Текст книги "Рассказы разных лет"

Автор книги: Хаджи-Мурат Мугуев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

XI

– Итак, товарищи, как вы уже знаете, силы наши были втрое слабее сил атамана, и тем не менее мы разгромили и уничтожили банду. Атаман Стецура и его штаб сидят в ЧК.

Гром аплодисментов прокатился по залу.

– Бойцы соперничали друг с другом в мужестве. Чоновцы и чекисты безостановочно атаковали врага. Нам сильно помогли – и это я должен отметить в первую очередь – наши товарищи чекисты: Бутягин, Федюков, Попова и красноармеец караульной роты товарищ Степан Грицай. При их помощи наш уезд очищен от кулацких банд, и мы можем возвратиться к мирному труду. Товарищи чекисты, прошу выйти вперед.

Аплодисменты прорезали тишину.

– Когда нам стало ясно, что небольшими вооруженными силами не уничтожить врага, мы разработали план, по которому в штаб банды должны были войти наши люди. Исполнить это опасное поручение взялись трое наших товарищей: Попова, Грицай и Федюков. Для того чтобы войти в полное доверие к врагу, товарищ Федюков через нашу агентуру связался со Стецурой и стал его снабжать сведениями, уже потерявшими для нас ценность. Товарищ Попова вошла в организацию бандитов и помогла «бежать из-под расстрела» Федюкову, после его «покушения» на Бутягина. Вот и все! А теперь, товарищи, я должен напомнить вам мои же слова, сказанные здесь. Я пообещал, что через неделю перед вами будет Федюков и вы сами станете судить его. Вот они, «подсудимые», перед вами…

Никогда стены здания, в котором происходило собрание, не слыхали более громкого и восторженного гула, чем тот, который покрыл последние слова Фролова.

И вдруг сквозь этот шум трогательно и просто прозвенел четкий, знакомый напев:

 
Вставай, проклятьем заклейменный…
 

Это, роняя счастливые слезы, пел старый рабочий, тот самый, который так недавно и так неловко спросил об изменнике Федюкове.

Шум смолк. Люди застыли. И через секунду весь зал, все собрание уверенно пело слова великого гимна:

 
Мы наш, мы новый мир построим…
 

Ласковое, совсем не сентябрьское солнце золотило головы певших людей.

СТАРЫЙ КАЗАК
Рассказ

I

Майор Павлов поднял голову и прислушался. Из кустов орешника донеслись взрывы безудержного хохота. Приглядевшись, майор увидел группу красноармейцев, среди которых стоял общий любимец полка, старый Родион Бабич, низовой, терский казак, год назад добровольно вступивший в армию. Казак, жестикулируя и приседая, что-то рассказывал под общий хохот слушателей.

«Веселый мужичишка! Опять свои балачки разводит», – подумал майор и не спеша направился к бойцам.

II

Казак Родион Бабич воевал с немцами уже в третий раз. Первый раз – на германском фронте в 1915 году, когда он, лихой урядник Кизлярско-Гребенского полка, в конной атаке под Тарнополем зарубил трех немцев, за что и получил Георгиевский крест. Бабич и посейчас носил на груди рядом с орденом Красного Знамени и медалью «За отвагу» черно-желтую ленточку.

– Кавалер ордена Георгия четвертой степени, – с гордостью говорил Бабич и добавлял: – Креста нема. Утерял еще в гражданскую войну.

Второй раз Бабичу пришлось схлестнуться с германом за Ростовом в 1918 году. «Тоже его добре порубали», – повествовал старик.

И наконец, в третий раз Родион Бабич пошел воевать в 1942 году, когда на его родной Кавказ пришел наглый и ненавистный германец.

– Казачьи земли топтать, и где это видано? – оттачивая пташку, бормотал старик, время от времени пробуя то на ногте, то на хворостинке остроту жала дедовского клинка. – У нас на Тереке двести лет как вороги землю не топтали. Прощай, мать! Живы будем – повидаемся, а в случае чего подавайся вместе с худобою через буруны напрямки к Кизляру. Там у свояка отсидишься, пока мы не возвратимся. – И, сурово глянув на плакавшую жену, Бабич неожиданно ласково сказал: – Ну-ну, ладно! Будет, Дарья!

Уже отъехав за плетень, он, привстав на стременах, по-хозяйски оглядел свою хату, баз, сад, огороды и самодовольно сказал:

– Ничего! Дом справный.

