Текст книги "История одной кошки"

Автор книги: Гвен Купер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Кошки платили Анис такой же искренней любовью. Когда мы были дома, у нее всегда на коленях сидела и урчала по крайней мере одна из них. Самую старую звали Рита. Анис нашла ее котенком на какой-то свалке среди кучи отправленных в утиль ржавеющих счетчиков оплачиваемого времени, привезенных с автомобильной стоянки. Потом была Люси, кошка с белой манишкой в форме ромба на груди. Самой молодой из кошек Анис была Элинор Ригби, ласковая пятнистая кошка, которая терпеть не могла оставаться одна. (Насколько бы сильно у нас с Анис ни различались музыкальные вкусы, нас объединяло одно – страстное обожание «Битлз») [14]14
  Кошка героини названа в честь персонажа одноименной композиции «Битлз». (Примеч. ред.)


[Закрыть].

Однажды зимой мы проснулись оттого, что все три кошки неистово били Анис лапами, их мордочки все были в саже. Заслонка печи в магазине скобяных товаров, который располагался под нами, захлопнулась (хозяин магазина иногда не гасил огонь в печи, чтобы нам было теплее), и наша квартира наполнилась дымом и копотью. Если бы не кошки, мы бы задохнулись во сне. В чем мать родила мы стали бегать по квартире, кашляя и открывая окна, чтобы впустить свежий воздух. После этого случая Анис стала еще больше обожать своих кошек. «Мои ангелочки, – называла она их. – Мои спасительницы».

Анис умела позаботиться и о себе. Она перезнакомилась со всеми соседями. И не только с нашими сверстниками или стариками, которые жили здесь вечно. Она знала также уличных проституток, наркоманов, бродяг, которые спали в парках и подъездах. Они называли ее «Фея Динь-Динь», когда она приносила им одеяла и теплую одежду.

– Люди должны знать, кто ты, и понимать, что ты тоже здесь живешь, – повторяла она мне. – Тогда они оставят тебя в покое.

Новые наркоманы, время от времени появлявшиеся где-нибудь по соседству, на собственной шкуре чувствовали, что не стоит связываться с Анис. Однажды вечером, когда мы шли в клуб, перед нами как из-под земли вырос парень с ножом. Анис в мгновение ока схватила с земли какую-то доску с ржавым гвоздем и со всего размаху ударила ею нападавшего. Лишь по счастливой случайности гвоздь не попал парню в глаз – хватило ума пригнуться. Он побежал прочь. Анис бросилась за ним, подняв доску высоко над головой и ни разу не зацепившись своими пятнадцатисантиметровыми каблуками за случайную трещину в асфальте или камни. «Правильно, парень, беги! – кричала она. – Беги, трус! Я Безу-у-у-у-умная мамочка…»

У Анис ангельское личико, но язык – как шило сапожника. С виду она кроткая и хрупкая, но ведь для того чтобы быть солисткой рок-группы в Нижнем Ист-Сайде, необходима определенная жесткость. Я на голову выше Анис, однако люди предпочитают не связываться со мной из-за нее, а не наоборот.

Каждую лишнюю копейку я тратила на покупку пластинок. Благодаря собственным приобретениям и Дэвиду Манкузо, который распространял студийные демо-версии альбомов среди диджеев Нью-Йорка, к июлю 1977 года у меня была практически такая же внушительная коллекция пластинок, как и у Анис. К тому времени «Evil Sugar» уже стали активно гастролировать. У них появился управляющий и договор на выпуск трех пластинок, их выступления были расписаны наперед. Журнал «Интервью» опубликовал на двух разворотах материал о группе с фотографиями Анис в платьях, которые она смастерила из рваных футболок, а «Роллинг Стоун» поместил большой очерк с фотографиями в своей рубрике «Стоит побывать на концерте». В Анис всегда было что-то такое, что позволяло ощущать ее присутствие, в какой бы комнате она ни находилась. Однако мне приходилось воевать за место под солнцем. И неважно, сколько демо-кассет я компилировала в студии «Альфавилль», где «Evil Sugar» записывали свой второй альбом, – как только владелец клуба узнавал, что я девушка, он тут же утрачивал ко мне профессиональный интерес.

В то лето мне исполнилось семнадцать, стояла дикая жара. Даже кошки, которые по ночам всегда уютно располагались на нас, чтобы погреться, стали апатичными. Они лежали на огромных подоконниках и надсадно орали в ожидании прохладного ветерка.

Тем летом я познакомилась с Ником. Было слишком жарко, чтобы на ночь оставаться в квартире, поэтому мы с Анис пристрастились проводить время в «Театре 80» на площади Святого Марка. За два доллара можно было сидеть на двухместном диванчике и четыре часа наслаждаться прохладным воздухом из кондиционеров. Мы сидели в тишине и смотрели старые фильмы Хичкока и мюзиклы киностудии Metro-Goldwyn-Mayer, которые показывали по три-четыре штуки подряд, пока не начинал брезжить рассвет.

