Текст книги "Желанная страна"
Автор книги: Харпер Ли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)
Игра на 86-й улице началась с фильма «Великий и могучий». Поначалу все происходило довольно безобидно: несколько человек, включая меня, услышали реплику с балкона.
– Они все великие, а когда же покажут могучих? – спросила какая-то девушка своего спутника.
До окончания сеанса на балконе образовался небольшой остров тишины: народ внимательно слушал, чтобы не пропустить ответ на заданный вопрос. Мы так и не получили его.
С каждым новым названием по принципу «что-то и что-то» игра в кинотеатрах на 86-й улице закипала вновь, пока на верхних ярусах не достигалось полное единодушие. Первые несколько раундов мы проиграли. Хотя Голливуд не может похвастать, что они так задумали, «Гордецы»[22] всех оставили с носом – ни в диалогах, ни в игре актеров, ни в работе оператора, ни в общем настрое фильма не было ровным счетом ничего, оправдывающего название. Голливуд обставил нас еще на два очка фильмами «Дерзкий и смелый» и «Гордый и светский». Положение не изменилось, пока не вышли «Власть и награда».
Я рада сообщить, что, согласно правилам игры, «Власть и награда» принесли нам победу. Правда, Голливуд попытался влепить зрителям затрещину, позволив мистеру Берлу Айвзу[23] заметить в начале первой четверти фильма: «Это та награда, которой ты будешь добиваться, сын мой» или что-то в этом роде. В ложах и на балконе послышалось громкое «уй, ну зачем?», после чего последовали разрозненные комментарии. «Вставили по недосмотру», – говорили одни. «Ты перепутал, Папаша», – кричали другие.
Полное совпадение сюжета и названия фильма долго заставило себя ждать: аудитория (наиболее смиренные члены которой привыкли пить пиво под музыку Гайдна и Шумана) спокойно, не теряя надежды, смотрела, как вредная молодая дама ужасно исполняет на пианино нечто ужасно классическое, приняла без возражений причудливое предположение, будто англичане любят гордость превыше денег, поверила, что пресвитерианцы больше не сжигают людей на кострах, и невозмутимо пересидела намеки на то, что главная героиня является одновременно проституткой и коммунисткой, пока Папаша не подвел черту, заявив, что он креатура Власти. После того как прозвучали эти слова, ликованию на балконе не было конца. Мы победили.
Боюсь только, что надежды зрителей с 86-й улицы в итоге будут обмануты. Фильмов с названиями, стимулирующими работу мысли, выходит все меньше. Сегодняшняя тенденция сводится к тому, чтобы не оставлять у потенциальных потребителей кинопродукции никаких сомнений, – «Десять заповедей», «Атака», «Противоположный пол». Подобные названия, как мне кажется, следствие циклических опасений Голливуда, что публике, если оставить место для ее воображения, будет скучно. Надеюсь, я достаточно показала, что способов развлечения публики намного больше, чем может предполагать такая логика.
Читая «Вэрайети»[24], я наткнулась только на один сценарий, название которого не поддавалось разгадке,– «Коварные и преследуемые»[25]. Если такого рода названиям больше не суждено появляться, позвольте мне включить поток сознания и нижайше предложить несколько названий моего собственного изготовления с соответствующей фабулой. Они помогут поддержать игру и доставить дополнительное удовольствие толпам зрителей, которые, как все мы знаем, в среднем имеют интеллект двенадцатилетнего ребенка. Я не зарегистрировала авторские права на эти названия ни в одной организации, так что можете свободно ими пользоваться.
«Шустрые и мертвые» – вестерн.
«Стук в дверь и нужда» – разоблачение благотворительных афер.
«Наркотик и котик» – медицинская драма.
«Защита и перехват» – фильм об американском футболе.
«Штора и маркиза» – костюмированная драма XV века.
«Гуси и лапчатые» – кинофильм о природе; название можно переделать на «Вальтер и скот».
«Блатная и камерная» – о банде преступников, засевших в филармонии.
«Монтгомери и клифт[26]» – о похищении пиджака.
«Веселые и готовые» – о пьянстве в маленьком городе.
