Текст книги "Желанная страна"
Автор книги: Харпер Ли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)
– Вы же видите, что их объединяет тот же дух, в которым выросли все мы. Вот почему я взахлеб об этом читаю. Тем более что я застрял в Северо-Западном. Люди в тех местах, похоже, растеряли свою человеческую природу – не то что мы.
– На мой взгляд, – сделала она последнюю слабую попытку защитить свои позиции, – если вы скучаете по дому, то вам больше подошел бы Фолкнер или какой-нибудь другой автор.
– Фолкнер напрочь оторван от реальности.
Талберт заметил в выражении ее лица что-то, что заставило его улыбнуться. Слабая улыбка превратилась в широкую, и он потер левую сторону носа указательным пальцем правой руки.
«Боже, – подумала Джин-Луиза, – он даже жесты у них перенял».
– Хотите еще кофе, Талберт? – спросила она.
– Да, прошу вас.
По дороге на кухню она остановилась в дверях, обернулась и произнесла:
– Талберт, вы, случаем, не играете в гольф?
– Играю. А что?
Джин-Луиза вымыла и протерла чашки, поставила кофейник на огонь и, пока он закипал, размышляла, как глупо было с ее стороны сомневаться, что все на этом лучшем из лучших свете делается только к лучшему.
Эссе и прочие сочинения
Любовь – другими словами
(«Вог», 1961 г.)
Много лет тому назад один стареющий член ганноверской династии, узнав, что на него свалилась обязанность произвести на свет наследника английского трона, поделился своими опасениями с другом Томасом Криви: «Мы пробыли вместе с мадам Сен-Лорен двадцать семь лет. Мы одного возраста, окунались в разную атмосферу, сообща пережили все невзгоды, и вы можете себе представить, какую острую боль доставит нам разлучение. Поверьте, если меня заставят вступить в брак, я не знаю, чем это для нее обернется».
Приведенный в изумление затруднительным положением герцога Кентского, мистер Криви сделал запись в своем дневнике, сохранив нестареющие слова для потомков. Тот, кто их произнес, не был наделен особым умом, не вел примечательную жизнь, но мы помним этот крик души, хотя склонны забывать о великой заслуге произнесшего их перед человечеством – герцог Кентский стал отцом королевы Виктории.
Что говорят нам эти слова? Два человека добровольно делили жизнь друг с другом на протяжении почти трех десятков лет, что само по себе – удивительное достижение. Пережили лихорадку и разлад близких отношений. Вместе встречали тяжести и разочарования жизни. Любовник мучился предстоящей разлукой с любимой. Одним прекрасным пассажем герцог Кентский выразил всю суть любви мужчины к женщине.
Говоря о себе, он многое говорит о любви как таковой. Любовь не имеет разновидностей – она одна. Зато различных проявлений любви великое множество.
Непривычный шорох заставляет мать вскочить с кровати – она не успокоится, пока не разгладит свою тревогу и не подоткнет ее со всех концов, как простыню на матрасе. Мужчина, играющий в гольф, вдруг поднимает голову и задумчиво смотрит на след, оставленный в небе, точно гусеницей на листе, реактивным самолетом. Домохозяйка, прежде чем поехать в город, заскакивает к соседке спросить, не нужно ли ей что-нибудь привезти из магазина. Таковы проявления нашей внутренней силы, которую поневоле приходится называть божественной, ибо ее придумал не человек.
Что такое любовь? На нее многое похоже. Любовь реально присутствует в жалости, сочувствии, романтической увлеченности, нежности. Но есть один элемент, отсутствие которого делает слова герцога Кентского объяснением в любви и побуждает нас без задней мысли совершать небольшие акты любви каждый день нашей жизни. Стоит этому элементу проявить себя, и герцог Кентский без угрызений совести бросит свою возлюбленную, мать ребенка не разбудит даже грохот, издаваемый самолетом, преодолевающим звуковой барьер, игрок в гольф не оторвет взгляд от мячика, а домохозяйка отправится в магазин, не вспомнив о соседке. Любовь определяется и выделяется из числа родственных эмоций тем, что она несовместима с эго.
