Текст книги "Лейли и Меджнун"

Автор книги: Гянджеви Низами

Письмо Лейли к Меджнуну

 
Он в изначальных прочитал строках:
Да будет милосерден к нам аллах!
 
 
Господне имя во главе письма —
Прибежище и чувства и ума.
 
 
Мудрее мудрых, истинно велик
Постиг он безъязыкого язык.
 
 
Он разделил десницей свет и мрак,
Он всех насытил, ласков и всеблаг.
 
 
Возжег на небе хор ночных светил,
Людьми он твердь земную расцветил.
 
 
Нетленной жизнью душу наделив,
Величием предвечным осенив,
 
 
Он людям мир вручил – заветный клад,
Что всех сокровищ выше во сто крат.
 
 
И разума огонь в душе возжег,
И осветил им двух миров порог.
 
 
Как скатный жемчуг мысли расцвели,
Когда любовь вела калам Лейли:
 
 
«В письме моем, как шелк, слова нежны,
И утешеньем стать они должны.
 
 
От пленницы послание тому,
Чей дух восстал и сокрушил тюрьму.
 
 
Как ты живешь, о странник, на земле,
Семи небес посланник на земле?
 
 
О верный в дружбе, истины оплот,
Тот, от кого любовь свой свет берет.
 
 
О кровью обагривший горный скат,
От взоров затаившийся агат,
 
 
О мотылек трепещущей свечи,
Источник Хызра, блещущий в ночи,
 
 
О ты, кто мир в волнение привел,
Когда в песках с оленем дружбу свел,
 
 
Цель для насмешек, плачущий навзрыд,
День воскресенья нас соединит.
 
 
О беспощадно изнуривший плоть,
Чью жизнь беда смогла перемолоть.
 
 
Из-за меня ты сердце сжег дотла,
Вокруг тебя осуды и хула.
 
 
Кому верна я до скончанья дней,
Кто сам священной верности верней.
 
 
О жизнь моя, блаженный свет души,
С тобою я, а ты, с кем ты, скажи?
 
 
С мечтой о счастье я разлучена,
Но я твоя невеста и жена.
 
 
Муж, что меня скрывает под замком,
До сей поры мне чужд и незнаком.
 
 
Жемчужиной алмаз не завладел,
И заповедный жемчуг уцелел.
 
 
Поныне запечатан тайный клад,
Бутон не тронут, недоступен сад.
 
 
Муж величав, и знатен, и велик,
Но пред тобой ничтожен и безлик,
 
 
Кичился белой луковкой чеснок,
Но расцвести, как лилия, не мог.
 
 
Так огурец, который перезрел,
Лимоном желтым зваться захотел, —
 
 
Хоть кислый он и так же желт на цвет,
Но аромата в нем и вкуса нет.
 
 
Мечтала в этом мире я и в том
Одно гнездо с тобою свить вдвоем.
 
 
О, если б знал ты, как я не права, —
Зачем дышу, зачем еще жива?
 
 
Пускай сурово покарает рок
Того, кто горе на тебя навлек.
 
 
Твой каждый волосок дороже мне,
Чем целый мир, расцветший по весне.
 
 
Ты чист, как Хызр, о, милость прояви,
И, словно Хызр, мне душу оживи.
 
 
Я – тусклая луна, ты – солнце дня,
Издалека молю, прости меня!
 
 
Прости, что не могу к тебе прийти,
Невольный грех, любимый, отпусти!
 
 
Отец твой умер, страшной весть была,
Одежду я, рыдая, порвала,
 
 
Царапала себе лицо и грудь,
Когда ушел он в свой последний путь.
 
 
Шипами проколола я глаза,
Плащ траурный мой был, как бирюза.
 
 
И слезы я, как дочь, над ним лила
И весь обряд печальный соблюла.
 
 
Но робость не сумела победить —
Тебя я не посмела навестить.
 
 
Здесь в жизни бренной путь влачу земной,
Душой нетленной я с тобой, родной.
 
 
Возлюбленный, я знаю, ты чуть жив,
Будь, умоляю, многотерпелив.
 
 
Земная наша временна юдоль,
Со временем поладь, смиряя боль.
 
