Текст книги "Желанная страна"
Автор книги: Харпер Ли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)
Девочка со стоном вытянула ноги в жесткой желтой траве, досадуя, что большие пальцы на ногах не вяжутся с размером ступней. Эбби была не из тех детей, к кому хочется протянуть руку и погладить по голове. Ногти на пальцах обломаны, несколько красных шрамов на грубой коже тыльной стороны ладони дополняют такие же шрамы на коленках. Каштановая челка слишком длинна и неопрятна, большущие глаза глубоко посажены в орбитах, а веки такие тяжелые, что кажутся наполовину опущенными. Ее дразнили соней.
Эбби окружала стайка разлегшихся на земле босоногих девчонок в выцветших ситцевых платьях. Это были ученицы второй группы шестого класса пятнадцати-шестнадцати лет – толстые щиколотки, красные лица, лоснящиеся розовые руки, опаленные солнцем волосы. Полгода они резали хлопок, а оставшиеся полгода учились. В этом году Эбби водила дружбу со второй группой; ее восхищали грубая сельская речь и знание жизни, делавшие этих девочек непохожими на городских детей.
Эбби, сама того не подозревая, давала приятельницам то, чего жаждали их родители, – дружбу городской девочки, которая поступит в университет и выйдет замуж за дантиста или адвоката либо, на худой конец, вернется домой и устроится секретаршей в банк округа Мейбен.
Самая высокая девочка с шипением выпустила воздух из легких и подвинулась поближе к Эбби.
– Давай перейдем, – предложила она. – Земля такая горячая. Лежать нет никакой мочи.
Пока Мейбел усаживалась на серую каменную скамью, Эбби уловила запах одеколона-дезодоранта «Хойтс».
– Смотри, мисс Нэш учует, – предупредила она.
Мейбел фыркнула.
– Она просила меня не душиться по единственной причине – сама хочет приударить за Раймондом Уолтерсом.
Раймонд был самым старшим и высоким мальчиком в средней школе округа Мейбен – семнадцать лет, шесть футов ростом. В этом году вторая группа явилась в школу с завивками и пудреницами, и мисс Нэш решила немедленно пресечь эту вольность.
– Младшие девочки, – сказала она во время одной из многочисленных бесед по душам, – смотрят на старших. Вы оказываете на них большое влияние – и в хорошем, и в дурном. Так что ведите себя как положено, договорились?
– Она мне ничего не сделает, – воинственно заявила Мейбел. – Тресну ее по башке тяпкой.
Девчонки захихикали.
– Лучше держись от нее сегодня подальше. Я видела, как она глотала эту известковую дрянь. Видать, снова желудком мается.
– Да пошла она… Эб, ты слыхала про Луизу Финли? Сегодня утром все в автобусе только о ней и говорили.
Голубые глазки Мейбел засверкали.
– Не-а, а кто это?
Мейбел ткнула розовым пальцем в направлении здания, где учились старшеклассники.
– В девятый класс ходит. Старшая сестра Милдред.
Эбби кивнула. Милдред Финли, пучеглазая четвероклассница из Мексии, оскандалилась в первый же день тем, что не знала, как смывают воду в туалете.
– Да? А что с ней?
– Ну… Эй, вы все, проснитесь! Слышали про Луизу Финли?
Ситцевые платья передвинулись ближе. Мейбел наклонилась к ним и сказала:
– У Луизы Финли будет ребенок, и я знаю, кто папочка.
Девочки завизжали. Мейбел получила желанную награду и замахала округлыми руками в ответ на множество «кто тебе сказал» и «откуда ты знаешь».
– Это еще не все, – продолжала она. – Луизу завтра отправляют в приют для незамужних матерей в Мобиле. Ее отец, разумеется, спустил шерифа на пацана Эддардов, который это учудил. Мистер Финли все узнал, когда Луиза рассказала об этом доктору Симмонсу, тот передал ему и моему папе, а я слышала, как папа рассказывал маме. Маму чуть кондрашка не хватила, это ж позор на весь христианский мир, говорит, этих Финли власти штата должны в порошок стереть, говорит, и все это вина мистера Финли – потому что он позволял своей девчонке шляться где попало, мистер Финли теперь людям в глаза не сможет смотреть, говорит. – Мейбел облизнула губы. – Я вам вот что скажу, – немного сбавив темп, произнесла она, – Милдред и Луизе Финли лучше больше не показываться в общине выходцев из Мексии. Они опозорили свой округ, вот что они сделали!