«Битый и час» – о боксерском марафоне.
«Косой и Лапый» – сказка.
«Ватер и клозет» – сюжет можете придумать сами.
Этих предложений Голливуду должно хватить надолго, но, если будет мало, я советую киноначальству провести опрос зрителей с 86-й улицы – они подкинут еще идеек. Должны же эти люди получить награду за свои старания.
И это называется шоу-бизнес?
Согласилась я по единственной причине: Джеральд Грей и его жена – мои лучшие друзья, и я пообещала помочь Джеральду, но второй раз ни за что на это не подпишусь. Я имею в виду, на помощь в подготовке показа мод. Джеральд чем-то там занимается в шоу-бизнесе. Нет-нет, Джеральд конкретно занимается шоу-бизнесом, просто я толком не знаю, чем именно. Знаю лишь, что он пишет сценарии и организует показы мод, получая за это кучу денег. Мы никогда не обсуждали его работу, поэтому я понятия не имела, что из себя представляет шоу мод, пока в один прекрасный день Джеральд не позвонил мне и не попросил помочь девушке, занимавшейся у него освещением. Я была рада услужить.
Мы договорились, что я встречусь со светотехником Клэр Уотерс на Девятой авеню в районе сороковых улиц у странного вида магазинчика, расположенного возле полицейского участка. Джеральд сказал, Клэр сама расскажет, что делать.
Клэр мне сразу понравилась – пухленькая, веселая, одетая во фланелевые слаксы цвета мокрого асфальта и зеленую рубашку в клетку.
– Я ужасно рада, что ты пришла, – сказала она. – Ты окоченеешь со скуки, но очень мне поможешь, если просто посидишь в машине вместо меня, пока я буду выполнять поручения. Ты ведь умеешь водить машину?
– Да, но я никогда не водила в Нью-Йорке. Честно говоря, не сидела за рулем уже несколько лет.
– Ай, тебе вряд ли вообще придется водить. Мне всего лишь нужно, чтобы кто-нибудь посидел в машине на случай, если ее надо будет передвинуть. Не волнуйся. Да где же этот пикап?
– Какой пикап?
– Пикап, который должен все это забрать. – Клэр указала на груду каких-то черных громоздких причиндалов, смахивающих на железнодорожные сигналы. И, понизив голос, добавила: – Я тут решила схитрить, если ты еще не поняла.
– А-а, – кивнула я с понимающим видом.
– Все это я должна доставить в бальный зал так, чтобы никому не попасться на глаза.
Клэр нахмурилась и потерла нос.
– Ты украла эти вещи? – не поняла я.
Она затрясла головой.
– Нет, это все из-за профсоюза.
Клэр вышла из магазина на тротуар и посмотрела в восточном направлении, потом в западном. Я подошла к ней, но посмотрела прямо – на полицейский участок.
У входа в участок с эпатажной надменностью расхаживали несколько пожилых мужчин. «Такие же, как перед зданием суда в Монтгомери», – подумала я. Умудряются создавать впечатление, что все еще при делах, хотя сами на пенсии. Говоря друг с другом, с важным видом склоняют голову набок. Один из них заметил меня и Клэр и что-то сказал спутникам. Те обернулись и посмотрели на нас. Ко входу подошли двое полицейских с двумя мужчинами без шляп, одетыми в легкие костюмы с мощными подплечниками.
– Сопровождают людей, вызванных на процесс по обливанию кислотой, – объяснила Клэр. – Давай вернемся в магазин.
– Я подожду пикап на улице.
Дедки сгрудились в кучу, но разошлись в стороны, когда подъехала полицейская машина, из которой вышли еще три пиджака с высоко поднятыми плечами. Престарелые зеваки проводили их взглядом до дверей участка.
Я разгадала загадку: по моим сведениям, случаев обливания кислотой не было уже несколько лет. Зато кислоту плеснули в лицо герою фильма «Призрак Оперы». Фильм как раз шел на 86-й улице. Будь полиция поумнее, она прочесала бы в поисках преступника Йорквилл. Идею злоумышленник наверняка почерпнул из фильма. Блестящая дедукция!