 
Прикрой глаза, мой плачущий бедняк,
Чтоб над слезами не смеялся враг.
 
 
Будь мудрым и тоску превозмоги,
Чтоб над тобой не тешились враги.
 
 
Там, где весной бросали зерна в грязь,
Стеной шуршащей нива поднялась.
 
 
Забудут все, что пальмы ствол шершав,
В корзины сладких фиников собрав.
 
 
Шипами стебель розы окружен,
Настанет срок – распустится бутон.
 
 
И не горюй, что нет друзей вокруг,
Я – друг твой верный, беззаветный друг.
 
 
Не жалуйся на то, что одинок,
Друг одиноких и заблудших – бог.
 
 
В слезах, как туча, утопаешь ты,
Как молния, свой дух сжигаешь ты.
 
 
Отец ушел, но жизнь продолжил сын,
Рудник иссяк, но найден в нем рубин».
 
 
Меджнун прочел письмо, зарделся он,
Как розы расцветающий бутон.
 
 
«О мой аллах, о господи!» – твердил,
От радости в себя не приходил.
 
 
И новых сил почувствовал исток, —
Жизнь возвратил божественный листок.
 
 
Он вестника в своих объятьях сжал,
Благоговейно руки лобызал.
 
 
Вдруг спохватился: «Как писать ответ?
Коль нет бумаги и калама нет?»
 
 
Мгновенно, с расторопностью писца,
Гость, вынув из походного ларца
 
 
Калам, бумагу и пузырь чернил,
Меджнуну их почтительно вручил.
 
 
Из-под калама строчки полились,
Тончайшими узорами сплелись.
 
 
Слова, как ожерелье, он низал,
О пережитом горе рассказал.
 
 
Ответное письмо вложив в ларец,
В обратный путь отправился гонец.
 
 
Как вихрь пустыни, скрылся он вдали,
Спеша вручить послание Лейли.
 
 
И обмерла она, письмо схватив,
Его листы слезами оросив.
 

Ответ Меджнуна на письмо Лейли

 
Молитвенно звучит начало строк:
«Нет бога, кроме бога, – вечен бог!
 
 
Он видит явь и скрытое от глаз,
Он создал перл и огранил алмаз.
 
 
Властитель неба и Семи планет,
Серебряным созвездьям давший свет.
 
 
Он мрак ночной сияньем дня сменил.
Любовью наше сердце окрылил.
 
 
Садам и пашням вешний дождь послал,
Помощником нуждающихся стал».
 
 
И торопясь, едва успев вздохнуть,
Меджнун стал излагать посланья суть:
 
 
«Покой утратив, я письмо пишу
Той, в чьей душе прибежище ищу.
 
 
Нет, я ошибся, – кровь в груди кипит,
Пишу я той, что мной не дорожит.
 
 
Ты, счастья потерявшая ключи,
Посланье от страдальца получи.
 
 
Я – мелкий прах, растоптанный бедой,
Чью жажду утоляешь ты водой?
 
 
У ног твоих лежу, не в силах встать,
Чей пояс ты решила развязать?
 
 
Я мучаюсь от тайной маеты:
Кого в печали утешаешь ты?
 
 
Сияет мне в мечтах твое лицо,
Чужое у тебя в ушах кольцо.
 
 
Твой лик – Кааба, я – твой верный раб;
Порог твоей обители – михраб.
 
 
О, мой бальзам, ты недоступна мне…
Не погуби, стань жемчугом в вине!
 
 
Корона – ты, но не моей главы,
Не для меня похищена, увы!
 
 
Сокровище захвачено врагом,
А пред друзьями свился змей клубком.
 
 
О сад Ирема, царство красоты,
Мой рай небесный, недоступна ты.
 
 
О ключ от кандалов и от цепей,
Бальзам от страсти пагубной моей.
 
 
О сострадай, ведь я – ничтожный прах,
Не добивай, я – придорожный прах.
 
 
Согрей, приветь сей скудный прах земной,
Чтоб цвел он впредь, как будто ветвь весной.
 
 
Земля цветет от дружеских забот,
В пыли завянут розы от невзгод.
 
 
У ног твоих простертый я лежу,
Не будь жестокой, – об одном прошу.
 