У плетня, вытирая слезы, стояла жена. С база вслед свекру глядела Марья, вдова его сына Никифора, убитого еще в самом начале войны. За подоткнутый подол Марьи держался ручонками трехлетний Степан, внучек Родиона.

– Да-а! Дом што надо! – еще раз повторил старик и, поворачивая коня в поле, крикнул: – Бабы! Слушайте накрепко меня. Ежели будете уходить к Кизляру, худобу беспременно всю с собой гоните, а дом палите со всех четырех концов. Нехай ничего не достанется германцу.

Спустя минуту его лохматая папаха мелькнула за домами, по улице взметнулась пыль, и копыта коня застучали по дороге.

Старому Бабичу не повезло. В первых же боях возле Прохладной ему осколком оторвало палец правой руки. Старик покряхтел, поморщился, приложил к ране порох, высыпанный из ружейного патрона, а когда это не помогло, залил рану настоем из красного перца, круто заваренного кипятком. Когда же и это испытанное средство старых кавказских казаков оказалось бессильным, Бабич отправился в медсанбат, где врачи, осмотрев руку, вылущили ему остаток раздробленного пальца и заставили пролежать в ППГ целых четыре недели. О том, как он жил это время, Родион Бабич не любил распространяться.

– Ел да пил, навроде дома отдыха. Так, никчемное времяпрепровождение…

Спустя месяц он снова очутился в полку, вместе с которым наступал на Кубань, брал Тихорецкую и гнал врага по замерзшим донским степям.

– Опять пришлось с немцами схлестнуться… возле Торговой, – называя по-старому город Сальск, рассказывал Бабич. – Шли мы эскадроном впереди, а я с разъездом в дозоре. Глядим, герман в степу блуждает, пушки с ним, пехота… Голов двести будет, а нас чего? Человек, ну, тридцать… Что делать? – думаю. – Пока я туда-сюда… донесение начальству представлю, немец сыпанет себе преспокойно до дому. Эх, – думаю, – гуляй казацкая душа, была не была – поквитаемся!.. «Шашки, – кричу, – к бою! В атаку – марш-марш!» Да коня своего наметом вперед кинул… Скачу, а сам думаю: «Вдруг ребята оробеют да за мной, старым дурнем, не поскачут?..» Только подумал, а обочь меня уже шашки свищут, казаки мои старика обгоняют – да «ур-ра!». Ку-уды тебе, пока я до немца доскакал да раза два кого бог дал благословил клинком по морде, мои ребята вдоль пехоты прогуливаются да кого шашкой, а кого просто нагайкой поздравляют. А солдаты оружие покидали, лапки вверх да орут! «Не бей, казак! Мы не немцы, мы румыны!» Что за черт! Гляжу, а они и верно румыны. Ну, конечно, забрали мы их, оглядели, так там середь румын голов сорок и немцев оказалось. Всю эту братию с пушками представили по начальству… Вот за румын этих мне гвардии генерал товарищ Кириченко, наших казачьих кровей человек, этот орден самолично на грудь навесил, – указывая на орден Красного Знамени, почтительно рассказывал Родион Иваныч.

Но старому вояке снова не повезло. В бою у Новочеркасска его сильно контузило в голову, и он был признан врачебной комиссией «негодным к несению военной службы и подлежащим демобилизации по статьям №…».

– Не может такого быть!.. – упрямо заявил лихой казак. – Ну, раненый я – это верно, ну, дюже контуженный в голову – тоже правильно… Так ведь стрелять по врагу еще сгожусь, опять же хоть за конями поглядеть или чем пособить молодежи… Оставьте при полку, не обижайте на старости лет! – взмолился Бабич.

В глазах и в голосе Родиона была такая мольба, такое отчаяние, что главный врач не выдержал и уже от себя добавил: «Годен для несения легкой работы в глубоком тылу».

– Чего мне в тылу делать? – снова обиделся казак. – Моя баба и сношка и без меня управляются с работой. Не для того я кавалер ордена святого Георгия и Красного советского Знамени, чтобы в такое время навоз в станице на огород таскать! Поддержите, товарищ полковник, старика! Мое от меня еще не ушло. Мое время впереди, – говорил старик командиру полка, попытавшемуся отослать его домой.

На следующий день Бабича назначили подносчиком пищи на передовую.

– Конечно, это не эскадрон водить в атаку, – рассуждал казак, – однако опять же на передовой братам-товарищам помогать. Это дело подходящее.

