Текст книги "Госпожа Бовари (с иллюстрациями)"

Автор книги: Гюстав Флобер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)

Наконец 19 сентября 1851 года Флобер садится за свой роман. Начинается мучительный труд, поглотивший все силы писателя и отнявший у него четыре с половиною года. Все это время Флобер живет в Круассе, с матерью и малолетней сиротой-племянницей. Один раз он позволяет себе двухнедельную отлучку к морю. Изредка ездит в Мант, где на полпути между Руаном и Парижем встречается с Луизой Коле; еще реже приезжает к ней в Париж; однако и эти редкие свидания часто откладываются – всегда по инициативе Флобера, не желающего отрываться от письменного стола. В конце концов это приводит к разрыву. Но написанные за три предшествующих года письма к Луизе Коле позволяют как нельзя лучше почувствовать напряжение и упорство, с какими работал писатель.

«Вчера вечером начал писать роман. Я предвижу теперь стилистические трудности, которые приводят меня в ужас. Не так-то легко дается простота» (20 сентября 1851 г.). «Мой роман туго подвигается вперед. Как будто временами я вот-вот поймаю стиль, фраза так и вертится на языке, но пока ничего еще не выходит. Каким тяжелым веслом кажется перо… Я написал целую страницу, набросал еще три и надеюсь недельки через две войти в колею» (конец октября 1851 г.). «Моя книга с трудом продвигается вперед. Порчу огромное количество бумаги. Сколько помарок! Фраза так медлит! Что за дьявольский стиль! Будь они прокляты, простые сюжеты! Если бы вы знали, как я мучаюсь, вы бы пожалели меня. Взял на себя обузу по меньшей мере на год» (начало ноября 1851 г.). «Я потому не ответил раньше на твое жалобное и унылое письмо, что переживал настоящую рабочую горячку. Третьего дня лег спать в пять часов утра, вчера – в три. С прошлого понедельника, отложив остальные дела, я всю неделю просидел над своей „Бовари“ – стало досадно, что работа не двигается. Дошел уже до бала и в понедельник начну о нем писать; теперь, надеюсь, дело наладится. С тех пор как мы с тобой в последний раз виделись, я написал ровно двадцать пять страниц (двадцать пять страниц в шесть недель). Нелегко они дались мне; завтра прочту их Буйле. Самому же мне трудно сейчас в них разобраться – слишком много я над ними трудился, изменял их, вертел в руках, переписывал. Мне все же кажется, что они сделаны неплохо… Жизнь веду я суровую, безрадостную… Я люблю свою работу яростной и извращенной любовью, как аскет – власяницу, царапающую ему тело. По временам, когда я чувствую себя опустошенным, когда выражение не дается мне, когда, исписав длинный ряд страниц, я убеждаюсь, что не создал ни единой фразы, я бросаюсь на диван, лежу отупелый и погружаюсь в тоску. Я ненавижу себя, я обвиняю себя в безумном честолюбии, которое заставляет меня гнаться за химерой. А через четверть часа все изменилось, сердце бьется от счастья. В прошлую среду мне пришлось встать и пойти за носовым платком – у меня по лицу текли слезы. Я сам умилился над тем, что писал; я испытал сладостное волнение и от своей идеи и от фразы, передавшей эту идею, и от удовлетворения, что нашел самую фразу» (24 апреля 1852 г.). «„Бовари“ – невероятный фокус, осознать который могу лишь я один; сюжет, персонажи, действие – все выходит за пределы моего „я“. Вот почему это будет большим шагом вперед. Создавая эту книгу, я подобен человеку, который играет на рояле, имея на каждом суставе по свинцовому ядру. Но когда я буду хорошо знать, как ставить пальцы, то если мне попадется под руку вещь по вкусу, я смогу играть ее засучив рукава» (27 июля 1852 г.). «Да, книга – машина сложная, и соорудить ее нелегко. То, что я пишу теперь, необходимо облечь в глубоко литературную форму, иначе получится Поль де Кок» (13 сентября 1852 г.). «Как надоела мне „Бовари“! Но понемногу я все же начинаю в ней разбираться. Ничего не давалось мне с таким трудом, как теперешняя моя работа, как обыденный диалог; а сцена в гостинице потребует месяца три. Бывают минуты, когда я готов плакать от бессилия… Я набросаю всю сцену широкими штрихами, стремительно и последовательно; путем повторной работы я, быть может, добьюсь сжатости. Сама по себе фраза для меня чрезвычайно трудна, мне надо стилистически передать разговор людей предельно пошлых, а вежливость разговорного языка в значительной степени лишает ее выразительности!» (19 сентября 1852 г.). «Я думаю, что „Бовари“ пойдет, но меня стесняют метафоры, которые решительно преобладают во мне. Сравнения пожирают меня, точно вши; я только и делаю, что давлю их, фразы так и кишат ими» (27 декабря 1852 г.). «Вот уже три дня, как я валяюсь по всем диванам в самых разнообразных позах, придумывая, что писать! Бывают жестокие минуты, когда