Далеко не все из нас отзывчивы, для некоторых романтика – пустое слово, во многих способность к проявлению нежности давным-давно атрофировалась, но все мы так или иначе – на мгновение, или всю свою жизнь – отступали от собственного «я». Мы кого-то или что-то любили. Поэтому любовь можно считать парадоксом: чтобы ее иметь, ее необходимо отдавать. Любовь передается другим, она прямое действие разума и тела.
Без любви жизнь бессмысленна и опасна. Люди собираются лететь на Венеру, но так и не научились ладить с женами, преуспели с продлением срока своей жизни, но способны прихлопнуть одним нажатием кнопки шесть миллионов своих собратьев. Человек сегодня приобрел силу, позволяющую уничтожить самого себя и планету, и можно не сомневаться, что он так и сделает, – если перестанет любить.
Наиболее часто любви мешают жадность, зависть, гордыня и четыре других порока, которые раньше называли грехами. Но есть еще один, не менее опасный, – скука. Разум, не находящий хотя бы малой радости в жизни, умирает. Разум, не способный найти в мире хоть что-то, что могло бы его заинтересовать, уже мертв. Тело, в котором он помещается, тоже практически мертво, ибо зачем нужны пять органов чувств, если разум перестал находить в них удовольствие?
Наконец-то поняв, что ему надо любить, иначе он погибнет, человек пошел привычным путем – смастерил из этого новую науку. Конечная цель психоанализа, если разобрать на винтики его особое направление, семантику, состоит в том, чтобы освободить человека от неврозов и тем самым вернуть ему способность любить, причем успех определяется степенью свободы от побуждений, атакующих его изнутри. Любовь пребывает под спудом, пока наше эго прижимает ее, словно пробку, ко дну ручья, но стоит убрать эго, как любовь всплывает на поверхность потока человеческого бытия.
Любовь открывает все ворота.
Любовь лечит. Мы слышали много историй о целебной силе любви, но мы в них не верим, ибо мы люди и поэтому склонны отрицать существование вещей, которые нам непонятны и не поддаются нашему объяснению. Вот один пример.
Однажды августовским вечером в крохотной больнице на Юге лежал и умирал старик. Врачи вызвали его родных, в том числе старшего внука, мальчика шестнадцати лет. Деда и внука связывали странные, почти бессловесные отношения, как часто бывает между мужчинами. За весь день мальчик не проронил ни слова. Казалось, что он утратил способность говорить. Мальчик не стал дожидаться смерти деда вместе с остальными родственниками в холле больницы; он разыскал стул и уселся в коридоре у дверей его палаты, не обращая внимания на чопорную больничную суету. Поздно вечером семейный врач увидел, что мальчик все еще молча сидит у входа в палату. «Ступай домой, сынок, – сказал врач. – Ты уже ничем не поможешь своему дедушке». Парень и ухом не повел. Врач зашел к больному, но через минуту снова появился в крайнем изумлении. «Э-э… сынок, – произнес он, – твой дед просит какой-нибудь еды. Ему стало лучше». Ничуть не удивившись, мальчик ответил: «По моей прикидке, ему пора уже проголодаться». Это было первое, что он сказал за весь день. Затем мальчик вернул стул туда, где взял, и направился по коридору к выходу, расправляя худые плечи и зевая. «Ты куда, парень?» – спросил врач. «Принесу ему гамбургер, – ответил тот. – Дед гамбургеры любит».
Удовлетворительного объяснения сверхчувственному восприятию не существует. Никто не может дать рациональное объяснение внезапному выздоровлению дедушки. Оно просто произошло и все. Остается только диву даваться.
Любовь преображает. Почему, когда мы ищем цитату, то чаще находим ее не в Библии или у Шекспира, а в «Дон Кихоте»? Потому что горячо любивший жизнь Сервантес обессмертил все тонкости жизни. Почему, заслышав «Мессию», мы останавливаемся послушать, хотя помним наизусть каждую строфу? Потому что каждая нота этого шедевра рождена любовью к Богу, и мы это слышим.