Эбби стало не по себе.
– Луизе примерно столько же лет, как и тебе, верно?
– Да. Кажись, всего на пару месяцев младше.
Когда Эбби впадала в замешательство, у нее округлялись глаза и она начинала тереть тыльную сторону ладони.
– Но у Луизы не может быть ребенка, Мейбел. Она даже замуж еще не вышла.
Подруга улыбнулась и, повернувшись к другим девочкам, сказала:
– Еще как может, глупышка.
И, глубоко вздохнув, тихо добавила:
– Слушай сюда, милочка, если тебе исполнилось двенадцать, ребенок может появиться у тебя в любое время. Черт, у меня даже в одиннадцать мог бы быть. Прижмется к тебе мужчина и… Эбби, у тебя что, еще не начались?
– Начались. В прошлом месяце.
– Ну, дык, тогда ты должна знать.
– О чем ты, Мейбел? Что я должна знать?
Потные пальцы Эбби скатали край платья в грязную трубочку. В животе что-то закрутилось, на плечи незаметно легла тупая тяжесть. Светлые косички Мейбел резко проступили на фоне неба, здание по соседству как будто немного шевельнулось.
– Ну хорошо, – сказали косички, – заруби себе на носу: если у тебя уже начались и к тебе прикоснулся мужчина, то у тебя как пить дать будет ребенок! – Мейбел шлепнула ладошкой по скамье.
Эбби страшно побледнела. Ее собственный голос откуда-то далеко, из здания старшей школы, произнес:
– То есть, если мальчик попросил потрогать?..
– Во-во. И ты согласилась – тогда у тебя будет ребенок, – торжествуя, кивнули косички. – Луиза Финли… Эй, что с тобой, Эб?
Она очнулась, ощутив мокрую тряпку на лице и дурной запах изо рта мисс Нэш на веках. Эбби почувствовала, как ее поднимают с земли.
– Можешь остаток дня провести дома, – объявила мисс Нэш. Звуковая дорожка снова включилась в голове Эбби. – Дойдешь домой без посторонней помощи?
– Да, мэм.
Эбби жила неподалеку от школы, буквально за углом.
– Маме скажи, что ты немного перегрелась на солнце. – Твердые фальшивые белые зубы мисс Нэш сверкнули в улыбке.
Уткнув руки в бока, миссис Хендерсон дождалась, когда Эбби поднимется по ступеням и войдет темный прохладный коридор.
– Опять подралась? – спросила она. – Мисс Нэш звонила и сказала, что отправила тебя домой и что ты сама все расскажешь.
Миссис Хендерсон подтолкнула дочь вглубь коридора.
– Я упала в обморок, мама.
Хмурые брови матери расправились.
– Ой, я сейчас чего-нибудь принесу. Иди приляг.
Эбби выплюнула в стакан почти весь молочно-белый раствор нашатыря, перевернулась на живот и лежала, ничего не говоря, пока миссис Хендерсон не вышла из комнаты.
Когда дверь со скрипом закрылась, Эбби опустила веки. Ее трясло под простыней, комок воздуха взбирался вверх по дыхательному горлу, и ей пришлось открыть рот, чтобы выпустить его наружу.
«Господи, – молилась она про себя, – сделай так, чтобы его не было! Я все сделаю, лишь бы его не было!» Тяжесть, лежавшая на плечах, постепенно перетекла в руки. Колени и бедра болели. «Прошу тебя, Господи, дай мне умереть. Я не хотела. Я не знала». О, Боже! Ее отправят в Мобил, и она никогда больше не увидит своих близких.
У них в городе когда-то жила девочка Эймсов. Эймсы уехали из округа Мейбен, и больше их никто не видел. Хендерсонов знает в округе каждая собака. Им пришлось бы уезжать аж в Барбур. Нет, там жил дядя Дик. Как они будут без нее? Эбби представила себе отца, идущего с работы домой, он озирается на улице в поисках Эбби, потому что она обычно выбегала ему навстречу, но видит лишь вывеску лавки Брентли. Отец входит в дом и снимает соломенную шляпу. «Мать», – зовет он. «Я на кухне, Джим», – отвечает та. Мистер Хендерсон гладит ее, мать плачет. Они вечер за вечером сидят в гостиной одни и гадают, каково там их дочери в Мобиле.