 
Кто жалостлив к несчастным стать не смог,
Мучитель тот, бесстыден и жесток.
 
 
Прославлен я, как раб твой и слуга,
Меня отвергнув, обретешь врага.
 
 
Влачить любую тяжесть прикажи,
Знай, кротость – украшенье госпожи.
 
 
К твоим ногам слагаю щит и меч,
Но изменившей жизни не сберечь.
 
 
Оружие свое бросаешь ты,
Врагам тем самым помогаешь ты.
 
 
Когда себя кинжалом ранишь в грудь,
Тем убиваешь друга, не забудь!
 
 
Приветливостью, лаской и добром
Свободолюбца сделаешь рабом.
 
 
Кто куплен за дирхем, не верь тому,
Он даже с глаз готов украсть сурьму.
 
 
Власть над рабами не имеет тот,
Кто в рабстве у земных страстей живет.
 
 
Твори добро во имя доброты,
И подчинить людей сумеешь ты.
 
 
И я – твой раб, я в ухо вдел серьгу,
Не продавай покорного слугу.
 
 
О ты, в стране живущая чужой
С избранником и новою родней,
 
 
Ты не дала пригубить мне вина,
Как горный лед, со мною холодна.
 
 
Что ж, повелев, чтоб день сменила тьма,
Теперь рыдаешь надо мной сама?
 
 
Ты жизнь мою и душу отняла
И позабыть меня легко смогла.
 
 
Ты, пожалев подковы для коня,
Велишь скакать мне в капище огня.
 
 
Слова сжигают пламени сильней,
И головни я сделался черней.
 
 
Но коль меня язвить тебе не жаль,
Себя, будь осторожна, не ужаль.
 
 
У лилии был долог язычок,
Его садовник лезвием отсек.
 
 
Влюбленных выдает, так говорят,
Невольный вздох, улыбка, полувзгляд.
 
 
Но холодом полны черты твои,
Ты равнодушна, нет примет любви.
 
 
Презрев любви священный договор,
Ты счастлива с другим с недавних пор.
 
 
Обманщица, тобою он любим,
А я осмеян, предан и гоним.
 
 
Где наши вздохи, клятвы в тишине,
Где счастье то, что ты сулила мне?
 
 
Коль преступила верности обет,
То нет любви и преданности нет.
 
 
Тебе не жаль меня, – едва живой
С разбитым сердцем я навеки твой.
 
 
А я – все тот же: дух мой изнемог,
Но головой припал на твой порог.
 
 
Я жду, как чуда, чтобы вдруг возник
Твой светозарный, твой лучистый лик.
 
 
Кто лицезрит – блаженство познает,
Несчастлив тот, кто безнадежно ждет.
 
 
Счастливец он и баловень удач —
Жемчужиной владеющий богач.
 
 
Сад соловья весною звал на пир,
Но ворон, налетев, склевал инжир.
 
 
Гранат в саду взлелеял садовод,
Но прокаженный пожирает плод.
 
 
Несправедливым мир был с давних пор,
Сокровище скрывая в недрах гор.
 
 
О, неужели розовый рубин
Не вырвется из каменных теснин?
 
 
Когда луну, что свет дает очам,
Дракон терзать не будет по ночам?
 
 
И шершень улетит, не тронув мед,
И вновь луна свободу обретет?
 
 
Ключ от казны мне в руки попадет,
И казначей докучный прочь уйдет?
 
 
Умрет дракон, не тронув тайный клад,
И зеркала, как прежде, заблестят.
 
 
И разбегутся в страхе сторожа,
И выйдет из темницы госпожа.
 
 
О светоч мой, супруг твой – мотылек,
Не мудрено, что свет его привлек.
 
 
Хоть от твоих упреков гибну сам,
Пусть здравствует достойный Ибн-Салам.
 
 
Добро и зло исходят от тебя,
О лекарь мой, зачем лечить, губя?
 
 
Железные у крепости врата?
Жемчужина в ракушке заперта.
 
 
Хоть локоны твои сплелись в силок —
Страшусь, чтоб змей тебя не подстерег.
 
 
И подозренье, медленно и зло,
Мне в любящее сердце заползло.
 
 
Ведь я ревную в гибельной тоске.
К ничтожной мошке на твоей щеке.
 