Попробуйте провести эксперимент: заманите к себе (если получится) человека, на дух не переносящего барочную музыку, поставьте ему любую часть «Семелы» и наблюдайте, как вежливое внимание гостя невольно поменяется на сосредоточенное, и ваш пленник превратится в пленника Генделя. Алчность не помогла создать ни одного хорошего романа. Ненависть не помогла написать «Рождение Венеры». Зависть не помогла установить, что квадрат длины гипотенузы равен сумме квадратов длин катетов. Любое творение человеческого разума, выдержавшее трепку временем, рождено любовью – любовью к чему-то или кому-то. Любить можно даже математику.
История содержит бесчисленное количество примеров силы любви, но ни один не сравнится с трансформацией ворчливого святого Павла. Он написал о любви, поделившись с нами чудом. Вы только послушайте:
«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я медь звенящая или кимвал звучащий.
Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто».
Мы старались изо всех сил следовать примеру святого Павла, но даже наши лучшие дела близко не стоят рядом.
Любовь очищает. Страдания еще никого не очистили. Страдания всего лишь усиливают корыстные побуждения внутри нас. Зато любой акт любви, даже самый маленький, ослабляет хватку тревожности, позволяет попробовать на вкус будущее, разжимает тиски страха. Любовь, как и добродетель, не является наградой сама по себе. Награда любви – это покой в душе, а покой в душе гасит необузданные желания.
Хлеб со шкварками
(«Поваренная книга художников и писателей», 1961 г.)
Сначала поймайте свинью. Затем отвезите ее на ближайшую скотобойню. То, что получите, запеките в печи. Отделите твердый жир, остальное выбросьте. Зажарьте жир, сцедите жидкость, не давая ей застыть, и смешайте остаток (под названием «шкварки») с остальными ингредиентами:
• 1,5 чашки белой муки мокрого помола
• 1 чайная ложка соли
• 1 чайная ложкая разрыхлителя для теста
• 1 яйцо
• 1 чашка молока
Выпекайте в сильно нагретой духовке до коричневой корочки (около 15 минут).
Результат: один каравай хлеба со шкварками для шести человек.
Общие расходы: около 250 долларов в зависимости от размеров свиньи.
Некоторые историки считают, что Конфедерация не устояла только из-за этого рецепта.
Мое рождество
(«Макколлс», 1961 г.)
Несколько лет назад я жила в Нью-Йорке и работала в авиакомпании. По этой причине я никогда не уезжала на Рождество домой в Алабаму. Иногда даже выходной не удавалось выкроить. У оторванного от дома южанина Рождество в Нью-Йорке нередко вызывает меланхолию – не потому, что окружение сильно отличается от домашнего, но наоборот, потому что оно до боли знакомо: покупатели в Нью-Йорке снуют с таким же целеустремленным видом, как и медлительные южане; оркестры Армии спасения и святочные гимны одинаковы в любой точке мира; в это время года улицы Нью-Йорка мокро блестят под моросящим «фермерским» дождиком, который напитывает влагой зимние поля Алабамы.
Мне казалось, что я скучаю по домашнему Рождеству. На самом деле я скучала по воспоминаниям о давно умерших стариках, о доме моих дедушки и бабушки, полном двоюродных братьев и сестер, о смилаксе и остролисте. Я скучала по топоту охотничьих сапог и внезапным порывам холодного воздуха, проникающего в распахнутые двери, чтобы разбавить аромат сосновой хвои и устричного соуса. Скучала по по добродетельной мине своего брата вечером накануне Рождества, по гимну «Радуйся, мир!»[47] в басовитом, как жужжание шмеля, отцовском исполнении.