Эбби застонала и выпустила наружу еще один ком воздуха. В уме звенели все подслушанные ею грязные слова – кстати, что они на самом деле означают? Что-что… у нее будет ребенок – вот что. О, Господи, что скажут мама с папой?
А Эд Деннис? Ведь он не хотел, он не стал бы этого делать, если бы знал. До сегодняшнего дня она и не вспоминала о том, как Эд Деннис давным-давно обнимал ее с расстегнутыми штанами. Да нет, это было во вторник на прошлой неделе, после обеда. Они играли в кикбол[14] во дворе, устали и легли отдохнуть за гаражом.
– Эбби, – сказал Эд, – дашь мне посмотреть? Я хочу увидеть, что там у девочек.
Если о них узнают, шериф посадит Эда в камеру с крысами, и все из-за нее. Бедный Эд, он нормальный парень. Они знали друг друга с рождения. Однажды Эд располосовал ногу до середины, и Эбби принесла ему подарок, чтобы быстрее поправлялся. Она мысленно собрала в голове все, что знала о мальчике: отец – хозяин бензоколонки на окраине города, на руке не хватает двух пальцев; мать – назарянка[15]; две взрослые сестры…
Эбби резко перевернулась на спину и стала рассматривать дырки от сучков в синем деревянном потолке. «Сосчитай все трещины, – подумала она, – как в то время, когда болела скарлатиной. Сосчитай все трещины, они превратятся в дни, ребенок выйдет наружу, и тебя поймают». Миссис Ди Пиви, живущая напротив через улицу, побежит к миссис Беркетт сплетничать о позоре Хендерсонов, они будут пялиться на папу, идущего домой из конторы.
Ни с того ни с сего Эбби хихикнула и села на кровати. Она ногой откинула простыню и поднялась. Зачем унывать? Ребенок не появится по крайней мере еще неделю, а когда появится, она спрячет его под домом у основания трубы.
– Мам, мне уже лучше, – крикнула она. – Можно я встану?
– Нет, полежи еще, – ответила миссис Хендерсон из недр кухни.
Эбби снова легла. Напряжение постепенно выползло наружу через кончики пальцев, оставив ощущение усталости. Вскоре она уснула.
Однако уверенность длилась недолго. Разговоры со второй группой в школе подтвердили: если у кого-то рождался внебрачный ребенок, его мать отправляли в приют, а отца беременной лишали его дела. Он нигде не мог найти работу, потому что молва следовала за ним по пятам. Роды? Ой, ну ребенок, ясное дело, растет в животе у матери, а на свет появляется, когда она идет в туалет. И это очень больно. Кстати, ребенка может заделать любой мальчишка старше двенадцати лет.
Отец Эбби не мог взять в толк, что творится с дочерью, почему всего за неделю она стала такой хмурой и надутой. А если не слонялась без дела, то сидела за гаражом. Когда он звал ее, у Эбби был вид побитой собаки.
– Ох, знаешь, в чем дело, Джим? – сказала миссис Хендерсон. – У нее месячные недавно начались, она еще не привыкла.
– Ты же ей все объяснила? – Джим Хендерсон считал, что разбирается в женских делах, но он никогда не видел, чтобы кто-то реагировал так, как Эбби.
– Вроде бы объяснила…
Когда Эбби впервые услышала новость, она сначала не поверила, потом пришла в ужас. Мать усадила ее на кровать и сказала, что так будет каждый месяц. Эбби от испуга не решалась задавать много вопросов, а мать объясняла только то, о чем она спрашивала. Джим Хендерсон с усмешкой вспомнил, как дочь пришла к нему проверить полученную информацию. С трудом ему удалось убедить дочь, что это естественный процесс, что он происходит у всех девочек и что Эбби не обязательно прекращать игры в мяч – просто надо быть немного осторожнее.
– Вот ты наконец и выросла, – добавил он.
– Если так будет всегда, я не хочу быть взрослой! – крикнула Эбби и выбежала вон. В тот вечер перед ужином Джим Хендерсон обнаружил дочь скорчившейся у стенки за гаражом. Ее пришлось долго уговаривать вернуться в дом.
