютно сумасшедшая – это может привести к революции. Разве ты не можешь ничего сделать?»[536]536
Hough. «Mountbatten», p. 23.
[Закрыть]
Постоянные недомогания царицы зачастую объясняли ее мнительностью и подавленным настроением. Но Александра твердо стояла на том, что ее болезни не вымышлены. «Если вам говорят о моих «нервах», – писала она Марии Барятинской, – пожалуйста, опровергайте это изо всех сил. Нервы мои в полном порядке, это «переутомленное сердце»[537]537
Hough. «Louis and Victoria», p. 262, letter, 29 December 1911.
[Закрыть]. Она понимала, что ее плохое здоровье негативно отражается на детях: «Если ваша мать всегда болеет, вряд ли ваша жизнь очень радостна, – сказала она Марии в декабре того года, но смогла найти в этом и свои положительные стороны. – Я знаю, что это скучно… но это учит всех вас быть любящими и нежными»[538]538
LP, p. 335.
[Закрыть]. В то время ей приходилось успокаивать одиннадцатилетнюю Марию, которая рассказала матери о своей первой подростковой влюбленности. Григорий, как явствует из его слов, вновь был советчиком в сложной психологической ситуации и велел Марии не «слишком много о нем думать», а также не подавать вида о своих страданиях в присутствии других людей. «Теперь, когда ты уже большая девочка, ты всегда должна быть более осторожной и не показывать своих чувств, – вторит ему Александра. – Не стоит показывать другим, что ты чувствуешь»[539]539
Там же, p. 335–336.
[Закрыть].
Такая скрытность, к которой Александра приучила и себя, теперь привела к тому, что у посторонних людей о ней сложилось мнение о том, что она отстраненная и бесчувственная. «Это была обычная политика засекречивания», – вспоминала Иза Буксгевден. Александра говорила ей: «В нашей семье не принято ставить общество в известность о своей болезни». Это негласное правило распространялось в том числе и на болезнь Алексея. Единственным исключением, дающим право сообщать публике о том, что что-то не так, было «когда кто-то умирал»[540]540
Buxhoeveden. «Before the Storm», p. 288 (Буксгевден С. К., «Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. Воспоминания фрейлины в трех книгах». Кн. 3: «Перед бурей»).
[Закрыть]. Так что зарубежной прессе не оставалось ничего другого, кроме как строить домыслы. «Царица медленно умирает от ужаса», – сообщал заголовок одной статьи, в которой со ссылкой на римскую газету «Трибуна» утверждалось, что Александра уже «давно является самой несчастной королевской особой в Европе» из-за повышенных мер безопасности, изолирующих ее и семью от внешнего мира, и это сделало ее «жертвой меланхолии и болезненных страхов»[541]541
«Tragedy of a Throne: Czarina Slowly Dying of Terror», Straits Times, 6 January 1910.
[Закрыть]. Газеты заявляли, что уже почти невозможно узнать в «этой женщине с печальным лицом и мрачным взглядом ту веселую девушку, которая когда-то радовала сердца дачников в Балморале». «Ее теперь обуревает всепоглощающий страх нападения революционеров». Как писала одна австралийская газета, «большей трагедии», чем эта, «не бывало в истории других монарших домов»[542]542
Advertiser, Adelaide, 12 January 1910.
[Закрыть].
* * *
К ноябрю 1910 года, когда семья опять поселилась в Царском Селе, Николай принял твердое решение, что его дочери должны будут принять участие в развлечениях зимнего сезона в столице. В январе он с Ольгой посмотрел «Бориса Годунова» со знаменитым басом Федором Шаляпиным в главной роли. Все в царской семье были его большими поклонниками. В феврале Ольга и Татьяна сопровождали его на постановку оперы Чайковского «Евгений Онегин», а позднее Николай взял всех четырех девочек на балет «Спящая красавица». Такие поездки были слабым утешением, и восполнить отсутствие матери они не могли, но всем пятерым детям очень понравилось выступление их любимого военного оркестра балалаечников, на концерте которого они побывали той зимой.