В Нью-Йорке я обычно проводила этот день или его остаток с близкими друзьями на Манхэттене – время от времени процветающей молодой четой. Время от времени, потому что глава семейства зарабатывал на жизнь ненадежным ремеслом – писательством. Это был интересный подвижный человек с единственным недостатком – он чрезмерно увлекался каламбурами. Ему была присуща черта, любопытная не только для писателя, но для любого молодого человека, отягощенного семейством, – бесстрашный оптимизм, причем вел он себя не по принципу «достаточно как следует захотеть, и все сбудется», но, заметив досягаемую цель, бесстрашно шел к ней, невзирая на риски. У друзей порой перехватывало дух от его отваги. Кто, находясь в таких, как он, обстоятельствах, осмелился бы купить таунхаус на Манхэттене? Затею помогла успешно осуществить ловкая тактика. В то время как большинство молодых людей только мечтают о подобных вещах, он превратил мечту в действительность и удовлетворил тягу южанина к обзаведению личными владениями. В Нью-Йорк он приехал с юго-запада, в характерной для уроженцев этих мест манере нашел на востоке самую красивую девушку и немедленно на ней женился.
У его супруги, небесного, бесконечно женственного создания, родилось двое крепких сыновей, которые, подрастая, обнаружили, что их хрупкая на вид мама обладает на редкость твердым характером. Сила ее любви не знала границ, она часами стояла на кухне, выпекая черные вязкие лакомства для родных и друзей.
Эта пара была красива, чиста душой и телом и вела чрезвычайно активную жизнь, доставлявшую ей массу удовольствия. Меня влекли к ним любовь и общие интересы – между нами циркулировал бесконечный поток рукописей, нам нравились одни и те же театральные постановки, фильмы и музыка, мы смеялись одним и тем же шуткам, а смеялись мы в те дни очень часто.
Встреча Рождества проходила без премудростей. Мы ограничивали подарки грошовыми затратами, выдумкой и состязанием в вычурности. Кому придет в голову самая сногсшибательная идея? Настоящее Рождество – удел ребятни, я полностью разделяла эту мысль, потому что давным-давно перестала видеть в нем что-либо, кроме детского праздника. Для меня Рождество превратилось в воспоминание о дорогих моему сердцу стариках и опустевших комнатах, нечто, похороненное вместе с прошлым, которое раз в год подвергалось вялым болезненным попыткам реанимации.
Но однажды Рождество получилось не таким, как обычно. Мне повезло получить отгул на весь день, и я провела с друзьями сочельник. На следующее утро меня разбудила маленькая рука, трогающая мое лицо. «Вставай», – только и сказал ее владелец. Я вовремя спустилась на первый этаж, чтобы увидеть восхищение на лицах мальчишек, рассматривавших оставленные Санта-Клаусом гоночные машинки и космическое снаряжение. Поначалу они лишь робко прикасались к подаркам. Но закончив осмотр, мальчики вдвоем перетащили свои сокровища на середину гостиной.
Бедлам продолжался, пока они не обнаружили, что это еще не все. Пока их отец раздавал подарки, я молча улыбалась, стараясь угадать, как будут восприняты дары, которые я откопала на этот раз. Для главы семьи я приготовила эстамп с портретом Сиднея Смита[48], за который заплатила тридцать пять центов. Для его жены – полное собрание сочинений Марго Асквит[49], стоившее мне года терпеливых поисков. Дети испытывали муки нерешительности, какой сверток развернуть первым. Я все ждала и невольно заметила, что, в то время как груда развернутых подарков за креслом матери непрерывно росла, я так ничего и не получила. Меня все больше терзало разочарование, но я не подавала виду.
Мои друзья не торопились. Наконец хозяйка дома сказала:
– Мы о тебе не забыли. Поищи на елке.
На елке висел адресованный мне конверт. Я вскрыла его и прочитала: «Мы дарим тебе отпуск на год. Пиши что захочешь. Поздравляем с Рождеством».
– Что это значит? – спросила я.
– То, что здесь написано.
Они заверили, что это не розыгрыш. У них выдался удачный год. Им посчастливилось скопить денег, и они решили, что пора бы и мне чем-нибудь помочь.