Вдобавок ко всему в школе все знали, почему она пропустила один день. Когда на переменке Эбби отказалась играть в таунбол, Эд Деннис ухмыльнулся и что-то шепнул Раймонду Уолтерсу. Раймонд рассмеялся и посмотрел на Эбби.
И вот она сидит изо дня в день в классе и вяло смотрит на оранжевые вырезки, приклеенные к школьной доске какой-то шестиклассницей, которой давно и след простыл. Юбка Эбби покрылась полосами грязи там, где она вытирала об нее руки – у нее постоянно потели ладони.
Она находила покой в чистилище между бодрствованием и сном, но стоило ей полностью проснуться, как ад возвращался и вновь зиял перед ней. Иногда в течение дня, на уроке истории или во время игры с мячом, Эбби удавалось отвлечься. Каждую субботу после обеда, превратившись в Хута Гибсона[16], она опять забывалась, но после того, как на экране исчезали последние кадры, ад снова был тут как тут.
Мейбел говорила, что за городом есть врач, который за пятьдесят долларов мог положить тебя на кухонный стол и разрезать живот, однако где взять такие деньжищи? Эбби вспомнила, что в воскресенье преподобный К У Тейтум упоминал в проповеди «продажных женщин» и закончил призывом: «Матери, предостерегайте своих дочерей! Дщери, слушайтесь своих мам!»
Каждое утро, просыпаясь, Эбби проверяла, не родился ли ребенок, и, молясь, мяла себе живот, чтобы он быстрее вышел. Она черпала во второй группе все новые сведения. Иногда они обнадеживали: у ждущей ребенка женщины распухает живот, и ее иногда мутит. Живот Эбби был настолько плоским, что кости таза торчали наружу. Иногда немело под ребрами, но в остальном она чувствовала себя нормально. Некоторым ребенка вырезали из живота в больнице; впрочем, такое было по карману только богатым. Ребенок созревает девять или десять месяцев, или даже год – эта новость радовала больше всего. По крайней мере, у Эбби в запасе оставалось еще много времени.
Насколько ей было известно, ни мать, ни отец ни о чем не подозревали. Эбби живо вообразила ужас на лице отца после ее признания – чего доброго запрет ее в гараже и уморит голодом, а шерифу скажет, что она потерялась и ее нашли только через три дня уже мертвой. Или задушит подушкой. Нет, он не такой. Он просто отправит ее куда-нибудь подальше.
– Папа, – спросила Эбби однажды вечером, когда пришла за пятицентовой монеткой на мороженое, – как это называется, когда убивают ребенка?
Она бросила взгляд на свод законов штата Алабама на полке кабинета.
– Так и называется – убийство.
Джим Хендерсон отложил газету и уставился на дочь.
– За это сажают в тюрьму, верно?
– Разумеется. А могут и на электрический стул посадить. – Между густыми черными бровями отца пролегла складка. – Убить ребенка, Эбби, – то же самое, что убить взрослого.
– Да, папа. Просто я тут кое о чем подумала…
– Сдается мне, что ты последнее время думаешь о странных вещах, – сказал отец, решив, что пора, пожалуй, выяснить, в чем дело. – Что с тобой происходит? Ты хандришь уже несколько недель. Не ешь, стала похожа на огородное пугало, грубишь матери, совсем от рук отбилась. Смотри у меня, а то взгрею ремешком по попе.
Он зашуршал газетой. Уродится же такое чадо.
– Да, папа. – Эбби потупилась.
– Ладно, иди побегай. Я занят.
* * *
Эбби пересекла небольшую зеленую площадь перед кабинетом доктора Симмонса. Остановившись на пороге, она тряхнула дверь с проволочной сеткой.
– Эй, дядя Чарли!
Доктор Симмонс обернулся.
– Ты вовремя пришла. Присмотри за кабинетом, Эбби. У меня и мисс Меттс вызов на дом.
Эбби почесала нос пальцем.
– Надолго?
– Не знаю. Если не вернемся к пяти, просто захлопни дверь.
Доктор Симмонс порылся в кармане, нашел четвертак и громко шлепнул им о стол.
– Пока. Только без баловства.