Пока я раздумывала, не поделиться ли догадкой с полицией, вернулась Клэр.
– Три тридцать уже, – заявила она. – Черт! Последнюю ночь я не ложилась как раз до трех тридцати.
– Тебе все время приходится так работать?
– Да. Целый день занимаюсь этой фигней. Жду пикапы. Потом весь вечер устанавливаю то, чего прождала весь день.
– Как ты думаешь, я смогу вернуться в свою квартиру к пяти? Я должна переодеться и пойти на ужин.
– О, да. К пяти будешь дома. Не волнуйся. Не сбегаешь ли за угол и не возьмешь ли нам кофе? И сэндвич для меня захвати, хорошо? Я со вчерашнего дня ничего не ела.
До ближайшей закусочной пришлось идти два квартала. Я наудачу решила, что Клэр должны понравиться ветчина и черный кофе. Я не угадала, но у продавца в магазине осветительных приборов нашлись банка молока и кубик сахара, которые он отдал Клэр. Насчет ветчины она сказала, что с голодухи готова жевать даже обувную кожу.
Когда прибыл пикап, Клэр скомандовала грузчикам «Поосторожней там!», а мне «Пошли!» У Клэр получилось пронести осветительное оборудование в зал для танцев, не привлекая чужого внимания, потому что сама она даже близко не подошла к залу. Мы отправились на стоянку на 46-й улице. Она вела машину в плотном движении Вест-Сайда так лихо, что я сидела, зажмурившись, пока мы не добрались до перекрестка 23-й улицы и Шестой авеню. На 23-й улице она остановилась прямо под знаком, запрещавшим стоянку после 16:00. Я посмотрела на свои наручные часы. Они показывали пять минут пятого, хотя вечно спешили.
– Меня не будет максимум десять минут, – объявила Клэр. – Лучше посиди пока за рулем.
– Но знак… – начала было я с тревогой в голосе.
– А-а, полиция сюда никогда не заглядывает. Если кто-то появится, скажи им, что я всего на минутку выскочила. Да ты и сама знаешь, что делать.
– Но как же…
Клэр уже вылезла из машины на тротуар и быстро скрылась в подворотне. На мгновение высунув оттуда голову, она крикнула что-то неразборчивое и снова исчезла.
Я сидела и ждала. Машины одна за другой отъезжали от бордюра, пока эта сторона 23-й улицы не опустела на всю обозримую длину.
Естественно, вскоре появился полицейский на мотоцикле. На нем была черная кожаная куртка, приплюснутая фуражка, кавалерийские брюки и краги. Он выполнил маневр, который в шоу-бизнесе, кажется, называют «второй просмотр», – проехал мимо машины Клэр до конца квартала, внезапно остановился, развернул мотоцикл и направился прямо ко мне.
Подойдя к машине, он прикоснулся к фуражке и спросил:
– Вы видите этот знак, мисс?
Так как знак находился не более чем в трех футах от моего носа, я ответила «да», однако сказала, что жду одну даму, на минуту заскочившую в соседнее здание.
– Вас что-то не устраивает? – спросила я.
– Вы умеете водить?
– Да. Но я получила права в Алабаме.
Патрульный рассудил, что любой, кто научился водить машину в Алабаме, в состоянии делать то же самое в Нью-Йорке. Я попыталась объяснить, как глубоко он ошибается, но не преуспела.
– Сделайте вот что, – предложил полицейский. – Покружите вокруг квартала, пока она не выйдет.
Он на что-то резко нажал ногой, и мотоцикл затарахтел.
Патрульный медленно отъехал; в зеркало заднего вида мне было видно, что он остановился и выжидает. Вероятно, решил довести дело до конца.
Когда я выжала сцепление и протянула руку к рычагу передач, пальцы уткнулись в пустоту, а левая нога чуть не продавила пол насквозь. Машина была той модели, что по нажатию кнопки сама все делает за тебя, если знать, как и что нажимать. Я в панике осмотрела приборную панель и обнаружила небольшой прямоугольник, в котором помещались несколько кнопок с надписями N, Dr, R и другими символами. Я всегда быстро соображаю в критических ситуациях и немедленно поняла, что кнопки обозначают главные функции коробки передач, если она вообще существовала, и что передачи должна автоматически переключать какая-то фигня под капотом. Я повернула ключ, нажала N и надавила на педаль газа. Двигатель завелся. Я выжала газ, мотор недовольно зарычал, но машина не сдвинулась с места.