 
И мнит влюбленный в ревности слепой,
Что это коршун кружит над тобой.
 
 
Метаться буду смыслу вопреки,
Покуда мошку не сгоню с щеки.
 
 
Меня, как в притче, с тем купцом сравнишь,
Кто, не продав товара, ждет барыш.
 
 
Я горевал, что розу не сорвал,
Жемчужину чужую сберегал.
 
 
О мой жасмин, бреду тропой невзгод,
От слез ослеп, от жажды сохнет рот.
 
 
Когда б ты знала: разум мой погас,
Еще безумней я во много раз.
 
 
Я без тебя давно уже не „я“ —
Бесплотный призрак, отсвет бытия.
 
 
Любовь – коль ей не отдана душа,
Безделица, не стоит ни гроша.
 
 
Твоя любовь явила мне чело,
И даже без тебя мне жить светло.
 
 
Со мной всегда твой тайный свет живой,
Я счастлив тем, что ранен был тобой.
 
 
Бальзама нет от смертных ран любви.
Любимая, будь счастлива, живи!»
 

Лейли призывает Меджнуна

 
Лейли – игрушка в чьей-то злой игре
Была рабыней в собственном шатре.
 
 
Единственного друга лишена,
Неведеньем измучена, она,
 
 
Став пленницей судьбы, в ночи и днем
Грустила о возлюбленном своем.
 
 
Как дальше жить? Все нестерпимей ей
Тяжелый груз невидимых цепей.
 
 
Супруг в ночи бессонной до утра
Глаз не спускал с заветного шатра.
 
 
Страшился одного, что вдруг жена
Сбежит в кумирню, от любви пьяна.
 
 
Весь день он ей старался услужить,
Подарками и лаской ублажить.
 
 
Напрасно он старался, каждый раз —
В глазах Лейли презрительный отказ.
 
 
Однажды ночь темней других была,
И возле меда не вилась пчела.
 
 
В полночном мраке видеть не могли,
Как ускользнула из шатра Лейли.
 
 
И встала на скрещенье тех дорог,
Где соглядатай подстеречь не мог.
 
 
«Прохожий попадется здесь, бог даст,
И о любимом вести передаст».
 
 
Так и случилось… Странник вдруг возник —
Услужливый и ласковый старик.
 
 
На Хызра старец походил во всем, —
Он для заблудших был проводником.
 
 
Игрушка рока, пленница невзгод
Его спросила: «Мудрый звездочет,
 
 
Ты много знаешь, всюду побывал,
Неужто ты Меджнуна не видал?»
 
 
Ответил добрый старец: «О луна,
Юсуф в колодце, где вода темна.
 
 
И в сердце у него бушует шквал —
Ведь лунный свет затмился и пропал.
 
 
Знай, по кочевьям он бредет в пыли…
„Лейли, – взывает он, и вновь: – Лейли!“
 
 
Тоскливый вопль сопровождает шаг:
„Лейли, Лейли!“ – звучит во всех ушах.
 
 
Он одичал, как зверь бредет во мгле,
Не помышляя о добре и зле».
 
 
И от рыданий стан Лейли прямой
Согнулся долу, как тростник речной.
 
 
С ее очей, мерцавших, как нарцисс,
Агаты слез на щеки полились.
 
 
Воскликнула она: «Вини меня,
Из-за меня затмилось солнце дня!
 
 
Я, как Меджнун, с бедой обручена,
Но между нами разница одна:
 
 
Он бродит там в нагорной вышине,
А я в колодце на глубинном дне».
 
 
И бусы сорвала, а жемчуга
Насыпала в ладони старика.
 
 
«Возьми, – сказала, – и пускайся в путь,
Найди страдальца, вместе с ним побудь.
 
 
Прийти хоть ненадолго умоли,
Чтоб светоч свой увидела Лейли.
 
 
Укрой его в укромном уголке
От любопытных взоров вдалеке.
 
 
Где будет он, – мне скажешь шепотком,
Чтоб я взглянула на него тайком.
 
 
И с полувзгляда сразу я пойму,
Любима ль я, нужна ль еще ему.
 
 
Быть может, он прочтет мне о любви
Газели вдохновенные свои.
 