Прошло четыре месяца. Родион Бабич аккуратно, минута в минуту, появлялся на передовой, таща термоса с чаем, кашей и щами для своих «братков-товарищей».

Вскоре медаль «За отвагу» засверкала рядом с орденом Красного Знамени и георгиевской лентой.

Майор Павлов подошел к смеющимся красноармейцам. Под деревом, чуть в стороне, стоял высокий сутуловатый немец в очках и в коротком, с куцыми рукавами мундирчике. При виде офицера он поспешно одернул полы и, выпрямляясь, напряженно-ожидающе глянул на майора.

– Здорово, орлы! – сказал Павлов и, кивая на пленного, спросил: – Откуда гость? Твой, что ли, Бабич?

– Так точно, товарищ майор, – ответил казак.

– Велели довести до штаба? – оглядывая немца, продолжал Павлов.

– Никак нет, товарищ майор. Осмелюсь доложить, что этого фрица я самолично взял в плен возле самых позиций.

– Как самолично? – удивился Павлов.

– Так точно! Разрешите доложить?

Родион Иванович любил отвечать начальству по старинке. «Как еще со времен фельдмаршала Суворова полагалося», – пояснял он. И сейчас, разговаривая с майором, он щеголял перед всеми староказацкой выправкой и подтянутостью бывалого воина и крепкого строевика.

– Ну, докладывай, Родион Иваныч, – чуть улыбнувшись, разрешил майор.

– Так что, иду я утречком с позиций, куда завтрак ребятам носил. С фронту пушки палят. Ничего, не поймешь, откель кто бьет. Так как я уже значит, дело свое справил и назад иду пустой, я не спешу. Сел во ржи, покурил малость, слушаю, как на передовой бьются. А там, товарищ майор, жарко. Мины да снаряды рвутся, и до меня нет-нет, а осколок либо пуля долетает. Посидел я, только хотел встать, слышу, где-то говорят. Я прислушался. Верно! Балакают двое, да не по-нашему, а чисто по-немецкому…

– Да разве ты умеешь по-немецки? – улыбнулся майор.

– А как же! Я с ними уже три войны воюю. Ну, залег я в рожь, – продолжал Бабич, – да на пузе вперед пополз. Гляжу – немцы. Этот вот, – кивнул он на беспокойно глянувшего на него немца, – а с ним другой, помоложе. Сидят во ржи и промеж себя об чем-то толкуют. Я слушаю. И видать, сбились они с дороги, спорят да серчают… Лежу я минуты три да думаю: ну, а дальше чего? Оружия при мне никакого, хоть бы кинжал, и того нет. Одни термоса, а у них винты у обоих да парабель имеется. Как быть, чего тут сделаешь. Упустить со своей земли немцев сердце не позволяет. Выскочил я изо ржи да как зареву: «Бросай оружие, руки вверх, мать вашу так!» Этот немец как сидел, так и остался. Весь побелел, зашелся, только глазами луп-луп, аж очки вспотели, а второй фриц, тот посмелей оказался: хвать винтовку да в упор в меня – самое ухо пробил…

Тут только майор Павлов увидел, что левое ухо казака было окровавлено, опалено и покрыто черной пороховой копотью.

– …Я тут ему вежливо так говорю: «Ты что это, разбойник, делаешь, на людей бросаешься!» – да с размаху ка-ак вдарю ему термосом в зубы. Он на спину бряк, а тут и этот немец опамятовал да к своему ружью подбирается, а другой фриц малость очухался да опять в меня из винта целится. Что тут будешь делать с ними? Я поднял с земли камешек да как ахну его этим камешком по башке… Ну и успокоил…

– И большой камешек? – еле сдерживаясь от смеха, поинтересовался майор.

– Да не дюже штоб, а порядочный. А тут как увидел этот немец, что у того башка затрещала и юшка по морде пошла, вскинул руки «хэнде хох» да чего-то по-своему залопотал…

В эту минуту пленный немец неожиданно поднял руки кверху и с трудом, но, внятно выговаривая, сказал по-русски:

– Ми тотальни немец…

– Твое счастье, что вовремя сдался, а то я б показал тебе своим камешком тотальную войну, – под общий хохот закончил рассказ Родион Иваныч.

КАЗАЧЬЯ ЗАСАДА
Очерк

– …Вам известны обстановка и условия, в которых придется действовать? – спросил Доватор, не без удовольствия оглядывая стоявшего перед ним высокого стройного лейтенанта.