Когда доктор Симмонс и медсестра сели в машину, Эбби соскочила с плетеного кресла. Она любила исследовать выдвижные ящики с белым перевязочным материалом и трогать сверкающие инструменты и трубки в стеклянном шкафу, однако на этот раз она вытащила оправленный в красную кожу том под названием «Женские болезни» и начала листать страницы. Перед глазами замелькали картинки женщин со вздутыми животами, каких-то штук, похожих на щипцы для льда, длинных тонких ножей и окровавленных ран. Эбби бросила книгу, подбежала к черному входу и свесила голову над перилами лестницы. Вытерев рот, она бегом вернулась домой и просидела за гаражом до наступления темноты.
Идея пришла Эбби в голову однажды после обеда, когда мистер Хендерсон послал ее за льдом. Таща за собой тележку, она взглянула на городской резервуар для воды, самое высокое сооружение в округе Мейбен. Эбби на минуту сдвинула брови, потом пощупала живот. Подружки говорили, что сердцебиение ребенка можно заметить на ощупь. Под пальцами стучал ее собственный пульс – отрицать бесполезно, вот он, ребенок. От него невозможно избавиться. Эбби столько раз лупила себя по животу, а дитя отказывалось выходить наружу, пока окончательно не созреет. Мейбел сказала: если начнет выходить, сразу заметишь. Но никакого ребенка не будет, если…
Эбби внимательно рассмотрела бак для воды, серебристо-розовый в лучах послеобеденного солнца, с надписью на боку «Водоканал округа Мейбен». Бак покачивался. Эбби подвела тележку к основанию сооружения и встала на нижнюю перекладину лестницы. Хватаясь за тонкие стальные боковины, она начала быстро подниматься. Если делать это медленно, на подошвах останутся алые рубцы – перекладины раскалились на солнце. На полпути Эбби посмотрела вниз – земля шевелилась, потом глянула вверх – бак все еще покачивался. Закрыв глаза, она продолжала подъем, пока не уткнулась головой в ограждение платформы.
Весь город был виден отсюда как на ладони. Белый купол здания суда возвышался над унылыми дубами, толь на крыше дядиной приемной покоробился и потрескался от жары, площадь толпой обступали крытые железом лавки. Слева виднелся ее дом, на песчаном дворе росли мелии, рядом со старым гаражом примостилась детская беседка. Эбби показалось, что она увидела на улице мистера Бена Уоттса, но точно сказать было трудно.
«Мейбел говорила, что перед родами живот должен болеть, – вспомнила Эбби. – Когда заболит, можно сюда вернуться. Обо мне, конечно, будут горевать, но в Мобил я ни за что не поеду». Она хихикнула. От навернувшихся слез площадь приняла чудаческий вид, стала расплываться. Эбби вытерла глаза. Летящий на полной скорости жук врезался ей в щеку. «Черт!» – воскликнула она и вытерла зеленую слизь рукавом.
На ее похоронах в методистской церкви будет полно народу – Хендерсонов знал весь город. Хоры, орган и мисс Еву Килпатрик прикроют от глаз прихожан листьями смилакса, а мистер К У Тейтум будет читать проповедь низким голосом с подвыванием. Родные молча пройдут мимо открытого гроба, чтобы взглянуть на нее в последний раз. По кивку отца крышку закроют. Двоюродные братья вынесут ее из церкви, почетный эскорт возьмет венки, прихожане встанут и по одному разойдутся, но навсегда запомнят:
Эбби Кэтрин Хендерсон
Род.1926 – ум. 1938
Иисус любил ее
Когда наступает смерть? Когда ты еще падаешь или когда врезаешься в землю?
Наверняка когда врезаешься в землю. Желто-зеленая короткая трава внизу выглядела мягкой, как расстеленное на земле лоскутное одеяло. Странно: трава всегда расходится кругами от песчаных участков.
Когда Эбби решила спуститься, небо уже начало темнеть. Слышны были только ее тяжелое дыхание да стук голых подошв о перекладины лестницы. Спустившись, она попрыгала по очереди на каждой ноге, чтобы ступни и ноги привыкли к земле.
По дороге домой Эбби улыбалась. Когда ребенок начнет выходить наружу, она, как заверила Мейбел, это заметит и у нее будет время.