N – это нейтралка, сообразила я. Значит R по идее означает «Ride» – «Ехать».
Увы, буква R означала «Reverse» или заднюю скорость. Хорошо еще, что полицейский больше не торчал сзади. Наконец, сделав мысленную пометку обратить внимание «Крайслер корпорейшен» на эту инженерную двусмысленность, я нажала правильную кнопку и покатила вперед. Мне удалось доехать до перекрестка Седьмой авеню и 23-й улицы, где еще один полицейский сказал, что там нельзя делать правый поворот, потом добралась до перекрестка без полицейских, свернула направо и нашла улицу, откуда можно было повернуть в восточном направлении. Улица оказалась кошмарно узкой.
Я могу, не застряв, пересечь песчаное русло ручья, проехать по пастбищу с пеньками, не продырявив бензобак, или стрелой пролететь по открытому хайвею, но я не могу преодолеть высокий мост или спуститься по узкой улице, не потея и не дрожа всем телом.
Когда я вернулась на первоначальное место стоянки, у меня со лба и с ладоней капал пот. Клэр все еще не появилась. Я сделала еще один круг и, вернувшись во второй раз, решила во что бы то ни стало остановиться.
Решено – сделано. Не прошло и пяти минут, как мой друг мотоциклист снова явился по мою душу.
Он вонзил в меня строгий взгляд.
– Разве я не просил вас не стоять в этом месте?
– Просили. Я уехала, а сейчас вернулась.
– Соскучились по этой штуке? – Он помахал у меня перед носом блокнотом с бланками штрафов.
Мне вдруг вспомнилась строчка из одного романа викторианской эпохи. Она была сформулирована столь безупречно, что изменила судьбу главной героини, поэтому я, немного опустив веки и уткнувшись взглядом в руль, тихо произнесла:
– Сэр, почему вы так резки со мной? Ведь я делаю все, что в моих силах.
Увы, апелляция к состраданию ни к чему не привела. Полицейский сунул руку в нагрудный карман куртки, достал авторучку и начал заполнять бланк, которым только что махал передо мной. Он не успел закончить, когда появилась Клэр с недоеденным массивным сэндвичем в руках.
– Где ты была? – спросила она. – А он что здесь делает?
– Угадай, – ответила я.
Клэр откусила от сэндвича и обошла вокруг машины, остановившись перед полицейским. Тот посмотрел на веселое лицо моей знакомой и сказал:
– Я не хочу вас штрафовать, мадам. Садитесь в машину и уезжайте. Хорошо?
– Конечно! – просияла Клэр. – Спасибо!
– Где ты была? – спросила я, когда Клэр завела машину. – Я два раза объехала вокруг Манхэттена, пока тебя ждала.
– Я тебя не увидела, когда вышла, вот и забежала в закусочную.
Мы как раз мимо нее проезжали. Закусочная находилась на расстоянии четырех домов от того здания, куда Клэр приехала по делам.
– И купила сэндвич, – закончила она. – Я жутко разволновалась, а когда я волнуюсь, на меня нападает жор. Я вечно что-нибудь жую.
– Из-за чего ты разволновалась?
Она сказала, что из-за костюмов.
– Я думала, что ты осветитель, – сказала я.
– Да, но и этим тоже приходится заниматься. Нам здесь надо захватить кулисы. – Она остановила машину. Мы все еще не покинули 23-ю улицу. – Чем только не занимаюсь.
– Клэр, я не намерена повторять этот номер еще раз. Здесь нельзя парковаться.
– Всего на минуту. Их контора на первом этаже.
Нас обслуживал высокий светловолосый парень, он вышел из здания и помахал нам, подавая знак, что здесь нельзя останавливаться.
– Выпишут штраф в мгновение ока, – сказал он. – Езжайте за угол, потом поверните направо и остановитесь, не выключая двигатель. Там вас не тронут.