Пост Уилер и его жена Холли тоже были на этом концерте в окружении членов дипломатического сообщества и вездесущих агентов охранки. Вот появилось императорское семейство: Мария Федоровна, Мария Павловна, и «за нею не только две старшие дочери, Ольга и Татьяна, но и младшая пара, Мария и Анастасия», событие примечательное, потому что Уилерам тогда довелось впервые увидеть всех четырех сестер вместе. «Две старшие были в простых белых платьях, каждая с ниткой мелкого жемчуга на шее, тяжелые темные волосы ниспадали на плечи, – они выглядели очень мило и по-девичьи». У Ольги в руках был «небольшой букетик фиалок», а у Марии и Анастасии – по коробочке «конфет в серебристой обертке». Анастасия села в ложе прямо рядом с Холли, «и, одарив меня скромной улыбкой, она поставила свою коробку конфет на перила между нами»[543]543
Wheeler and Rives. Указ. соч., p. 405.
[Закрыть]. Тут, как вспоминала Холли, «поднялся ажиотаж, все в зале встали и повернулись лицом к выходу», потому что вошли царь в парадном полковничьем мундире[544]544
В 1892 году императору было присвоено звание полковника, в 1915 году – фельдмаршала английской армии. – Прим. пер.
[Закрыть] и царевич, «полностью одетый в белое, с золотым позументом»[545]545
Там же.
[Закрыть].
«Весь театр замер, воочию наблюдая то, чего в России еще никогда не видали. Люди были совершенно сбиты с толку», – вспоминала Холли. Царевич так редко появляется на публике, что для большинства россиян «он был почти что миф»[546]546
Там же.
[Закрыть]. Затем начался концерт оркестра балалаечников, который Алексею очень понравился. Он любил этот инструмент, сам учился играть на нем. В конце выступления весь зал поднялся, устроил музыкантам овацию. Алексей, стоя рядом с отцом, миловидный и по-детски торжественный, «осторожно поглядывал то вправо, то влево». «Боже мой! Какой он очаровательный!» – услышала Холли восклицание женщины, стоявшей возле нее.
«На всех лицах было обожание, которое на протяжении веков щедро воздавалось «Великому Белому Царю», но здесь было даже больше, чем просто обожание – этот маленький паренек в своей мальчишеской красоте был воплощением будущего, на которое надеялась Россия… Царь означал власть, которую Россия знала и которой теперь переставала доверять, но в лице маленького будущего самодержца виделись сияющие перспективы, о которых она мечтала»[547]547
Там же, p. 406.
[Закрыть].
Такое обожание маленького наследника престола лишь подтверждало точность предположения, высказанного Марией Федоровной еще в 1906 году, что «несчастные маленькие девочки отошли на второй план» с появлением Алексея[548]548
Hall. «Little Mother», p. 234.
[Закрыть]. Так оно, несомненно, и было в глазах общества, поскольку все взгляды были обращены на царевича. Вернувшись в свою ложу после перерыва, Холли заметила, что Анастасия и Мария уже заняли свои места рядом с перилами подле нее. «Ее нельзя было назвать красивым ребенком, но в ней было что-то искреннее и располагающее, – вспоминала она об Анастасии. – На плоских перилах лежала теперь уже полупустая коробка конфет, а ее белые перчатки были измазаны шоколадом. Она застенчиво протянула мне коробку, и я взяла одну конфету». Когда заиграла музыка, Анастасия начала тихонько напевать народную мелодию, которую исполняли музыканты. Холли спросил ее, что это была за песня. «О, – ответила она, – это старая песня о маленькой девочке, потерявшей свою куклу». Протяжная мелодия этой прекрасной песни, которую напевала маленькая великая княжна, и вид ее испачканных шоколадом бальных перчаток запомнились Холли на многие годы[549]549
Wheeler and Rives. Указ. соч., p. 407.