нить обрывается и кажется, будто вся катушка размоталась. Нынче вечером начал все же понемногу разбираться, но времени ушло немало! Как медленно я подвигаюсь! Поймут ли когда-нибудь, сколько сложных комбинаций потребовала от меня эта простая книга? Какой же механизм заключает в себе эта простота, и как много нужно уловок, чтобы быть правдивым! Знаешь ли, дорогая Муза, сколько я написал страниц после нового года? Тридцать девять» (6 апреля 1853 г.). «Мне кажется, что в этой книге будет один большой дефект, а именно – недостаточно пропорциональное распределение материала. Я написал уже двести шестьдесят страниц, но содержанием их является только подготовка к действию, более или менее замаскированные обрисовки характеров (правда, они идут в порядке постепенности), пейзажей, местности. В заключительной части – описание смерти моей бабенки, похороны и печаль мужа – у меня будет по меньшей мере шестьдесят страниц. Таким образом, на основное действие останется сто двадцать – сто шестьдесят страниц, не больше. Разве это не крупный недостаток?» (25–26 июня 1853 г.). «Еще больше, чем ты, хотел бы я покончить со своей книгой. Два года работаю я над ней. А ведь два года – это немало! И все время имеешь дело с теми же персонажами и барахтаешься в той же зловонной среде. Удручает меня не слово и не композиция, а самый предмет; в нем нет ничего возбуждающего. Когда я подхожу к какой-нибудь ситуации, меня заранее охватывает отвращение от ее пошлости… К концу будущей недели надеюсь дойти до середины сельскохозяйственной выставки. Должно получиться либо отвратительно, либо очень хорошо… Третий раз уже Буйле заставляет меня переделывать один абзац (а он все не удается)» (21–22 сентября 1853 г.). «С двух часов дня (за исключением двадцати пяти минут на обед) я пишу „Бовари“. Описываю прогулку верхом, сейчас я в самом разгаре, дошел до середины; пот льет градом, в горле ком. Я провел один из тех редких дней в моей жизни, когда с начала до конца живешь иллюзией. Давеча, в 6 часов, в тот момент, когда я писал слова „нервный припадок“, я был так возбужден, так горланил и так глубоко чувствовал то, что переживает моя бабенка, что даже испугался, как бы со мной самим не случился нервный припадок; чтобы успокоиться, я встал из-за стола и открыл окно. У меня кружилась голова… За последнюю неделю работа моя подвигается очень быстро. Хоть бы это продлилось! Моя медлительность утомила меня, но я боюсь пробуждения, разочарований, необходимости вновь переписывать целые страницы! Все равно, хорошо ли, плохо ли, так чудесно – писать, не быть самим собой, а вращаться среди всех тех образов, которые создаешь. Сегодня, например, я был одновременно мужчиной и женщиной, любовником и любовницей и катался верхом в лесу осенним днем среди пожелтевших листьев; я был и лошадьми, и листьями, и ветром, и словами, которые произносили влюбленные, и румяным солнцем, от которого жмурились их полные любви глаза» (23 декабря 1853 г.). «Только что переписал начисто все, что сделал с нового года, вернее, с середины февраля, так как, возвратившись из Парижа, я все сжег; это составляет тринадцать страниц, не больше и не меньше; тринадцать страниц за семь недель. Короче говоря, они сделаны, и, как мне кажется, настолько хорошо, насколько это возможно для меня…» (7 апреля 1854 г.).

Как же протекала эта столь мучительная для Флобера работа? Из каких этапов складывался сам процесс писания романа? Вещественный результат писательского труда – шесть томов переплетенных рукописей, хранящихся в Руанской библиотеке, привлек пристальное внимание историков литературы, ставивших перед собой эти вопросы. Наиболее исчерпывающий ответ на них дан в работе бельгийской исследовательницы Клодины Гото-Мерш «Становление „Госпожи Бовари“» (Париж, 1966), из которой мы черпали и продолжаем черпать многие наши сведения. По приводимым ею данным, в шести томах содержится три тысячи шестьсот страниц черновиков, между тем как авторская рукопись романа имеет менее пятисот страниц. При этом листы черновиков очень велики по формату. Но еще больше листы, которые Флобер использовал для сценариев, где разрабатывались отдельные куски романа, а число сценариев превышает полсотни. Эти сценарии писались вперемежку с черновиками, всякий раз, когда творческое воображение изменяло писателю. Тогда он начинал то кратко намечать большой раздел будущего повествования, то придумывать подробности небольшого эпизода, то группировать детали, касающиеся какого-либо персонажа (так, один из сценариев целиком посвящен Оме, в другом суммированы все денежные операции Лере). Особенно тщательно подготовлены неоднократно переписывавшиеся сценарии тех мест, которые Флобер считал ключевыми.