Негр и светловолосый парень вынесли длинные тонкие задники кулис и привязали их жидкой бечевкой к крыше автомобиля.
– Не оторвутся, – заверил негр. – А если оторвутся, вы сразу заметите.
– Спасибо, Бойд, – поблагодарила Клэр. – Сколько сейчас времени?
Мои часы показывали без десяти пять.
– Не волнуйся, – успокоила меня Клэр. – Я тебя доставлю домой к пяти.
Непонятно почему Клэр при первой же возможности повернула в восточном направлении, выехала на Третью авеню и двигалась по ней до 42-й улицы, затем повернула на запад на 42-ю улицу и доехала до Бродвея, где повернула на север.
– Здесь есть одно местечко, – сообщила она, – где делают лучшие сэндвичи с яйцом и помидорами в Нью-Йорке. Если только я его найду. Нужно их попросить, чтобы не закрывались, пока я не приеду. Кажется, они заканчивают только в полшестого, но я не уверена.
– Адрес знаешь?
– Перекресток Девяносто первой и Первой. Вот это место.
Она остановила машину на автобусной остановке.
– Клэр!
– Да не дергайся ты.
Когда я волнуюсь, я не чувствую голод, а скрещиваю руки на груди и прижимаю их к телу. Как только я захотела это сделать, выяснилось, что мои руки уже скрестились и прижались к телу без моего участия.
Трафик был просто жуткий. Подъехал автобус; он вильнул в сторону, чтобы не столкнуться с нашей машиной. Я боялась смотреть в лицо водителю и пассажирам.
Клэр вернулась с сэндвичем и хорошими новостями.
– Они еще не закрываются.
Кое-как мы добрались до Центрального парка. Правда, по дороге туда Клэр чуть не въехала в лошадь, запряженную в двуколку. Возница крикнул: «Чтоб вы провалились!» Клэр вела машину одной рукой, а на другой балансировала сэндвич, чтобы с него не упало яйцо.
– Ты из-за этого волнуешься? – спросила я.
– Из-за вождения? Не-ет, из-за работы. Сама не знаю, зачем я на нее устроилась. Столько всяких мелочей, сегодня опять весь вечер буду занята. У тебя племянники есть?
– Трое.
– У меня новый появился. Две недели от роду, а я его еще не видела. При этом брат живет от меня всего в восьми кварталах.
Мы очутились в бестолковом месте – на перекрестке сразу нескольких улиц. Клэр зажмурила глаза и нажала на газ. Когда мы преодолели участок без происшествий, она снова открыла глаза и заявила:
– Я всегда так делаю. Работает безотказно. Нет, это все из-за мелочей. Господи, я опять есть хочу.
– Ты куришь? Курение, говорят…
– Ой, нет. Грязная привычка. Извини…
Я как раз прикуривала новую сигарету от окурка старой.
– Ты права, – ответила я.
– Где ты живешь?
– Перекресток Восемьдесят первой и Йорк-авеню.
– Лады. Я могу высадить тебя на углу Восемьдесят шестой и Третьей, а оттуда молнией на Девяносто первую.
– Годится.
Остановившись на углу 86-й улицы и Лексингтон-авеню, Клэр сказала:
– Большое спасибо за помощь. Ты даже не представляешь, как сильно мне помогла. Можно тебе еще раз позвонить?
– В любое время.
– Сколько сейчас?
– Двадцать минут шестого.
– Отлично! Они еще не закрылись. Пока!
Помахав, Клэр укатила.
Прогулка пешком меня не успокоила. Добравшись, наконец, до своей квартиры, я заткнула ванну пробкой и пустила горячую воду. На кухне достала бутылку бурбона и стакан. До половины наполнив стакан виски, я вернулась в ванную комнату и поставила его на край ванны. В гостиной сняла с полки книгу «Сорок лет дружбы. Письма покойного Генри Скотта Холланда миссис Дрю». Положив книгу рядом со стаканом, разделась, разбавила горячую воду холодной до терпимой кондиции, села в ванну и принялась потягивать виски и читать.