 
Чтобы стихи распутать помогли
Узлы судьбы измученной Лейли».
 
 
И старец, жемчуга забрав без слов,
Покинул ту, что чище жемчугов.
 
 
С собой одежду взял, чтоб хоть слегка
Одеть полунагого бедняка.
 
 
Пустыню, горы из конца в конец —
Все обыскал рачительный гонец.
 
 
Нигде Меджнуна не найдя следов,
Отчаяться уже он был готов.
 
 
И наконец в ущелье, среди скал,
Простертого недвижно отыскал.
 
 
Вкруг хищники свирепые рычат.
Его оберегают, словно клад.
 
 
Меджнун вскочил, он рад был старику,
Как сосунок грудному молоку.
 
 
Прикрикнул на зверей, и звери вмиг
Уняли свой недружелюбный рык.
 
 
Тогда старик, одолевая страх,
К Меджнуну, торопясь, направил шаг.
 
 
Почтительный сперва отдав поклон,
С учтивой речью обратился он:
 
 
«О ты, подвижник истинной любви,
Пока любовь жива, и ты живи!
 
 
Лейли, чья совершенна красота,
Хранит любовь и в верности тверда.
 
 
Она, не видя блеск твоих очей,
Не внемля звуку ласковых речей,
 
 
Поверь, мечтает только об одном:
Наедине с тобой побыть вдвоем.
 
 
И ты, увидя светозарный лик,
С себя разлуки цепи сбросив вмиг,
 
 
Прочтешь газели дивные свои,
И вновь начнется празднество любви.
 
 
Растут там пальмы, и, вздымаясь ввысь,
Резные листья, как шатер, сплелись.
 
 
Под ними травы стелятся ковром,
Родник вскипает звонким серебром.
 
 
В уединенной заросли лесной
Ты встретишься с Лейли, с твоей весной!»
 
 
С поклоном старец, как волшебный джинн,
С одеждой новой развязал хурджин.
 
 
Меджнун, руководимый стариком,
Смиренья обвязался кушаком.
 
 
И, торопясь, последовал за ним…
Так, истомленный жаждой пилигрим
 
 
Стремится, нетерпением объят,
К тем берегам, где плещется Евфрат.
 
 
А вслед за ним, следя издалека,
Шли звери, словно верные войска.
 
 
На этот раз, умилосердясь, рок
Ему достичь желанного помог.
 
 
Под пальмой лег он, звери отошли,
И в нетерпенье начал ждать Лейли.
 
 
А старец встал неслышно у шатра
И прошептал: «Лейли, ступай, пора!»
 
 
Она рванулась птицей из тенет,
Спеша к тому, кто, изнывая, ждет.
 
 
Вдруг сердце у нее зашлось в груди, —
Лейли стоит, не в силах подойти.
 
 
И шепчет тихо старцу: «Как мне быть?
Я шагу дальше не могу ступить.
 
 
Пылает светоч мой таким огнем,
Что, ближе подойдя, я вспыхну в нем.
 
 
Я чувствую, что гибель мне грозит —
Любовь грехопаденья не простит.
 
 
Возвышенная книга мне дана, —
Грехом не запятнаю письмена,
 
 
Чтоб от стыда не мучаться потом
И непорочной встать перед Судом.
 
 
Но если друг мой истинно влюблен
И совершенством духа наделен,
 
 
Запретную пускай оставит цель
И, удостоив нас, прочтет газель.
 
 
Из уст сладчайших будет суждено
Испить стихов пьянящее вино!»
 
 
Весну оставя, старец поспешил
К тому, кто ждал, уже лишенный сил.
 
 
Меджнун лежал под пальмою ничком
В беспамятстве глубоком и немом.
 
 
Над юношей склонясь, старик седой
Его обрызгал слезною водой.
 
 
Простертый на земле очнулся вдруг
И, увидав, что рядом добрый друг,
 
 
Он голосом, звенящим как свирель,
Запел печально дивную газель.
 

Меджнун поет газель Лейли

 
«О, где ты, где? Ты чья? И где все мы?
Навек твои, бредем в объятьях тьмы.
 
 
Аллаху слава, – суждено нам петь
О том страданье, что нельзя терпеть.
 