[Закрыть].
* * *
Весной 1911 года Александра призналась своей золовке Онор, что «лечение» в Наухайме не дало никакого результата: «Лично я не почувствовала никакой пользы… и мне было снова так плохо»[550]550
Correspondence, 19 April, p. 290.
[Закрыть]. Ольга отчаялась когда-либо увидеть мать опять здоровой. «Не расстраивайся, моя дорогая, что она не становится настолько здоровой, как тебе хотелось бы ее видеть, – утешала ее тетя Элла, – это не может произойти так быстро. Действительный эффект от лечения проявится не раньше чем через месяц или два, а то и после второго курса лечения». А пока Элла посоветовала Ольге смиренно и усердно молиться о выздоровлении матери[551]551
Коршунова Е. М. и др., «Письма преподобной мученицы великой княгини Елизаветы Федоровны». М.: Православное сестричество во имя преподобномученицы, 2011, с. 258.
[Закрыть].
Весной по крайней мере у Ольги было развлечение – смотр новобранцев ее гвардейского корпуса, но Татьяна начала ревновать. «Мне бы так хотелось побывать на смотре второй дивизии, ведь я вторая дочь. Ольга была в первой, так что теперь моя очередь, – жаловалась она Александре и добавляла: – Во второй дивизии я увижу того, кого мне очень нужно увидеть… ты знаешь, кого…!!??!?!»[552]552
LP, p. 342.
[Закрыть] Татьяна тоже доверяла матери секреты своей первой девичьей влюбленности. В августе прошло еще несколько военных смотров на большом плацу в Красном Селе. Ольга и Татьяна, обе превосходные наездницы (научились ездить верхом еще в 1903 году)[553]553
См. письмо князя Иоанна Константиновича от 7 марта 1903 года, Государственный архив Российской Федерации, XV, с. 392.
[Закрыть], в гвардейской форме, восседая на боковом седле, с гордостью провели смотр полков, почетными шефами которых отец назначил сестер по случаю их четырнадцатилетия в день именин: Ольгу – 3-го Елизаветградского гусарского полка, Татьяну – 8-го Вознесенского уланского полка. В 1913 году у Марии тоже будет свой полк – 9-й Казанский драгунский, только хмурая Анастасия была еще слишком мала для этого. Офицеры «Штандарта» дразнили ее: мол, учитывая ее бойкий характер, Анастасию следует поставить во главе пожарной бригады Санкт-Петербурга[554]554
Саблин Н. П., «Десять лет на императорской яхте «Штандарт», с. 241.
[Закрыть].
Во время военных смотров той весной девушкам нанес визит их английский кузен, принц Артур герцог Коннот (сын герцога Коннота, который приходился Александре дядей). Он был капитаном Королевского полка Шотландских серых драгун и приехал на смотр в качестве наблюдателя. Помимо этого, у двадцатисемилетнего, еще неженатого, принца, как отметила дочь британского посла Мэриэл Бьюкенен, была и другая цель визита: «Принц Артур на следующей неделе приезжает на маневры, а также (втайне) чтобы посмотреть на дочь императора»[555]555
19 August 1911 entry, Meriel Buchanan diary, BuB 6, MB Archive, Nottingham University. См. также: Correspondence, Письмо Александры к Онор от 13 августа, с. 350.
[Закрыть]. В этих тайных смотринах, устроенных Ольге, нет ничего удивительного, однако о том, какое впечатление она произвела на Артура или он на нее, ничего не известно[556]556
Принц Артур в конечном итоге нашел себе невесту: в 1913 году он женился на принцессе Александре, герцогине Файф.