«Я охвачен ужасом. Похоже, в Клайвс ходят слухи, будто миссис Гладстон говорила, что мистер Гладстон пожелал посетить мою проповедь, и моя доверчивая семья им поверила, моя сестра записала текст и отправила его в Харден. Само представление о такой доверчивости наполняет меня тревогой и возмущением. Мне не к кому обратиться кроме вас. Не могли бы вы незаметно взять текст проповеди и уничтожить его?»
Нет уж, с меня хватит. Даже если Джеральд Грей опять попросит.
Первый сорт
После смерти родителей моя сестра, адвокат и старая дева, продала семейный дом и построила новый в той части города, которую местные жители называют Горкой. Жалеть не стоило – Доу сообразила, что одновременно содержать старый дом и юридическую практику не получится, либо одно, либо другое придет в упадок, и, зная Доу, можно было заранее предсказать, что именно.
Новый дом был под стать хозяйке – каждая его особенность имела солидное обоснование. Он был построен в георгианском стиле, но из гаража в кухню вела крытая галерея, потому что стоило упасть хоть капле дождя, как Доу подхватывала простуду. В фасадной части, сзади и на боковом крыльце с сеткой были установлены голландские двери – когда в жаркий воскресный полдень Доу хотелось погулять по дому в одной пижамной куртке, верхние открытые створки дверей впускали божественный свежий воздух, а нижние, закрытые, утаивали внутренность дома от любопытных взглядов. Кухня была старомодная, огромных размеров (хозяйка категорически возражала против установки в доме электроплиты), но содержалась в таком же идеальном порядке, как записки, подаваемые в Верховный суд.
Хотя внезапные сквозняки наградили Доу плечевым артритом (врач отрицал, что сквозняки были тому причиной; Доу говорила, что врач не страдает артритом и не вправе об этом судить), она установила в коридоре большой чердачный вентилятор и включала его для гостей. Всякий раз, когда Доу присаживалась, ее ступни машинально искали опору в нескольких дюймах над полом. Поэтому перед каждым креслом в гостиной стояли скамеечки для ног.
Моей сестре не нравился ее новый дом. Она любила всего три вещи на свете – изучение и применение права, камелии и методистскую церковь. В каждой из этих областей она слыла признанным авторитетом. Время, потраченное на другие занятия, считалось потерянным; из-за этого, когда сестре пришлось встать в полтретьего утра, чтобы встретить меня в Мобиле в честь моего первого возвращения домой, я каждую минуту ощущала пятнадцатилетнюю разницу в возрасте между нами. Спускаясь по рампе аэропорта, я в глубине души боялась увидеть ярость в ее глазах и твердо сжатые губы – как в детстве, когда она вытаскивала меня из кинотеатра в самую интересную минуту. Разумеется, мои опасения не оправдались. Сестра была рада нашей встрече, и у меня отлегло от сердца, ведь я ее очень любила.
За два часа пути от Мобила до Мейкомба Доу познакомила меня со всеми местными новостями и переключилась на камелии, благотворительное общество имени Джона Уэсли[27] и текущие юридические затруднения. Земельный вопрос и налоговое законодательство меня не увлекали, однако язык у сестры был настолько хорошо подвешен, что я забывала о ее любви к быстрой езде, привычке провожать взглядом любой заинтересовавший ее предмет на обочине и одновременно жаться к правой стороне шоссе с таким упорством, что если бы она и попала когда-то в аварию, то исключительно по причине слишком твердого соблюдения правил.
Во время моего последнего приезда в Мейкомб Доу всю дорогу болтала только о камелиях. Нет, точнее будет сказать, что разговор о камелиях включал в себя также Артура, нового садовника. Сестра говорила о нем с восхищением, что было по меньшей мере удивительно. Она прожила на Горке меньше года и успела поменять за это время четырех садовников. В конце концов стала нанимать помощников только для стрижки газонов, не позволяя прикасаться к своим цветам ни одному чернокожему.