– Так точно, товарищ генерал! Командир полка объяснил задание и обстановку.

– Садитесь. Я повторю и уточню задание, – сказал Доватор, присаживаясь за простой деревенский дощатый стол. – Дорогобуж в руках немцев. Два батальона неизвестной нам пехотной части сегодня утром выступили из города и идут лесной дорогой через Анненково на село Скворцы. Вот они, эти села. – Доватор показывал на карте очерченные красным карандашом кружочки. – Ваша задача – не столько приостановить движение врага, сколько внести дезорганизацию и страх в его тылы… Понимаете?

– Так точно, товарищ генерал-майор, понимаю.

– Вы давно в комсомоле?

– С августа 1939 года, – ответил лейтенант.

– Командование вашего полка и помощник по комсомолу указали на вас. Не подкачайте, оправдайте доверие рекомендовавших вас людей. В разъезде будут молодые, энергичные люди, что облегчит вам задачу. Это, конечно, не означает, что пойдет только молодежь, будут и другие, но комсомольцы составят основное ядро вашего маленького отряда. Вы уже виделись с людьми, идущими в разъезд?

– Так точно, товарищ генерал. Лучших для такого задания и не надо. Только разрешите обратиться с просьбой…

– Обращайтесь.

– Разрешите взять в разъезд и нашего старика, «папашу», как мы называем его.

– Кто это? – спросил Доватор.

– Красноармеец Ефим Дудаков, старый конармеец, терский казак, участник мировой и гражданской войн.

– Переросток, немного задержался в комсомоле, – засмеялся генерал. – Ну что ж, согласен. Бывалый казак, старый конармеец не помешает, а только поможет молодежи. Еще есть ко мне вопросы? – поднимаясь с места, спросил Доватор.

– Никак нет, товарищ генерал, все ясно.

– В таком случае в 12.45 выступайте… Счастливого пути. – Генерал крепко пожал руку лейтенанта.

Казачий разъезд под командой лейтенанта Тускаева, двадцатилетнего офицера, осетина с Северного Кавказа, подошел к опушке. Казаки спешились и, отведя в овражек копей, установили в кустах пулеметы.

Лейтенант Тускаев с радистом Серегиным пробрались вперед, к самой дороге, и прислушались. Вдали нарастал и все приближался шум. Один из казаков, наблюдавший с дерева за дорогой, доложил:

– Немцы подходят… Густо идут. Сотен семь, а то и восемь будет. Идут как попало: кто по дороге, кто пахотой, кто полем. На шоссе видны броневики и обозы.

– Далеко отсюда? – спросил лейтенант.

– Километра два будет, – не отрывая глаз от бинокля, ответил казак.

Не прошло и двух минут, как лейтенант, связавшись по полевой рации с командиром полка, доложил ему, что со стороны Дорогобужа, свернув с шоссе на лесную дорогу Крупичаны – Скворцы, движется большая колонна гитлеровцев, идущих походным порядком без сторожевого охранения.

– Продолжайте наблюдение! К вам на помощь выходят эскадроны капитана Склярова. В случае необходимости, сообразуясь с обстановкой, вступите в бой, задержите противника до подхода эскадронов, хотя бы это угрожало вам разгромом, – приказал командир.

– Есть, задержать, – коротко ответил лейтенант.

В его разъезде было 36 боевых испытанных казаков. И хотя война началась всего три месяца назад, почти все бойцы были обстрелянными солдатами, уже дважды ходившими с Доватором в самую глубь немецких тылов. Лейтенант думал не больше полминуты:

– Коноводы – в овраг! Остальные – в цепь. Занять охранение, приготовиться к бою.

Затем он взобрался на дерево и стал внимательно вглядываться в даль.

По пыльной выжженной солнцем дороге двигался поток наступавших немцев. Легкая война, блицкриг, которая мерещилась им в эти месяцы, повлияла и на внешний вид немецких солдат. Колонна шла без равнения, не соблюдая интервалов между ротами. Запыленные, обливавшиеся по́том солдаты, в расстегнутых мундирах, с закинутыми набекрень и на затылки пилотками, шагали вдоль обочины дороги. Некоторые присаживались у канав, другие спешили через пахоту наперерез дороге. Было видно, что, находясь далеко от фронта, в своих тылах, фашисты не знали о появлении под Дорогобужем доваторской кавалерии.