[Закрыть]. Поскольку ей, старшей из дочерей Романовых, было уже почти шестнадцать лет, возраст, подходящий для вступления в брак, на королевской ярмарке невест к ней давно начали проявлять интерес. Александра осознавала, что двум ее старшим дочерям пора подыскивать достойное место в обществе, и строила планы их официального участия в двух предстоящих церемониях – свадьбах детей великого князя Константина. Первым женился его старший сын, Иоанчик, на принцессе Елене Сербской, свадьба проходила 21 августа в Петергофе.
«Они все очень выросли, – говорила Онор Александра, готовясь к этому событию. – Татьяна уже выше, чем Ольга, которая теперь носит платья почти до пола. Когда им исполнится по шестнадцать, их платья станут совсем длинными, а волосы они будут убирать кверху. Как летит время!» Сама императрица не рассчитывала присутствовать на торжествах: «Я едва ли смогу появиться, посмотрим, на что у меня хватит сил, весьма вероятно, что не на много»[557]557
Там же.
[Закрыть]. И в самом деле, Александра чувствовала себя не настолько хорошо, чтобы присутствовать на свадьбе Иоанчика, но пятеро ее симпатичных детей произвели на всех большое впечатление. Алексей был «очарователен в мундире стрелкового императорской фамилии полка», а великие княжны – в придворных платьях русского фасона, «белых с розовыми цветами, но без шлейфов и розовых кокошников». Брат жениха считал, что они «выглядели прекрасно»[558]558
Gavriil Konstantinovich. «Marble Palace», p. 128.
[Закрыть]. Нет сомнений, что Иоанчик был того же мнения, ведь он был влюблен в Ольгу с тех пор, как увидел ее в 1904 году на крещении Алексея. Несмотря на череду своих краткосрочных романов в поисках невесты, еще в ноябре 1909 года Иоанчик продолжал надеяться, поскольку Ольга оставила «неизгладимый след в его душе». Осенью того года Иоанчик ездил в Крым «только потому, что жаждал увидеть Ольгу», однако, открыв там свои чувства царю и царице, он в конце концов вынужден был оставить всякую надежду. «Они не позволят мне жениться на Ольге Николаевне», – сказал он безутешно отцу[559]559
Письма князя Иоанна Константиновича своему отцу от 2 ноября 1909 года и 3 декабря 1910 года, Государственный архив Российской Федерации, с. 415–419.
[Закрыть]. Но теперь наконец неловкий, долговязый Иоанчик, который был весьма неказистым женихом, нашел себе невесту среди особ королевской крови. Сам факт этого брака очень встревожил наивную Татьяну: «Как странно, у них, возможно, будут дети, они ведь будут, наверное, целоваться…? Какой кошмар, фу!» [sic][560]560
Bokhanov et al., «The Romanovs: Love, Power and Tragedy». London: Leppi Publications, 1993, p. 127 (Боханов А. Н. и др., Указ. соч., М.: Аст-Пресс, 2000).
[Закрыть].
А всего через три дня старшая дочь великого князя Константина, Татьяна, вышла замуж за князя Багратион-Мухранского. В честь этого в Павловске была проведена небольшая семейная свадебная церемония, на которой присутствовала императорская семья. Вскоре после этих свадеб, в конце июля, состоялся важный официальный визит в Киев. В этой поездке им впервые довелось выступать в качестве официальных представителей на крупном общественном событии, но в дальнейшем девушкам придется все чаще замещать мать во время приступов ее болезни. Императорской семье предстояло побывать на открытии в Киеве нового памятника Александру II в честь пятидесятой годовщины освобождения им крестьян в 1861 году, а также посетить знаменитую Киево-Печерскую лавру и присутствовать на двух больших военных парадах – первого и второго сентября. Хоть Александра и смогла принять участие в открытии памятника и выдержала долгие официальные церемонии, длившиеся весь день первого числа, после этого она, измученная, удалилась к себе. Вечером того же дня Ольга и Татьяна сопровождали Николая на спектакле в Киевском городском театре, где давали оперу Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане». Там присутствовали многочисленные местные чиновники и различные политические деятели, в том числе и премьер-министр Столыпин.