– Мне невтерпеж показать тебе, как он работает, – тараторила Доу. – Артур совершенно не похож ни на кого, кто когда-либо что-либо делал у меня во дворе. Ему ничего не надо объяснять, не надо следить за ним ни одной минуты. В первый же день еще до обеда он подстриг весь газон, а когда я вернулась из офиса, поливал мои камелии. У меня волосы на голове встали дыбом, но, проверив, я увидела, что он все их подрезал, ни одной не повредив. После этого я дала ему карт-бланш. Мне даже не требуется что-то говорить. Когда во дворе нужно что-то сделать, он приходит и делает. Ты когда-нибудь видела такое?
Доу смотрела на меня в ожидании ответа так долго, что я ответила «нет» – лишь бы она опять перевела взгляд на дорогу.
– Артур – единственный негр, который сходу понимает, что ему говорят. Хотя должна тебя предупредить, детка, к нему не так просто подстроиться.
– Подстроиться?
– Да. Он – янки.
– Кто-кто?
– Янки. Негр-янки.
– В Мейкомбе? У тебя дома?
– Да, – благодушно кивнула Доу. Она всегда любила меня шокировать. На этот раз фокус действительно удался. – Артур образован не меньше твоего.
– Ого! – только и смогла ответить я. «Может, он глухонемой? Или активист Ассоциации содействия прогрессу цветного населения? Если так, то сестра проявила настоящее благородство», – подумала я.
– Он приехал откуда-то из Пенсильвании, – сообщила Доу. – Джо и Элис Линдли нашли его в округе Эббот и предложили взять к себе на работу. Артур живет в каморке, которую Элис отгородила для него в гараже, и работает у них четыре дня в неделю. Один день работает у меня и еще один – у Клебернов.
Сестра сделала минутную паузу, чтобы я могла переварить информацию.
– И все-таки, детка, к нему так сразу не привыкнешь. Иногда тебе придется ставить его на место, но делай это поделикатнее. Не срывайся на него. Он не похож на негров, с которыми ты прежде имела дело.
Я удержалась от напоминания, что последние семь лет живу в Нью-Йорке, где преимуществами демократии пользуются ни много ни мало более восьми миллионов человек.
Однако провалиться мне на этом месте, если это мне помогло. Нет, Артур не приводил меня в ярость, просто в его компании мне было откровенно не по себе. Будь мы в Нью-Йорке, а не в Мейкомбе, штат Алабама, я бы и бровью не повела.
Артур был неординарной личностью. В нем напрочь отсутствовала продуманная, нарочитая скромность выпускников «черного» института в Таскиги, но если бы он держался хоть с толикой заносчивости, если бы кичился своим образованием, как воскресным нарядом, если бы, обращаясь ко мне, прямо, без тени робости, смотрел мне в глаза, как это стало принято у черных в последнее время, я бы и ухом не повела.
Вместо этого Артур никогда не выходил за южные рамки приличий. Казалось, что он придерживался их духа и буквы не потому, что так принято на Юге, а потому что они определяются элементарной вежливостью, какую люди проявляют друг к другу вне всякой связи с чьим-либо толкованием норм Конституции.
Артуру нравился двор Доу. Он подстригал траву «морским узором», по собственной инициативе заложил в дальнем углу грядку цинний и вместе с Доу затеял сложную прививку растений, с которой успешно справился. Даже в те дни, когда он работал у семейства Линдли, закат заставал его за поливом камелий во дворе моей сестры. Артуру нравилась Доу, нравилось работать у нее, и сестра относилась к нему с добротой. Каждую среду он авансом брал у нее доллар в счет пятничной зарплаты на покупку билета в кино. Иногда пролезал через живую изгородь, разделявшую дворы Линдли и Доу, чтобы попросить разрешения срезать парочку гладиолусов для вечернего свидания. Доу говорила, что он ухаживал за чернокожими учительницами и занимал высокое положение среди негров Мейкомба.
– Это потому, что он наполовину белый, – считала сестра.
Так оно и было. Артура отличали светло-коричневая кожа, прямой нос, узкие губы и оттопыренные уши. Он был немного косолап, волосы уже тронула седина. Если не ошибаюсь, ему было пятьдесят с небольшим.
Однажды вечером Артур появился на пороге кухни и спросил, дома ли Доу. Я позвала сестру. Артур произнес:
– Мисс Доу, я хотел бы показать фотографии моей семьи.