– Что значит «чем-нибудь мне помочь»? – уточнила я.
– Ну, – сказали они, – если очень хочешь знать, мы считаем, что у тебя большой талант и…
– С чего вы это взяли?
Это совершенно очевидно всем, кто со мной знаком, заявили они. Достаточно немного присмотреться. И они решили доказать веру в меня лучшим доступным для них способом. Смогу ли я продать хоть строчку, неважно. Они решили дать мне справедливый шанс без каких-либо условий, чтобы я освоила писательское ремесло, не отвлекаясь на такие помехи, как постоянная работа. Неужели я откажусь от подарка? Они ничего не требовали взамен.
– Прими, пожалуйста. Мы дарим этот подарок от всего сердца.
Я не сразу обрела дар речи. А когда мне это удалось, спросила, в своем ли они уме. Что их навело на мысль, будто из этого что-то получится? Они не могут позволить себе разбрасываться деньгами. Год – большой срок. Что, если дети сильно заболеют? Я громоздила одно возражение на другое, но все они отвергались.
– Мы молоды, – говорили они, – и справимся с любыми неожиданностями. В худшем случае ты успеешь найти себе какую-нибудь работу. Хорошо. Если настаиваешь, считай это ссудой. Главное, не отказывайся. Мы хотим, чтобы ты согласилась. Позволь нам проявить веру в тебя. Ты не можешь не позволить.
– Безумная авантюра, – пробормотала я. – Риск слишком велик.
Мой друг обвел взглядом гостиную и сыновей, наполовину утопающих в ярких рождественских обертках. Его глаза сверкали, они с женой переглянулись с выражением несносного самодовольства.
– Нет, дорогая. Никакого риска. Мы действуем наверняка.
За окном шел снег – большая редкость для Рождества в Нью-Йорке. Я подошла к окну, оглушенная ощущением чуда. Пятна рождественских елок расплывались на противоположной стороне улицы. На стене рядом со мной танцевали тени играющих перед камином детей. Огромный шанс начать новую жизнь был подарен мне не от щедрот, а из любви. «Мы верим в тебя» – вот к чему сводились слова моих друзей. Снег непрерывно падал на мостовую внизу. Крыши из красно-коричневого песчаника постепенно все больше белели. Огни далеких небоскребов казались желтыми сигналами в конце пустынного пути. Стоя у окна и глядя на огни и снег, я чувствовала, как меня навсегда покидает боль старых воспоминаний.
Грегори Пек
(Специальная программа американского Института киноискусства, 1989 г.)
К тому моменту, как я приехала в Калифорнию на первую неделю съемок «Убить пересмешника», я уже не пребывала в состоянии наивного неведения. Ознакомившись с работой продюсера, режиссера, сценариста и кинозвезд, я поняла, что мой роман попал в добрые руки. Все эти люди были талантливы и исключительно профессиональны.
Вид съемочной площадки привел меня в восхищение. На ней был воссоздан маленький южный городок классического периода начала Великой депрессии. Мне показали, что некоторые дома имеют двойное предназначение. В кадре им предстояло изображать Мейкомб, штат Алабама, а вне кадра – служить примерочными для актеров и классными помещениями для участвовавших в съемках детей.
Пока я наблюдала, как команда приносит и устанавливает на площадке огромные деревья, режиссер сказал:
– В этом дереве должно быть дупло.
– У меня дома есть дупло, – ответил помощник режиссера. – Завтра привезу.
В тонателье я обнаружила копию, правда, сильно уменьшенную, зала суда из моего родного города в Алабаме. Хотя она была точна во всех подробностях, я высказала опасение, что Грегори Пек с его ростом шесть футов и четыре дюйма будет упираться в балкон головой. Однако, когда я посмотрела в глазок камеры, зал чудесным образом вырос в размерах и вместил всех присутствующих.
Переносные дупла и безразмерные залы суда – столько волшебства за один день.