Во время второго антракта Столыпин стоял в проходе у ограждения совсем рядом с императорской ложей, когда какой-то молодой человек бросился к нему с пистолетом и дважды выстрелил в него. «К счастью, – как вскоре после этого писала Александра с облегчением в письме к Онор, – Н., О. и Т. были в фойе, когда это случилось»[561]561
Correspondence, p. 351.
[Закрыть]. Софья Тютчева, которая тоже была там для сопровождения дочерей императора, вспоминала, что Ольга предложила пройтись и выпить чаю, а Николай сказал, что в их ложе жарко[562]562
Описание Тютчевой С. И. покушения на Столыпина представлено в издании: Тютчева С. И., Указ. соч.
[Закрыть]. Находясь в фойе, они «услышали два удара, как будто что-то упало», как позже писал матери Николай. Он подумал: «Наверное, бинокль упал сверху кому-нибудь на голову», – и побежал обратно в ложу, чтобы посмотреть.
Ольга и Татьяна пытались удержать отца, но Николай инстинктивно потянулся к Столыпину и заметил, что премьер-министр ранен. Столыпин медленно опустился в кресло, и все бросились к нему на помощь, в том числе доктор Боткин. Столыпин пробормотал слова, обращенные к царю, которые ему и передал министр императорского двора, граф Фредерикс: «Ваше Величество, Петр Аркадьевич попросил меня сказать вам, что он счастлив умереть за Вас». «Надеюсь, что нет никаких оснований говорить о смерти», – ответил царь. «Я боюсь, что есть, – ответил Фредерикс, – поскольку одна из пуль попала в печень»[564]564
Тютчева С. И., Указ. соч.
[Закрыть].
Несмотря на ранения, Столыпин героически смог, поддерживаемый с обеих сторон, сам выйти из театра и сесть в карету «Скорой помощи». Его срочно отвезли «в первоклассную частную клинику», где он «принял святое причастие», во время которого «говорил очень отчетливо»[565]565
Correspondence, p. 351.
[Закрыть]. Тем временем в зале зрители схватили стрелявшего, молодого юриста из зажиточной киевской еврейской семьи Дмитрия Богрова (который был одновременно революционером и информатором охранки), и готовы были растерзать его, если бы не полиция. После того как Богрова увели, труппа оперы вышла на сцену и вместе с публикой запела гимн. Николай стоял у самых перил своей ложи, «явно подавленный, но без страха»[566]566
Galina von Meck. «The Death of Stolypin», в издании: Michael Glenny and Norman Stone. «The Other Russia», London: Faber & Faber, 1990.
[Закрыть]. «Я с девочками уехал в одиннадцать, – сообщал он позднее Марии Федоровне. – Можете себе представить, с каким чувством». «Татьяна вернулась домой в слезах и все еще потрясенная, – рассказывала Александра Онор на следующий день, – а Ольга все это время старалась держаться»[567]567
Correspondence, p. 351.
[Закрыть]. На следующее утро Софья Тютчева, которая не спала ночь, переживая все увиденное, с удивлением обнаружила, что девушки были спокойнее, чем можно было ожидать. Заметив, как это ее смутило, их няня Мария Вишнякова подошла к ней и прошептала: «Он уже там», – имея в виду Распутина, который, как оказалось, был в то время в Киеве. «Тогда мне все стало ясно», – написала Тютчева позже[568]568
Тютчева С. И., Указ. соч.
[Закрыть].
Все еще оставалась большая надежда, что Столыпин выживет и оправится от ран, бюллетени о его состоянии казались утешительными. «Врачи считают, что он вне опасности, – сообщала Онор Александра. – Его печень, кажется, только слегка задета. Пуля попала в его Владимирский крест и отклонилась в сторону»[569]569
Correspondence, p. 351.