Эбби подняла несколько плоских голышей и запустила один из них с рикошетом по дороге. Заметив коричневую собаку, она бросила в нее другим камнем. Пес взвизгнул, девочка засмеялась, но тут же тяжело вздохнула. По крайней мере, во время падения ни о чем больше не надо будет думать.
Бинокль
Мой брат был старше меня на шесть лет – стройный мальчишка с каштановыми волосами, которые он начал приглаживать, смочив пальцы, только когда ему исполнилось пятнадцать. Каждый вечер, сидя за обеденным столом в гостиной, я завидовала ему черной завистью, слушая, как он пересказывает школьные события за прошедший день, никогда не забывая упомянуть двух учительниц: мисс Бизи и мисс Максвелл.
Ни одну из них я не встречала лично. Мисс Бизи жила на Горке, а мисс Максвелл с матерью – в алабамской Мексии. Обе приезжали в школу каждое утро на автобусе. От Мейбена, где находились окружные власти и начальная школа, Мексию и Горку отделяло около десяти миль.
Я почти год наблюдала за ними каждый будний день через щель в заборе на заднем дворе. Наш дом был расположен за углом от школы – достаточно близко, чтобы слышать звонки на уроки, перемены и обеденный перерыв. Я смотрела в промежутки между досками забора на красные, коричневые и желтые фигурки детей, игравших во время перемен и в полдень на спекшейся глиняной поверхности школьного двора. Иногда из дверей одновременно появлялись два темных женских силуэта и расхаживали по бетонному тротуару перед зданием школы. Женщины, очевидно, присматривали за детьми; временами то одна, то вторая поднимали руку, и ребенок, отделившись от группы, подбегал к ним. Они проводили вместе некоторое время, после чего ребенок возвращался к игре.
На Рождество я запросила и получила в подарок от взрослой сестры, которая жила в Бирмингеме, игрушечный бинокль. Биноклю хватало мощности, чтобы приблизить лица на школьном дворе, и я почти все время сидела, нацелив линзы на дверь школы в ожидании, когда в окулярах, слившихся перед глазами в один яркий круг света, появятся мисс Бизи и мисс Максвелл. Мой брат Эдвин сказал, что мисс Максвелл преподает первоклашкам и будет моей училкой, когда я пойду в школу, но мисс Бизи я увижу только после перехода в пятый класс. В прошлом году мисс Бизи преподавала в классе Эдвина.
– Есть кое-что поинтересней, Доди, – сказал он. – Подожди, пока не перейдешь в седьмой. Там будет свой классный руководитель, но занятия будут проходить в разных помещениях.
В классе мисс Максвелл мне предстояло провести долгий неторопливый год, что скрашивало ожидание встречи с мисс Бизи. Однажды, наблюдая в бинокль, я увидела, как мисс Максвелл посмотрела по сторонам и достала из черной сумочки компактную пудру и золотистую трубочку. Похоже, это была губная помада «Тэнджи». Точно такую я нашла в старой коробке, оставленной моей сестрой в ящике комода, стоявшего в гостиной. Мисс Максвелл поднесла пудреницу к лицу и подвела помадой губы, после чего крепко их сжала. Губы стали пухлыми и розовыми.
Мисс Бизи втыкала в каштановые волосы, уложенные в высокую прическу, два желтых карандаша. Брат объяснил, что карандаши не дают прическе рассыпаться.
– Как-то раз она забылась, вытащила один карандаш, и все волосы упали вниз, – сказал он.
Мисс Бизи была худа, и платье болталось на ней, как на вешалке. Мисс Максвелл казалась меньше ростом, но если бы мисс Бизи вместо высокой прически носила челку, то они были бы примерно одинаковой высоты.
До того, как сестра подарила мне бинокль, мисс Бизи и мисс Максвелл были для меня не более чем двумя темными фигурами, вместе выходящими по утрам из автобуса, медленно расхаживающими по тротуару, иногда по одиночке, иногда парой, или бегавшими в уборную во дворе. Мисс Максвелл ходила туда каждое утро в десять часов, чтобы покурить, – я видела синие струйки дыма, поднимавшиеся кверху из вентилятора туалета. Мисс Бизи выжидала до полудня. Кроме меня, вероятно, ни одна живая душа в городе не знала, что мисс Максвелл курит, но я про себя поклялась, что не выдам ее тайну, она могла рассчитывать на мое умение хранить секреты. Может быть, когда я пойду в школу, она разрешит мне остаться после уроков и вытереть школьную доску, как заставляла делать моего брата, когда он был в ее классе. И тогда достанет сигарету и, подмигнув, скажет:
– Могу поспорить, ты не знала, что я курю. Мы здесь одни, только ты и я, так что пусть это останется между нами.