– Спешат на Москву. Боятся опоздать, – тихо сказал наблюдатель, обращаясь к лейтенанту.

– Вот мы их сейчас и встретим гостинцем, – ответил лейтенант, слезая с дерева. – Без моей команды не стрелять! Подпустим поближе, а затем – бить в самую гущу.

Он прилег возле казаков и прижал к щеке ложе ручного пулемета.

Два эскадрона казаков под командой капитана Склярова вышли на рысях к расположению разъезда.

– Не опоздайте! Хоть я и надеюсь на лейтенанта Тускаева, но человек он молодой, горячий… как бы не зарвался. Спешите! – напутствуя уходящие эскадроны, сказал Доватор.

– Есть, не опоздать, товарищ генерал, – ответил капитан, и эскадроны лесной тропинкой, где шагом, где рысью, а где и в поводу, двинулись на помощь разъезду.

Немецкие солдаты уже проходили дорогу, когда из кустов, расположенных вдоль размытого грейдера, раздалась ружейно-пулеметная стрельба. Свинцовый ливень хватил прямо по густой, медленно передвигавшейся массе гитлеровцев и сразу же положил человек пятьдесят. Опешившие, растерявшиеся немцы бросились врассыпную. Некоторые попадали на землю, другие заметались по полю, третьи побежали обратно. Но часть солдат, остановленная офицерами, залегла и открыла огонь по леску. К ним постепенно присоединились и остальные солдаты. На опустевшей дороге развернулись броневики и, открыв сильный пулеметный огонь, стали медленно продвигаться вперед, стараясь сбить с опушки обстреливавших дорогу казаков.

Перестрелка росла, затягивалась. Опомнившиеся солдаты, поняв по силе огня, что русских немного, стали наступать перебежками и уступом, стремясь охватить фланги казаков.

– Усилить огонь, приготовить гранаты! Сержанту Казбекову выдвинуться с пулеметом за овражек! Будете оберегать наш левый фланг от охвата! – приказал лейтенант.

Вражеские пули все сильнее хлестали вокруг. В цепи уже были убитые: сержант Корнюхов и весельчак, любимец всего эскадрона комсомолец Степа Гладилин. За спиной лейтенанта все сильнее и чаще слышались стоны раненых. Перебитые пулями ветки падали возле казаков. По пыльной, потрескавшейся земле, шипя и посвистывая, скользили пули.

– Товарищ лейтенант, командование приказывает держаться во что бы то ни стало и не сдавать немцам большака. Эскадроны уже вышли на помощь, – услышал Тускаев голос высунувшегося из овражка радиста.

– Передай командиру, ляжем все, но немцам дорогу не уступим. Скажи генералу, здесь не простая, а комсомольская застава! – не переставая стрелять, ответил лейтенант.

Немецкий огонь усилился. Четыре броневика, развернувшись в цепочку, подходили к леску. Убедившись в том, что здесь нет ни артиллерии, ни минометов, они нагло и безнаказанно двигались вперед.

– Вре-ешь! Доваторцев не испугаешь! – оставляя на секунду раскалившийся пулемет, прошептал лейтенант и, зажав в руке связку гранат, пополз между кустов навстречу въезжавшему в лес переднему броневику.

Позади лейтенанта ползли ответственный секретарь полковой комсомольской организации Карпенко и Ефим Дудаков, тот самый пожилой казак, «папаша», участник первой мировой войны, о котором докладывал Доватору лейтенант. Старик только недавно вернулся в строй после ранения и был первым кавалером медали «За отвагу», получившим это отличие из рук Доватора.

Вот уже совсем близко от лейтенанта передний броневик: на его башне нарисован черно-желтый крест и намалевана пасть разъяренного волка.

Вот уже рядом эта разъяренная волчья пасть. Через голову притаившегося лейтенанта летят немецкие пули.

– Пора! – Он размахнулся, и связка гранат полетела под моторную часть броневика.

Взрыв – и огонь опалил кусты. Пулемет в башне замолк. Броневик дернулся, остановился и стал медленно крениться набок. Лейтенант видел, как волчью пасть окутало дымком, затем из люка и из смотровых щелей вырвалось пламя, и броневик потонул в дыму.

Дудаков подполз вплотную к второй машине, чуть приподнялся на локте и, развернувшись, с силой швырнул вперед бутылку с горючей смесью. Второй броневик загорелся так внезапно и так неожиданно легко, словно это была спичечная коробка. Шедшие за ним немцы разбежались по сторонам и залегли, но и сам казак остался лежать возле подожженной им машины. Лейтенант видел, как дернулось в предсмертной судороге его тело, прошитое пулеметной очередью с броневика.