[Закрыть]. Николай тем временем был вынужден продолжить участие в запланированных в Киеве мероприятиях и четвертого сентября присутствовал с детьми на большом военном параде, а затем посетил музей и побывал на праздновании столетнего юбилея первой в Киеве школы.
Русская писательница Надежда Мандельштам была в то время одиннадцатилетней ученицей этой школы. Она отчетливо помнила тот день, помнила и как ее тронул вид «очень красивого мальчика и четырех грустных девочек», одна из которых, Мария, была того же возраста, как она сама. Это заставило Надежду задуматься о трудностях их жизни:
«Я вдруг поняла, что мне повезло гораздо больше, чем этим несчастным девочкам. В конце концов, я могла бегать с собаками на улице, дружить с мальчиками, не учить уроков, шалить, поздно ложиться, читать всякую ерунду и драться со своими братьями или еще с кем угодно. У нас с моими гувернантками все было очень просто устроено: мы специально вместе выходили из дому, а затем каждая шла своей дорогой – они шли на свидание, а я к своим мальчишкам – я не дружила с девочками: драться по-настоящему можно только с мальчишками. Но этих бедных принцесс во всем ограничивали: они были вежливые, ласковые, доброжелательные, внимательные… они даже не могли подраться… бедные девочки»[570]570
«The Creation of Nadezhda Isakovlevna Mandel’shtam», в издании: Helena Goscilo (ed.), «Fruits of Her Plume: Essays on Contemporary Women’s Culture», New York: M. E. Sharpe, 1993, p. 90.
[Закрыть].
Царь еще дважды навестил Столыпина, но оба раза жена Столыпина Ольга не позволила Николаю увидеться с ним, считая его виновным в этом покушении[571]571
Тютчева С. И., Указ. соч.
[Закрыть]. 5 сентября Столыпин скончался от заражения крови. Ольга Столыпина отказалась принять от царя соболезнования. В Киеве было объявлено военное положение, тридцатитысячная армия приведена в состояние боевой готовности, опасались еврейских погромов в отместку за покушение, многие евреи, проживавшие в Киеве, бежали из города. Императорская семья тем временем направилась поездом к берегам Черного моря, к «Штандарту». Уезжая, Николай оставил генерал-губернатору Федору Трепову строгие указания «не допустить еврейских погромов ни при каких обстоятельствах»[572]572
Zeepvat. «Valet’s Story», p. 304.
[Закрыть].
Богрова судили военно-полевым судом, и через десять дней в Киеве он был казнен через повешение, несмотря на просьбу вдовы Столыпина о помиловании. Столыпин задолго до покушения был уверен, что погибнет насильственной смертью, и просил похоронить его рядом с тем местом, где его убьют, поэтому он и был похоронен в Киево-Печерской лавре. Александру, возможно, печалило то, как погиб Столыпин, но она не оплакивала эту потерю, потому что он всегда непримиримо выступал против Распутина. Когда позднее императорская семья со всем своим сопровождением прибыла в Севастополь, на пути в Ливадию, их встречали флагами и иллюминацией вдоль берега моря. Одна из фрейлин как, собственно, и все остальные, сочла это неуместным вскоре после убийства Столыпина и сказала об этом Александре, которая резко оборвала ее: «Он был всего лишь министром, а это русский император». Софья Тютчева не могла понять, что вызвало такую ее реакцию: раньше она видела, как горевала Александра и как она утешала вдову Столыпина. Что вызвало эту внезапную перемену настроения? «Этому могло быть только одно объяснение, – позже заключила она, убежденная, что вся семья находилась в полном подчинении у Распутина. – Это было все то же пагубное влияние, которое в конце концов и уничтожило несчастную Александру Федоровну и всю ее семью»[573]573
Тютчева С. И., Указ. соч.
[Закрыть].