Глядя на актеров, дефилировавших перед объективом камеры во время пробы в костюмах, я поражалась той тщательности, с какой они были подобраны. Все почти в точности выглядели, как персонажи, нарисованные моим воображением. Неплохо для начала, но как насчет Аттикуса? Словно в ответ на мои мысли дверь дома Финчей открылась, и из нее вышел Аттикус собственной персоной.
Легкий летний костюм, цепочка часов поперек жилета, соломенная шляпа, очки в роговой оправе. Гибкий и все еще моложавый Грегори Пек непостижимым образом отяжелел, превратившись в солидного мужчину пятидесяти лет. Полное перевоплощение.
Грегори был идеален во всех отношениях. Когда съемки уже начались, я с облегчением узнала, что актеры не пытались имитировать южный выговор. Кинотеатры на Юге в мгновение ока пустеют, стоит зрителям услышать деревянный «южный» акцент. Грегори Пек проявил заслуживающую уважения умеренность. На репетициях и в нескольких сценах, снятых на камеру, он позволил себе единственное невинное излишество – ненавязчиво произносил «вы» на манер южан. Сценаристам следует взять на заметку: строки, написанные в четком соответствии с южным вариантом языка, если их произносить вслух, сами по себе создадут иллюзию, что говорящий – уроженец Юга.
Я покидала Калифорнию, считая, что мне повезло. Отличный состав актеров, отличный режиссер, сценарий, достойный называться произведением искусства, коллектив умниц-профессионалов, уважающих мой труд, – чего еще желать автору?
Все мои надежды оправдались. Через несколько месяцев я посмотрела готовый фильм, и он преподнес мне один из самых неожиданных сюрпризов в жизни.
Я наблюдала гениальную игру.
Непостижимым волшебным образом Аттикус Финч в исполнении Грегори Пека стал реальным человеком.
Актеры неохотно выдают секреты своего ремесла. Со временем, после двадцати пяти лет дружбы, загадка игры Грегори Пека к моему великому удовольствию и радости постепенно прояснилась. Теперь я знаю, что именно этот несравненный профессионал привнес в роль. Самого себя.
Когда дети открывают Америку
(«Макколлс», 1965 г.)
Вордсворт был прав, говоря, что «в ореоле славы мы идем»[50], появляясь на этот свет, что мы рождаемся, обладая божественной способностью к познанию. По мере нашего взросления мир окружает нас все новыми стенами, и мы постепенно теряем присущую детям свежесть суждений. Поэтому я считаю, что детей следует знакомить с нашей страной с раннего возраста.
Вряд ли самые юные и даже самые пресыщенные граждане способны посетить Вашингтон, Капитолий и Смитсоновский институт, не почувствовав: да, мы кое-чего стоим; да, у нас есть история. Пусть она коротка, но каждый ее кусочек определяет то, кем мы стали, и это остро ощущается в Вашингтоне.
Я бы отправляла детей на Юг, возможно, в Чарлстон – маленький самобытный городок с богатой историей, морской порт с отчетливой печатью прошлых событий. На крайнем Западе я бы показывала детям Сан-Франциско. Местные китайцы – чудесные американцы. У них есть своя древняя культура, но, тем не менее, они стали частью нашей цивилизации. Новую Англию, разумеется, лучше посещать осенью и хмелеть от вида пылающих кленов. А чего стоит вид на Скалистые горы, открывающийся с равнин Колорадо? Ты идешь милю за милей по плоскому ландшафту – и вдруг видишь заснеженные пики гор во всем их величии. Океаны, пляжи, Флорида со стороны залива в районе Нейплс и Сарасоты с ее зеленой-презеленой водой. И моя часть родной страны – густые прекрасные сосновые леса.