 
Мы каемся, не совершив греха;
Дерюгу носим, разорвав меха.
 
 
Блаженный в горе дух наш окрылен,
Освобожденный от цепей времен.
 
 
Летучей мышью с солнцем подружась,
В воде мы тонем, жаждою томясь.
 
 
Мы – побежденной рати главари,
Слепого стали звать в поводыри.
 
 
Нас род отверг, а мы горды родней;
Кичился месяц тем, что был луной.
 
 
Не выйдет трюк, коль опьянен трюкач,
Без ног и без стремян несемся вскачь.
 
 
Тоскуя по тебе, влачимся вдаль,
Ты, только ты – и горе, и печаль.
 
 
Пусть мы живем неспешно в мире сем,
Но быстро мы в объятья тьмы уйдем.
 
 
Ты приказала: „От тоски умри!“
В слезах я умираю, о, смотри!
 
 
И если знак тобою будет дан,
Ударю я в предсмертный барабан.
 
 
Волков зимой страшат мороз и снег,
И потому столь тепел волчий мех.
 
 
Напрасно „Доброй ночи!“ мне желать, —
Ночь без тебя не может доброй стать.
 
 
Уходишь ты, явиться не успев:
Ты пожинаешь не окончив сев.
 
 
Одной душой мы были на беду,
Что ж наши души ныне не в ладу?
 
 
Я должен преступить земной порог,
Чтоб ты прийти ко мне нашла предлог.
 
 
Душа моя безмерный гнет влачит,
Избавь ее от бремени обид.
 
 
Она тоской истерзана в груди —
Мне поцелуем душу возроди!
 
 
Душа, не одержимая мечтой,
Пускай слетает с уст, как вздох пустой.
 
 
Твои уста сокровище таят:
Исток блаженства, вечной жизни клад.
 
 
Весь мир – твоя невольничья ладья,
Мы все – рабы, но всех смиренней я.
 
 
Любимая, ты есть, пусть не со мной,
Но ты живешь, и в этом смысл земной.
 
 
Коль в сердце я тебя не сберегу,
Пускай оно достанется врагу.
 
 
Мы – это я, одно мы существо,
Двоим достанет сердца одного!
 
 
Мое страдает в ранах и крови,
Отдай свое мне, милость прояви!
 
 
Ты – солнце, я горю в твоем огне,
С тобою я всей сутью бытия,
 
 
О, если бы найти такую нить,
Чтоб нас навек смогла соединить!
 
 
Где мы с тобой такой чекан найдем,
Чтоб отчеканить нас сумел вдвоем?
 
 
Мы сходны с миндалем в своей судьбе,
Два ядрышка в единой скорлупе.
 
 
Я без тебя – ничто, утратил лик, —
Упавший в грязь, изношенный чарыг.
 
 
С тобою я всей сутью бытия,
Что ты отвергнешь, отвергаю я.
 
 
Я изнурен, и сам смогу навряд
Себя на твой перечеканить лад.
 
 
Мой бедный разум ослабел от бед,
Мне даже думать о тебе не след.
 
 
Душа моя, как тонкий лист, дрожит.
Она не мне – тебе принадлежит.
 
 
Собаки бродят у твоих шатров,
Я – пес бродячий, потерявший кров.
 
 
Возьми меня, определи в псари,
Вели мне: „За собаками смотри!“
 
 
Знай: звери есть, что пострашней собак,
Они подстерегают каждый шаг.
 
 
К чему мне блеск дирхемов золотых,
Мне родинки твои дороже их.
 
 
За родинку манящую одну,
Всю отдал бы звенящую казну.
 
 
Дождь плачет, чтобы весны расцвели;
Меджнун льет слезы о своей Лейли.
 
 
Луна моя, твой ярок ореол,
И от него свой свет Меджнун обрел,
 
 
Следят индусы за шатром твоим,
Меджнун средь них, но он для глаз незрим.
 
 
Я – опьяненный страстью соловей,
Рыдающий над розою своей.
 
 
Рубины ищут люди в недрах скал,
Я драгоценность в сердце отыскал,
 
 
О мой аллах, чудесный миг пошли,
Пусть призовет меня моя Лейли.
 