Достаточно подготовив тот или иной эпизод, Флобер приступал к писанию. Вот что выяснила, анализируя рукописи, К. Гото-Мерш: «После первого наброска, часто бесформенного, он сочиняет страницу, несколько раз переписывая ее; потом продвигается на шаг в редактировании. Отредактировав несколько страниц в один присест, возвращается назад и переделывает весь кусок, зачастую начав с конца и мало-помалу добираясь до начала. Иногда ему случается на время бросить неоконченную страницу, чтобы потом приняться за нее снова; бывает, что он работает сразу над несколькими кусками романа…»

Среди черновых рукописей можно выделить как бы первые чистовики. «Когда значительная часть повествования кажется Флоберу готовой, он переписывает ее. Эти в последний раз переписанные набело листы и составляют, стопка за стопкой, авторскую рукопись „Госпожи Бовари“, которую писатель отдает переписчику… Писатель не ограничивается тем, что пересматривает абзац или фразу, которые его покамест не удовлетворяют; он методически перерабатывает несколько раз весь свой труд… Он чувствует, что его совесть чиста, только когда пачкает бумагу, без устали меняя „но“ на „однако“ и „однако“ на „но“, ставя „аптекарь“ вместо „фармацевт“ и потом снова „фармацевт“ вместо „аптекарь“».

Так продвигает Флобер свой роман и вырабатывает стиль, в котором видит основную его ценность. В ходе работы меняются некоторые сюжетные ситуации: уменьшается роль матери Шарля, зато вырастает роль Оме; в корне меняется сцена соблазнения Эммы Леоном, которая должна была, по первоначальному замыслу, происходить в гостиной дома Бовари. Параллельно с этим, особенно перед перепиской набело, производятся сокращения: иногда исчезают целые сцены, например, сцена прогулки Эммы в саду замка праздничной ночью; выбрасывается все чересчур характерное, бьющее в глаза, отдающее гротеском: изгоняются нормандские диалектизмы из речи персонажей, «вульгарные» детали, грубые речения. Но с особым тщанием устраняются все размышления автора, его мнения или разъяснения; Флобер верен своему девизу: «Автор в своем произведении должен, подобно богу во вселенной, присутствовать везде, но нигде не быть видимым» (письмо Луизе Коле от 9 декабря 1852).

И в перебеленной рукописи также делаются сокращения, притом весьма значительные, особенно в первой части, где из девяти глав шесть усыхают вдвое. Флобер выбрасывает целые сцены, стоившие ему немало труда: разговор приглашенных горожан на балу в Вобьесаре, рассуждения Оме о воспитании детей, обед у Бовари, во время которого Родольф ревнует Эмму к нотариусу, и многие другие. Сокращения производятся в копии переписчика и даже перед первым изданием отдельной книгой.

1 июня 1856 года Флобер сообщает Луи Буйле: «Наконец я отправил вчера дю Кану рукопись „Бовари“». Дю Кан в то время был одним из руководителей журнала «Ревю де Пари», где Флобер рассчитывал напечатать свой роман. Однако дю Кан и редактор журнала Лоран-Пиша потребовали внести в рукопись ряд исправлений, о которых позже Флобер напишет ему: «Вы хотели переделать мою книгу заново» (2 октября 1856). Редакцию оскорблял слишком густой и неприкрашенный колорит повседневности, господствующий в романе. Флобер не сдается, он готов забрать рукопись. 14 июля дю Кан пишет Флоберу письмо, где утверждает, что в «Бовари» есть «куча ненужных вещей», и предлагает обратиться для исправления к некоему «специалисту», который за сотню франков сделает из романа «действительно хорошую штуку». Флобер с возмущением отказывается. Редакция дает ему слово напечатать роман в сентябре и анонсирует «Бовари»; в анонсе указывается, что это «сочинение г-на Фобера» – тридцатичетырехлетний начинающий автор спутан с широко известным парижским бакалейщиком. В первой сентябрьской книжке журнала роман, вопреки всем обещаниям, не появляется. Только 2 октября Флобер получает в Круассе номер «Ревю» со своим романом. Первая его реакция – разочарование: «При виде отпечатанного произведения своего я опешил. Оно показалось мне самым заурядным… Эта книга обнаруживает гораздо больше терпения, нежели гениальности, гораздо больше труда, чем таланта. Не говоря уже о том, что стиль вовсе не так уж отточен» (письмо Луи Буйле от 5 октября 1856 г.).