– Товарищ лейтенант, обходят… с левого фланга обходят… автоматчики обошли… – подползая к лейтенанту, доложил связной. – Сержант Казбеков говорит, невмоготу держаться…

– Пусть держатся!!! Скажи, что посылаю пять автоматчиков на помощь. Сейчас сам буду.

Связной утвердительно кивнул и скрылся в кустах.

– Товарищ Карпенко! – обращаясь к ответственному секретарю, сказал лейтенант. – Наскреби у коноводов пятерых и скорей на помощь к Казбекову, только быстро!..

– Есть, быстро, товарищ лейтенант! – ответил Карпенко, и Тускаев услышал шорох отползавшего товарища.

Огонь немцев был так силен, что ползти дальше стало невозможно. В бой со стороны врага был втянут, по-видимому, целый батальон. Пули рвали землю вокруг лейтенанта. Но добраться до изнемогавшего в неравной борьбе Казбекова все-таки надо, и лейтенант, вжимаясь в землю, пополз дальше. Вот ложбинка, мертвое пространство. Только бы добраться до него, дальше будет легче… Пущенная низко пулеметная очередь, обдавая пылью и землей лицо лейтенанта, просвистела мимо. Срезанная ею ветка упала возле самых глаз. Еще одно, другое движение – и он в безопасности…

Тяжелая тупая боль внезапно охватывает плечо, немеют пальцы, кисть руки наливается свинцом, перестает слушаться.

– Бей, бей их, гадов! Кроши! – кричит кто-то рядом. Лейтенант с трудом приподнимает голову и видит, как Карпенко, уже не таясь, бьет длинной очередью из автомата по суматошно задвигавшейся вражеской цепи.

– Ур-ра! – слышит Тускаев могучий боевой клич. Лейтенант через силу заставляет себя подняться на колено. Теплая кровь заливает его онемевшее плечо и медленно стекает на гимнастерку. Но сейчас ничто – ни боль, ни кровь – не может заслонить ликующее, радостное возбуждение Тускаева.

По полю, вдоль опушки, по дороге скачут, размахивая шашками, развернувшиеся в лаву всадники.

– Ур-ра-а! – несется и слева.

Из-за деревьев вылетает второй эскадрон.

В распущенных, развевающихся бурках, косматых папахах, синих и красных башлыках, казаки носятся среди бегущих, объятых паникой гитлеровцев.

– Козакен, козакен! Шварц бурке! – слышатся их вопли.

А впереди конников, на сером статном коне, в серой папахе скачет сам Доватор, и, радостный, не веря своим глазам, лейтенант видит, как сверкает над головами бегущих врагов клинок генерала. Молниями взлетают шашки… Слышны стоны и крики мечущихся, перепуганных солдат.

– Руби людоедов! – закричал лейтенант. Он нечеловеческим напряжением воли поднялся на ноги, затем, шатаясь, медленно пошел вперед.

В его левой, здоровой руке зажат пистолет. Карпенко, идя слева, постреливает на ходу в разбегающихся немцев, одновременно помогает своему лейтенанту продвигаться вперед.

Бой, так внезапно начавшийся конной атакой, так же мгновенно стих. Больше половины вражеской колонны разбежалось. Побросав на дороге свои обозы, они отошли обратно к Дорогобужу. Лейтенант видел, как скакавшие по полю казаки поворачивали назад и гнали к опушке группы бросивших оружие, сдающихся врагов. У дороги стоял Доватор, опрашивавший захваченных в плен. Возле него – переводчик капитан Скляров.

Лейтенант неверными шагами подошел к генералу и, стараясь по-уставному вытянуться во фронт, доложил ему:

– Приказ выполнен, товарищ генерал-майор! Немцы задержаны на большаке…

– Молодец, лейтенант! Герой! Спасибо тебе, русское казачье спасибо.

– Товарищ генерал, – осмелев, перебил Доватора Тускаев, – если я герой, то кто же вы? Разве можно генералу скакать впереди лавы?..

И генерал ответил, смеясь:

– Но ты забыл, что я тоже был комсомольцем, и даже довольно долго, целых четыре года! – и крепко пожал руку лейтенанту, к которому уже подошел полковой врач.