 
И вспыхнет ночь, прозрачная, как день,
И мы уйдем под лиственную сень.
 
 
Ушко в ушко шептаться там начнем,
Наполнив чаши праздничным вином.
 
 
Тебя прижав к груди, как кеманчу,
В душе сберечь, как дивный лал, хочу.
 
 
Хмелея от нарциссов глаз твоих,
От гиацинтов локонов витых,
 
 
На пальцы их хотел бы навивать,
Нахмуренные бровки распрямлять.
 
 
И знать, что в лунном тающем дыму
Ты мне навек досталась одному.
 
 
И подбородок – округленный плод,
И взор стыдливый, и румяный рот
 
 
Ласкать хочу нежнее ветерка,
Сережек бремя вынув из ушка.
 
 
Слезами орошая твой касаб,
Стихи слагал бы, как влюбленный раб.
 
 
К твоим стопам повергнув целый сад,
Цветущих роз дурманный аромат,
 
 
В объятья заключив тебя свои,
Поведал бы о мытарствах любви.
 
 
Пока мы дышим, любим и живем,
Любимая, приди, зачем мы ждем?
 
 
Не будь фантомом средь пустынь глухих,
Стань чистой влагой на устах сухих!
 
 
Я жажду, и душа изнемогла:
Она в груди, как зернышко, мала.
 
 
Ты зернышка надежды не дала,
Но кровь мою харварами лила.
 
 
Я горем пьян не по своей вине,
Ты отказала в райском мне вине.
 
 
Но праведным в раю разрешено
Пить в небесах священное вино».
 
 
И страстотерпец, мученик судьбы
В пустыню устремил своя стопы.
 
 
А та, чья с кипарисом схожа стать,
В шатер печально возвратилась вспять.
 

Кончина Ибн-Салама, мужа Лейли

 
Миг миновавший нам понять дает,
Что все непрочно в мире, все пройдет.
 
 
Все сущее, с начала до конца,
Послушно указанию Творца.
 
 
Пергамент тот, который нам вручен,
Судьбой давно заполнен с двух сторон.
 
 
Что наш рассудок в список занесет,
То провиденье не берет в расчет.
 
 
И редко эти совпадут счета, —
Выходит, жизнь напрасно прожита.
 
 
Бывает, к розе тянешься рукой,
А на поверку – это шип нагой.
 
 
Иль виноград – пусть зелен он на цвет
Зато на вкус спелей и слаще нет.
 
 
И голод тот, что столь несносен нам,
Желудка боль врачует, как бальзам.
 
 
Во всем противоречья есть зерно, —
Стихией управлять нам не дано.
 
 
Коль так, благоразумье прояви
И кислый уксус медом назови.
 
 
Лейли, что похищала все сердца,
Страданиям не ведала конца.
 
 
Сокровище – она, но зоркий змей
Везде ревниво следовал за ней.
 
 
О, неужель жемчужине пропасть,
Не выпустит луну драконья пасть?
 
 
И дух ее в томленье изнывал,
Как в грубом камне драгоценный лал.
 
 
Она, судьбы удары вынося,
Терпела то, что вынести нельзя.
 
 
Муж дни и ночи был настороже,
Жена таила боль в своей душе.
 
 
Она, как пери, скована была,
Не устояв пред темной силой зла.
 
 
В уединенье плача каждый раз,
При муже слезы смахивала с глаз.
 
 
Пила вино печали, в том вине
Осадок горьких слез мутнел на дне.
 
 
Как ей мечталось хоть единый миг
Открыто плакать, не скрывая лик.
 
 
Подтачивает душу боль души,
Как ни таи печаль и ни глуши.
 
 
Стыдясь супруга и его родни,
Она тоскливо проводила дни.
 
 
Чуть муж уйдет, весь день она с утра
Стоит, как изваянье, у шатра.
 
 
Потом в слезах, кляня неправый рок,
Бессильно опускалась на песок.
 
 
Но быстро поднималась, стон уняв,
Шаги супруга издали узнав.
 
 
И, опуская долу грустный взор,
Поддерживала робко разговор.
 
 
Сыграл с ней шутку самовластный рок,
На муку нестерпимую обрек.
 
 
…Но беспощадной волею времен
Круговорот судьбы был завершен.
 