* * *
После ужаса убийства Столыпина семья была очень рада очутиться в Крыму, где их ждал только что выстроенный дворец. Крым всегда был «самой прекрасной жемчужиной в царской короне», территория его была присоединена к России Екатериной Великой в 1783 году после многочисленных войн с Османской империей[574]574
William Eleroy Curtis. «Around the Black Sea», London: Hodder & Stoughton, 1911, p. 265.
[Закрыть]. Сияющий белизной на ярком солнце дворец, расположенный над изрезанным южным побережьем, был окружен садами с яркими и благоухающими бугенвиллеями и олеандрами, свисающими лозами глициний, и повсюду было «настоящее буйство роз всех цветов и форм»[575]575
Во время Крымской войны 1854–1856 годов британские солдаты в письмах домой рассказывали об изысканных цветах, которые встречались им в дикой природе по всему полуострову. Многие из них выкапывали и увозили с собой в Англию луковицы крымских крокусов и подснежников.
[Закрыть][576]576
Buxhoeveden. «Before the Storm», p. 294 (Буксгевден С. К., «Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. Воспоминания фрейлины в трех книгах». Кн. 3: «Перед бурей»); Vyrubova. «Memories», p. 37.
[Закрыть]. Вокруг дворца также было очень тенисто, у семьи был свой каменистый пляж, а море, в котором они купались, было таким же синим, как Эгейское. Неудивительно, что «Ливадия» по-гречески значит «красивое поле» или «лужайка». Она была в буквальном смысле раем на земле для детей Романовых, и они всегда говорили о ней как о «своем настоящем доме». Позднее одна из сестер Романовых сказала об этом так: «В Санкт-Петербурге мы работаем, а живем мы в Ливадии»[577]577
Сергей Сазонов, предисловие к изданию: «Пьер Жильяр. Николай II и его семья», Vienna: Rus, 1921, с. VI. Не совсем понятно, было это сказано Ольгой или Татьяной. См. также: Grabbe and Grabbe. Указ. соч., p. 75.
[Закрыть]. Ливадия также становится основным прибежищем для Николая, которому все больше хочется отъединиться от мира, и для его больной жены. Для богатых и знатных Крым был русской Ривьерой. В двух милях (3 км) от дворца расположена Ялта, самый модный крымский курорт, и весь российский свет съезжался сюда и проводил здесь всю напоенную южными ароматами осень перед началом зимнего сезона в Санкт-Петербурге. Именно здесь с большей вероятностью, чем где бы то ни было еще в России, они могли мельком увидеть своего недосягаемого императора и его семью, поскольку в Ливадии Романовы чувствовали себя гораздо более расслабленно и непринужденно, чем в Царском Селе.
Ливадийский дворец был двухэтажным, в стиле итальянского Возрождения, с большими окнами, пропускающими много света. Фасады были отделаны местным белым инкерманским известняком, поэтому он получил в народе название «Белый дворец». Его возвели за шестнадцать месяцев (вместе с домом для императорской свиты) и оборудовали всеми современными удобствами: центральным отоплением, лифтами и телефонами. Получив его в свое распоряжение, 20 сентября Николай писал матери: «У нас нет слов, чтобы выразить всю радость и удовольствие иметь такой дом, построенный именно так, как мы хотели… Виды со всех сторон настолько красивы, особенно на Ялту и на море. В комнатах так много света, а ты помнишь, как темно было в старом доме»[578]578
Калинин Н. Н., Земляниченко М. А., «Тайна великой княжны» (гл. 8 издания «Романовы и Крым». Симферополь: Бизнес-Информ, 2010, с. 80).
[Закрыть]. Внутри все было отделано и обставлено очень просто, по большей части в стиле модерн, который так любила Александра. В личных покоях на втором этаже были излюбленные ситцевые занавески и светлая мебель, как обычно, повсюду живые цветы[579]579
Vyrubova. «Romanov Family Album», p. 84–87.
[Закрыть].