Закончилось длинное лето, наступило 17 сентября 1932 года, и я достигла школьного возраста. Мисс Максвелл не придется называть свое имя, я первая подойду и скажу, что я ее уже знаю. Расскажу, что раньше видела ее на школьном дворе и что мой брат считал ее любимой учительницей, хотя это, конечно, наглое вранье.
Моя мать решила, что даже в первый день я в состоянии дойти до школы без сопровождения. Она дала мне с собой два больших мандарина из запаса в запирающемся шкафу, справку о прививках и пять центов на молоко.
В классной комнате для первоклашек стояли четыре ряда красно-коричневых парт, железная печь-камин Франклина и две школьные доски с мутными разводами от тряпок. К пяти окнам, расположенным на одной стороне класса, были прилеплены вырезанные оранжевые картинки ведьм и тыкв. Вырезки и оконное стекло пересекали полоски засохшего клейстера. Под окнами тянулась длинная полка, набитая тонкими потрепанными синими книжицами. Перед черной доской стоял большой прямоугольный стол, а за ним восседала худая женщина с широким мясистым носом и черными, но уже седеющими волосами. Кожа на ее скулах была оранжевого цвета – почти под стать вырезкам на окнах. Похоже, она меня знала, потому что подала знак, чтобы я подошла к столу. Я положила справку о прививках поверх стопки белых конвертов.
– Мы еще не начали, – сказала женщина. – Иди поиграй, пока не зазвенит звонок.
– Вы кто? – спросила я.
– Мисс Тернипсид,– представилась она и рассмеялась.– Ты услышишь за год много шуток насчет моего имени[17].
– А где мисс Максвелл? Разве не ей положено здесь быть?
– Нет. Мисс Максвелл вышла замуж. В этом году твоей учительницей буду я. У меня забавная фамилия, и я не обижусь, если она будет тебя смешить.
– Да, мэм. А мисс Бизи все еще здесь? Кажется, она преподает в пятом классе.
– Нет. Маргарет… я хотела сказать, мисс Бизи уехала в Ливингстон, в магистратуру. Ты не знала, что учителям тоже надо учиться?
Где-то в глубине коридора позвонили в колокольчик. Низкий гул голосов, раздававшийся со двора, рассыпался, когда дети вошли в класс, на отдельные фразы. Мои друзья Энн Хайнс, Сара Энн Макколл, Перси Даннем, Джон Хайбарт-младший и Рейфорд Смит бросились к партам у окна.
– Мне тоже займите место! – крикнула я.
Внутри парты было пусто, все покрывал слой пыли. Когда я потерла грубо оструганные сосновые доски, ладонь стала коричневой от грязи. Положив мандарины в парту, я посмотрела по сторонам. Городские дети сидели одной группой. Мне не удалось быстро захватить место, поэтому я сидела с краю, у прохода, по другую сторону которого все парты занимали странного вида девочки в линялых ситцевых платьях и мальчики в застегнутых на все пуговицы рубашках из саржи. Вихры намочены и зализаны, у девочек волосы заколоты толстыми черными заколками-«невидимками».
Прямо за мной сидела Эдди Мэй Оусли, девчонка с окраины города, которая пыталась прибиться к нашей компании; мы ее отшивали и переходили на шепот, когда она подходила близко. Эдди Мэй была на год старше всех нас и считалась бездарью. В 1932 году неудачникам не предоставляли особых привилегий и ставили их на один уровень с начинающими. Меня бесило, что она сидела у меня за спиной, однако ее опыт мог пригодиться.
Я улыбнулась соседке и сказала:
– Привет, Эдди Мэй!
Без видимой причины она хихикнула и засунула пальцы за воротник моего платья. Я взвизгнула от неожиданности. Мисс Тернипсид услышала.
– В чем дело? – спросила она.