 
Отвергнутый супруг, кляня удел,
От униженья вскоре заболел.
 
 
Стал чахнуть не по дням, а по часам
Надломленный печалью Ибн-Салам.
 
 
Жар, возрастая, мог с ума свести,
Пронизывая тело до кости.
 
 
Сосуд с душою треснул пополам,
В беспамятстве метался Ибн-Салам.
 
 
Искусный лекарь делал все, что мог:
Он щупал пульс, давал лекарства в срок.
 
 
И наконец, усильем лекарей
Больной стал оживленней и бодрей.
 
 
Свершилось чудо, иль помог бальзам,
Но поправляться начал Ибн-Салам.
 
 
Когда в подушках начал он сидеть
И, отощавший, снова стал полнеть,
 
 
Забыл про воздержания зарок,
Он на еду и на питье налег.
 
 
Умеренность и длительный покой
Порой недуг снимают как рукой,
 
 
И стойкости примерной научив,
Дают здоровье тем, кто терпелив.
 
 
Но Ибн-Салам, почуяв сил приток,
Советами благими пренебрег.
 
 
Муж стал застольем злоупотреблять,
И лихорадка возвратилась вспять.
 
 
Сжигая тело, омрачая ум,
Кружиться начал огненный самум.
 
 
Из глинозема сложенный дувал
Пред натиском стихий не устоял, —
 
 
Землетрясенья первая волна
Ударила – и треснула стена.
 
 
Второй удар еще сильнее был
И треснувшую стену завалил.
 
 
Еще два дня, хрипя, дышал больной,
Измаявшись в обители земной.
 
 
Но, погружаясь медленно во мглу,
Сосуд души разбился о скалу.
 
 
Супруг ушел, переступив порог,
В тот мир, где нет ни скорби, ни тревог,
 
 
В предвечный край, куда уйдем и мы…
Мир все возьмет, что нам давал взаймы.
 
 
В долг не бери травинку – выйдет срок
И возвращать тебе придется стог.
 
 
А если взял, то, не вступив в торги,
Заимодавцу в срок верни долги.
 
 
Работай, каждым мигом дорожа.
Лень точит душу, как железо – ржа.
 
 
Разбей ларец, где мыслей жемчуга,
Как голубь, с башни взвейся в облака.
 
 
Ведь семь берез на четырех корнях,
Где звезды, как заклепки на щитах.
 
 
Коль войско смерти вызовут на бой,
То упадут, рассыпавшись трухой.
 
 
Когда наутро, пробудясь, восток
Зажжет своим огнем огромный ток,
 
 
А на закате наших вздохов дым
Оденет небо пологом седым, —
 
 
Жизнь учит нас: весь мир, что явлен нам,
Наполненный огнем и дымом храм.
 
 
…Лейли свободной стала, но она
Была кончиной мужа смущена.
 
 
Хоть из ловушки вырвался джейран,
Но муж – есть муж, и он судьбою дан.
 
 
То не притворство: жаль супруга ей,
Но о любимом скорбь еще сильней.
 
 
Вдова на людях волосы рвала,
Но слезы о возлюбленном лила.
 
 
Смерть Ибн-Салама – грустный был предлог,
Чтоб истину никто узнать не мог.
 
 
Рыдая возле мужнего одра,
Она желала милому добра.
 
 
Он был ее ядром, ее судьбой,
Муж – оболочкой, тонкой скорлупой.
 
 
Все ж ей обычай нужно соблюдать,
Ни перед кем лица не открывать.
 
 
Должна теперь не год, а целых два
В шатре сидеть безвыходно вдова.
 
 
Просить аллаха отпустить грехи,
В слезах читать печальные стихи.
 
 
Обычаям покорна и верна,
Она должна в печали быть одна.
 
 
И, соблюдая траур, с этих пор —
Чужих людей не допускать в шатер.
 
 
Теперь ей осужденья не страшны,
Сочувствовать ей близкие должны.
 
 
Так причитала над своей судьбой,
Что содрогался купол голубой.
 
 
Страданью отдалась она во власть
И плакала отныне не таясь.
 
 
Лейли свободна, ей дышать легко,
Страх и опасность скрылись далеко.