В начале декабря – новый конфликт с Лораном-Пиша, выбросившим из текста романа сцену в фиакре. Однако все отходит на второй план, когда проносится слух о надвигающихся неприятностях – о грозящем автору и журналу судебном преследовании за «Бовари». Хлопоты ни к чему не приводят, и 29 января 1857 года Флобер, Лоран-Пиша и типограф Пилле предстают перед Шестой палатой парижского суда по обвинению в «оскорблении общественной морали, религии и добрых нравов». Поскольку удар направлен прежде всего против оппозиционного журнала и к тому же касается отпрыска весьма почтенного в Руане доктора Флобера, защиту берет на себя руанский адвокат и политический деятель Антуан-Мари-Жюль Сенар. После суда Флобер пишет брату: «Защитительная речь г-на Сенара была восхитительна. Она подавляюще подействовала на прокурора, которого корежило в кресле, и он объявил, что отказывается от ответного слова… Зал был переполнен. Все шло великолепно, и я имел независимый вид. Один раз я позволил себе лично обличить во лжи товарища прокурора, чем тотчас же доказал его недобросовестность, так что он отказался от своих слов… Дядюшка Сенар говорил четыре часа подряд. Это был триумф как для него, так и для меня. Начал он речь свою с воспоминаний об отце Флобера, затем перешел к тебе, а потом уже стал говорить обо мне, после чего сделал подробный анализ романа и опроверг обвинение, касающееся инкриминируемых мне мест. Вот где он показал свою силу; товарищу прокурора, должно быть, здорово влетело в тот вечер!.. В своей защитительной речи дядюшка Сенар все время подчеркивал мой талант и называл мою книгу шедевром. Была прочитана почти треть ее». Спустя неделю суд вынес оправдательный приговор.

Процесс наделал шуму и создал роману неожиданную рекламу. Издатель Мишель Леви, с которым Флобер еще до суда вел переговоры об отдельном издании, торопит автора, у которого суд отбил охоту печатать «Госпожу Бовари». Флобер требует то широких полей, где он мог бы вписать выброшенные куски, то права прокомментировать места, объявленные в суде безнравственными. Наконец книга появляется, причем первоначальное посвящение Луи Буйле заменено посвящением Сенару. Сразу же расходятся 15 тысяч экземпляров.

Критика не могла обойти молчанием нашумевшее произведение, хотя автор его и был дотоле никому не ведом. Сам Сент-Бев печатает 4 мая в «Монитере» сочувственную рецензию, в которой хвалит «Бовари» как «целостное произведение, произведение продуманное, имеющее план, где все связано, где ничего не остается на долю творческой случайности, где писатель… от начала до конца сделал то, что хотел», говорит о мастерстве пейзажа, о бесстрастии и беспристрастности автора. Но в то же время он ставит «в упрек книге то, что положительное начало начисто отсутствует в ней». «Г-н Гюстав Флобер, отец и брат которого – врачи, владеет пером так, как иные – скальпелем. Вас, анатомы и физиологи, я узнаю во всем», – заключает свою статью Сент-Бев. Это обвинение подхватывают другие критические отзывы. Эстет Барбэ Д’Оревильи напишет, что «подражатель Бальзака и Стендаля», «неутомимый рассказчик», «невозмутимый аналитик» и «описыватель мельчайших подробностей, г-н Флобер, человек из мрамора, написал „Госпожу Бовари“ каменным пером, подобным ножу дикарей», что он чужд нравственности и безнравственности, ибо бесчувствен. Словом, Флобера, утверждавшего, что он взялся за «Бовари» «из ненависти к реализму», единогласно обвинили в слишком жестоком реализме.

Правда, Флоберу стал известен лестный отзыв Виктора Гюго о романе; Бодлер в очерке о «Романтическом искусстве» отметил смелость, с которой выражены «самые пылкие и кипучие чувства, вызванные пошлым происшествием». Гонкуры спустя три года сочувственно записали в дневник мнение эссеиста Поля де Сен-Виктора, утверждавшего, что «Бовари» за последние пятнадцать лет – одно из двух «подлинных произведений». Но писатель уже все дальше и дальше отходил от своего первого и нелюбимого детища, увлеченный новым трудом – романом о Карфагене.