Доу десять минут с интересом разглядывала фото родственников Артура. Один закончил Корнельский университет, другой, кажется, служил в ВВС. У всех тонкая кость, умные лица.
Сестра была права. С Артуром было трудно выстроить правильную линию поведения. Доу сказала: «Моя беда в том, что я не знаю, как подстроиться к эмансипированному негру, столкнувшись с ним лицом к лицу. Это лишний раз доказывает – сколько бы времени я ни провела вдали от дома, я навсегда останусь уроженкой Мейкомба в Алабаме».
В отличие от меня, Доу была ярой сторонницей сегрегации, и я заставила себя промолчать. Не хватало еще, чтобы ссора оторвала меня от семьи – последней оставшейся у меня опоры. В те дни, наверное, многие, как и я, извлекли для себя первый урок возвращения домой: если ты с чем-то не согласен, покрепче прикуси язык.
Артур действовал мне на нервы, потому что между нами оставалось слишком много недосказанного. При этом в его намерения, похоже, никогда не входило ничего дурного помимо того, что иногда он пугал меня до смерти, неожиданно бесшумно появляясь на пороге кухни. Однажды вечером я попыталась объяснить свои чувства сестре:
– Это оттого, что он приехал на Юг. Почему он выбрал наш город? С таким же успехом можно бросать пепел против ветра или хвататься за слишком тяжелый груз, который ты не в силах поднять. Почему, зная наши порядки, он решил приехать сюда?
– Может быть, он один из тех редких людей, кто понимает свою пользу. Может быть, такая жизнь нравится ему больше, чем закон джунглей. У нас нет ненависти к цветным, ты же знаешь, – ответила сестра.
– Ты хочешь сказать, что он предпочитает деспотичное великодушие?
– Я предпочла бы жить в мире здесь, чем в краю, раздираемом расовыми столкновениями.
Я в зародыше пресекла лекцию об ужасах Детройта, спросив:
– Много ты о нем знаешь?
– Не больше того, что уже рассказала тебе и что он сам говорил о своей семье. Он провел у нас полгода и вел себя как шелковый. Мне достаточно того, что за него готов поручиться Джо Линдли. Да и много ли мы знаем о любом негре, кого ни возьми?
Мой рот открылся для ответа, но я закрыла его и пошла спать.
Я провела дома почти две недели, когда Доу собралась съездить на несколько дней в Мобил по делам о земельной тяжбе. Я присоединилась к ней, надеясь позагорать на острове Дофин. Мы пробыли в Мобиле с понедельника до субботы. Целыми днями лил дождь, на пляж я даже носу не высунула, Доу бесилась, потому что не успела составить документ о правовом титуле, и вдобавок ко всему на въезде во двор нас встретила сорная трава высотой в фут.
Линдли сообщили нам, что перестали разговаривать с Артуром – не сказав ни слова, он укатил в Селму на уикэнд, прихватив еще три дня. Элис Линдли трясло от негодования, когда она рассказывала о происшествии нам с Доу, но Джо флегматично заметил:
– Они все рано или поздно срываются с цепи.
Артур смущенно прятал взгляд. Доу его выходка развеселила, меня озадачила. Линдли упорно молчали и не вступали с ним в разговоры несколько дней, поэтому Артур искал встречи и общения с Доу. Я несколько раз видела их вместе во дворе и однажды спросила сестру, о чем они говорили. Доу сообщила, что они обсуждали грядку нарциссов, которую Доу хотела завести следующей весной, и Артур сказал: «Нарцисс! Это тот парень, что любовался своим отражением в пруду». Доу заявила, что готова приковать его к себе железным обручем, потому что никогда прежде не видела такого, как он, и вряд ли увидит.
– Что, если Артур просто соберет вещи и уедет? – спросила я. – Он мог бы легко зарабатывать в четыре раза больше, чем у нас.
– Сомневаюсь, – ответила Доу.
И все-таки Артур уехал.
Прошла неделя, Джо Линдли пришел после обеда и попросил о встрече с Доу. Джо – несмелая натура, и я спросила, не хочет ли он переговорить с моей сестрой с глазу на глаз.