Я бы показала детям свой городок, свою улицу, своих соседей. Я живу на углу. Мой сосед – парикмахер, его жена владеет магазином платьев. Сосед ниже по улице держит продуктовую лавку; тот, что живет дальше на косогоре, – учитель. Сосед с тыльной стороны моего двора – врач, за его домом – двор аптекаря. Если бы сюда приезжали дети из-за границы или других частей страны, мои соседи потчевали бы их печеньем и мороженым, водили бы в парк, на озеро и в бассейн, моя повариха Мэри испекла бы для них здоровенный торт с карамельной глазурью, а на ужин подала бы свежие овощи из огорода и курочку, приготовленную по истинному южному рецепту.
Потом мы оставили бы детей одних исследовать окрестности в свое удовольствие. Если ты ребенок, то постоянное присутствие взрослых, говорящих тебе, что делать, и все для тебя разжевывающих, сильно действует на нервы. Когда взрослые не отходят от тебя ни на шаг и дают до тошноты правильные ответы, у юной пытливой души пропадает желание совершать открытия.
Я не думаю, например, что человек любого возраста может не заметить мемориал Линкольна. Я позволила бы детям самостоятельно открывать для себя его красоту, загадочность и величие. Вопросы они еще успеют задать. Вряд ли хоть один ребенок покинет мемориал Линкольна без вопросов, причем нередко очень важных.
Если бы больше молодых людей, открыв глаза и ум, путешествовали по своей стране, они бы испытывали к ней более глубокие чувства. Поиск приключений и путешествия вышли из моды. Куда пропала привычка подрабатывать после школы в бакалейном магазине, чтобы скопить немного денег и на каникулы отправиться автостопом в Калифорнию? Мой младший племянник пятнадцати лет, пожалуй, проделал это одним из последних. Его родители пришли в ужас, но он все-таки добрался до Всемирной выставки. Мать предусмотрительно зашила в отворот его брюк обратный билет на автобус, однако сын поклялся, что ни за что им не воспользуется. Он доехал до Чикаго и три дня жил на одном молоке и булочках, потому что у него не было денег. Домой приехал, похудев на тридцать фунтов, но счастливее мальчишки я в жизни не видела. Он открыл для себя Америку. Этого он не забудет до конца своих дней.
Маленькие дети, возможно, не станут задавать много вопросов, зато будут поглощать все своими глазенками, наполняя сознание интересными, восхитительными впечатлениями. Они на всю жизнь запомнят этот опыт, и он заложит основу их гордости за свою страну.
Трумен Капоте
(Бюллетень клуба «Книга месяца», 1966 г.)
Холодным осенним днем 1959 года Трумен Капоте отправился в Канзас, вооруженный сундучком со съестными припасами на несколько недель жизни в неприветливом краю. Он не подозревал, что посвятит следующие пять лет бесконечно увлекательной работе, которая бросит настоящий вызов его таланту.
Поначалу Канзас казался ему другой планетой – бескрайней равнодушной территорией с лютой зимой, которая переходила в забивающую глотку пылью весну и затем – в обжигающе-знойное лето. Жители Канзаса не отличались приветливостью и все новое и незнакомое встречали в штыки. Тем не менее со временем Трумен стал такой же неотъемлемой частью округа Финни в штате Канзас, как и восхваляющие округ придорожные щиты.
То, что Трумен обнаружил в Канзасе, можно прочитать на страницах «Хладнокровного убийства». А что Канзас обнаружил в Трумене Капоте? Во-первых, обманчивую внешность. Наблюдатель видел прекрасно вылепленную голову, выразительные руки, изящную осанку и голубые глаза за толстыми стеклами очков. Впечатление быстро менялось после неожиданно крепкого рукопожатия, оно говорило о многом – элегантные линии костюма скрывали сильное тело и выносливость, которой хватило бы на десять пехотных батальонов.
Когда человек сталкивался c практичностью Капоте, первое впечатление окончательно рассеивалось, и на передний план выходили острый ум, в высшей степени отточенная наблюдательность, а также интуиция, позволяющая делать меткие суждения со скоростью света. Человек, способный спиной ощущать беспристрастный взгляд, одновременно хорошо понимает, чего от него хотят, и проявляет несгибаемое упорство в движении к цели – черты характера, любопытным образом присущие как преступникам, так и гениям.