– Ни в чем. Просто Эдди Мэй засунула мне за шиворот холодные пальцы, – ответила я.
Мисс Тернипсид нахмурилась.
– Эдди Мэй Оусли, – громко произнесла она. – Ступай в угол. Я не потерплю беспорядка в первый же день занятий!
– Но мисс… – попыталась объяснить я.
На меня не обратили внимания. Хорошо еще, что угол, в который поставили Эдди Мэй, находился у окна, а Сара Энн и Перси Даннем подтвердили, что я была не виновата.
Мисс Тернипсид постучала карандашом по столу, и в классе наступила нервная тишина.
– Сегодня у нас будет легкий день, – улыбнулась учительница. – Отсюда, – она указала на Энн Хайнс, – и до конца – первая группа. Остальная часть класса – вторая.
Весь класс таким образом был четко поделен на городских детей и тех, кто приезжал на автобусе.
Когда первую группу вызвали к доске, я нашла место рядом с Перси.
– К чему это фсе? – слегка шепелявя, спросил он.
– Не знаю, – громко ответила я.
– Тс-с-с! – Мисс Тернипсид приложила палец к губам. Она обошла шеренгу детей и каждому вручила свежий кусочек мела. Затем написала на доске большими округлыми буквами фамилию каждого ребенка. – А теперь обведите свои имена, – приказала она.
Я написала свою фамилию ниже и вернулась за парту. Увидев, что я сделала, мисс Тернипсид вызвала меня обратно. Она подвела меня к доске, по которой скрипели и елозили мелом другие ученики.
– Необязательно показывать всем остальным, какая ты умная. Я попросила обвести свою фамилию.
У меня вспотели ладони.
– Да, мэм, – ответила я. – Прошу прощения, я не хотела…
– Обводи! – бросила она.
Я взяла мел и нацелилась на последнюю часть своей фамилии.
– Не так! – резко остановила меня мисс Тернипсид и ткнула пальцем в начало буквы «Н». Палец, когда она его убрала, оставил на доске грязное черное пятно. – Отсюда начинай. Ты что, никогда раньше ничего не обводила?
– Не-а.
– Твоя мама не давала тебе обводить картинки в журналах?
– Не-а. Зато она разрешает мне рисовать.
Мисс Тернипсид строго посмотрела на меня.
– Кто научил тебя писать?
– Мама. Давно уже.
У мисс Тернипсид дернулось горло.
– Ты и читать умеешь?
– Да, мэм, я только не умею…
Учительница села за стол и достала из среднего ящика лист голубой бумаги.
– Передай матери, что так не положено. Ей не следует учить тебя чтению. Ты не должна уметь читать и писать в первый же день школы!
Она с раздражением посмотрела на лист бумаги, схватила авторучку и принялась что-то писать.
– Отдашь записку матери, когда вернешься домой, – распорядилась учительница, свернула листок пополам и протянула мне. – И не вздумай читать по дороге, – насмешливо добавила она.
Мисс Максвелл и мисс Бизи на ее месте поняли бы, что я не смогу удержаться от такого искушения.
Зубчатые ножницы
Когда дело было сделано, папа сказал, что виновата я, но я по сей день настаиваю: нет, у этой девочки было полное право подстригать волосы так, как она сама захочет. Да, стригла я, однако сделать это меня попросила Матрид. Откуда мне было знать, что я нарушаю Божий закон? В «Кодексе поведения методистско-епископальной церкви Юга» не сказано, что подстригать волосы грешно, и если мистер К У Тейтум утверждает с амвона обратное, то ошибается он, а не я.
Вы, наверное, заметили, что я не поставила точки после инициалов мистера Тейтума – К и У. Я и в этом не ошиблась. Когда мистер К У приехал в Хаттерс-Милл, штат Алабама, в высоком квадратном «бьюике» модели 1929 года с выводком из девяти детей, мистер Эд из редакции «Джорнал» напечатал в газете следующее объявление:
«Мы рады сообщить, что мистер и миссис К.У. Тейтум, а также их дети Ханниил, Иов, Авикум, Матрид, Иезавель, Мария, Эммануил и близнецы Осия и Осанна прибыли из методистской церкви в Дотане. В течение следующих четырех лет мистер Тейтум будет выступать с амвона методистской церкви в Хаттерс-Милл».