Трумен родился в 1924 году в Новом Орлеане и после несчастливого детства, проведенного в постоянных переездах, опубликовал свое первое творение в возрасте шестнадцати лет, что не должно удивлять, так как он начал писать примерно в то же время, когда научился читать. Ребенком Трумен почти ничем больше не интересовался. Именно тогда он развил в себе призвание, уверенное владение словом и самодисциплину, необходимые для этого жанра искусства. Остальное было дано ему от рождения. Свой первый роман (к несчастью, утерянный для потомков) он написал в десятилетнем возрасте.
Настоящего детства у него никогда не было. Его невероятный ум считали придурью; скуку, вызванную школьной тягомотиной, принимали за проявление лени; ненасытный интерес к мотивам человеческого поведения связывали с нездоровым любопытством. Однако Трумен не обращал на это никакого внимания и продолжал самостоятельно оттачивать свое мастерство. За несколько лет он научился мастерски писать в любом жанре.
У него есть превосходные рассказы. «Мириам» уже стала классикой. «Другие голоса, другие комнаты» – произведение, снискавшее ему репутацию романиста, – написано в возрасте двадцати трех лет. После этого (но необязательно в приведенном здесь порядке) последовали другие рассказы, захватывающее приключение по написанию киносценария для фильма «Посрами дьявола», превращенный в мюзикл рассказ «Цветочный дом», эссе «Музы слышны», повесть «Завтрак у Тиффани» и много чего еще. Все это – разные вещи, но каждая отмечена характерной печатью эмоциональной точности и авторского мастерства.
Трумен Капоте – прирожденный бродяга. Повзрослев, он жил в разных частях мира – во Франции, на Гаити, в Италии, на острове Сицилия, в Африке, Греции, России, Швейцарии. Всегда остро чувствуя свое окружение, Трумен с кривой усмешкой генерала Гранта в первую очередь остановился на равнинах Запада, пообещав, что продержится, если потребуется, до конца лета. Он задержался намного дольше.
Хотя канзасская глубинка восприняла появление литературного гения с возмутительно наивным безразличием, местные сделали приятное открытие – характер Трумена Капоте отличался неукротимой тягой к веселью. Он никогда не скучал и не был скучен. Беседы с ним имели терпкий привкус. Язвительная ирония легко переходила в смех. Трумен обожал рассекать по штату на скоростной спортивной машине. Когда предоставлялась возможность, он плавал в океане, удаляясь от берега на целую милю. Крутил джазовые пластинки на полной громкости и, не дожидаясь приглашения, танцевал твист собственного изобретения под названием «Я вне себя». Трумен редко ходил в кино, но, если выбирался в кинотеатр, смотрел по три картины за день. Он любил уют, собирал старинные пресс-папье и жил вместе с толстым бульдогом и худющей кошкой – такими же бродягами, как он сам, только донельзя избалованными.
Когда жители Канзаса сближались с ним чуть больше, чем требовалось для поверхностной оценки, они открывали в нем аристократа духа: Трумен стремился к совершенству и терпел дураков только по необходимости, он не переносил дурной вкус и посредственность ни в книгах, ни в людях. Трумен инстинктивно был демократом, дружил с выходцами из самых разных социальных слоев и умел придавать своему языку поразительное количество оттенков. Люди всегда остро реагировали на него – иногда с затаенной завистью, но чаще ощущая, что его присутствие украшает их жизнь.
Трумен отдавал Канзасу лучшее, на что был способен, в течение пяти лет, полностью став самим собой и одновременно своим в доску. Он поставил перед собой колоссальную задачу и накопил кучу материала размером с песчаный бархан (или небольшую гору, если речь идет о Канзасе). Испытывая поначалу острую отчужденность, он постепенно, с бесконечным терпением вплетал свою жизнь в ткань жизни штата, сливаясь с местной землей и проникая своим талантливым взором в души местных жителей.