Ник натирал в фойе деревянную стойку бара, которая датировалась еще 1922-м годом. Я каждую ночь видела, как он натирает ее, когда наплыв людей спадал. Его черные волосы так же блестели, как и дерево стойки. А она блестела так, что, казалось, отбрасывает свет на собственную тень. Что-то в движении его лопаток под тонким хлопком рубашки с коротким рукавом, не слишком мускулистых загорелых рук, заканчивающихся тонкими пальцами, которые сжимали тряпку и бутылку с полиролью, – завораживало меня. Несколько недель я смотрела на него, а на меня никто не обращал внимания. Когда в конце концов он впервые взглянул на меня, его глаза – у ободка темно-синие, как полночное небо, а в центре светло-голубые – просто обворожили меня. Раньше я никогда ни в кого не влюблялась. Анис заметила, как покраснело мое лицо, и впоследствии беспрестанно меня поддразнивала. Именно Анис усадила нас двоих за стойку бара, представила друг другу и заказала всем выпить. Анис знала все о том, как привлечь внимание, но еще она умела оставаться незаметной и тихонько исчезла, как только я преодолела застенчивость и мы с Ником разговорились.

В первый раз мы поцеловались в тот же вечер на первом этаже театра. Это была ночь затмения, когда казалось, что обычные правила отменяются. Позже мы услышали о случаях мародерства и нарушениях общественного порядка в жилых кварталах города, но у нас в окрестностях гремели вечеринки и на улицах играла музыка. Мы с Ником, напуганные сигнальными огнями, спустились вниз, чтобы найти свечи. Он поцеловал меня в бывшем бункере одной банды, промышляющей в эру сухого закона. Эта банда владела магазином, где незаконно торговали спиртным, – сейчас на этом месте находился кинотеатр. Когда Ник заключил меня в объятия, от него пахло полиролью с ароматом лимона и жаром раскаленного уличного воздуха. Впервые почти за два года музыка в моей голове остановилась. Я слышала в темноте только собственное дыхание, которое прервалось, как мне показалось, на целую вечность, когда Ник прикоснулся к моим губам.

Позже Анис скажет, что худшее, что она могла сделать для меня как подруга, – познакомить с Ником. Эти двое практически с того самого момента, как мы стали вместе проводить время, невзлюбили друг друга. Ник обижался, что я уделяю Анис слишком много своего времени, а Анис презирала Ника на том основании, что он ни к чему серьезно не относился. Ник говорил, что хочет быть актером, и один «большой прорыв» – все, что ему необходимо для начала карьеры. Он таскал меня на все премьеры в небольшие экспериментальные театры по всему Нижнему Ист-Сайду, но, если ему и давали роль, всегда что-нибудь шло не так. Он не репетировал столько, сколько требовал режиссер, или у него возникали разногласия с другими актерами. Однажды он сообщил, что с актерством покончено, – его новой страстью стала фотография. Я ходила с ним в маленькие галереи, которые начали неожиданно возникать в нашем районе. Особенно он любил фотографировать меня, когда я забеременела Лаурой. Но подход у него был бессистемный: случалось, что целыми неделями фотоаппарат, на который он потратил две сотни долларов – огромная сумма для нашего тогдашнего бюджета, – валялся в углу нашего с Анис чердака, рядом с моим матрасом. Анис терпеть не могла людей, которые хотели заниматься творчеством, но при этом не обладали должной самодисциплиной. Религией Анис был упорный труд и оттачивание собственного мастерства.

– И кошки его не любят, – говорила она. Это было правдой. Но для меня это не имело значения.

Следующим летом мы с Ником поженились в Сити Холл. Я сжимала маленький букет из лилий, за который мы заплатили семьдесят пять центов в каком-то магазинчике по пути в центр города. К тому времени Анис уже была обручена со своим барабанщиком (первым из трех мужей и бесчисленного количества женихов) и «Evil Sugar» собирались отправиться в свое первое турне. Они играли «на разогреве» у «Тhe Talking Heads», что само по себе было невероятным прорывом. Мы с Ником подыскали квартиру с двумя спальнями на втором этаже в одном из старых домов на Стэнтон-стрит всего за двести пятьдесят долларов в месяц. Родилась Лаура, и я перевезла все свои вещи, фотографии, спичечные коробки и остальные сувениры из нашего с Анис прошлого на склад – потому что, как только родилась Лаура, оказалось, что остальной жизни как бы не существует. Как будто до этого все было только подготовкой к тому моменту, когда я впервые возьму на руки дочь и она взглянет на меня своими мягкими, до бесконечности красивыми, синими-синими глазами Ника.

К тому времени, как Лауре исполнилось три, Ник уехал навсегда, а Анис вернулась в Нью-Йорк, чтобы съехать с чердака и перевезти своих кошек и группу в Лос-Анджелес, где проводила уже по крайней мере половину своего времени. Анис шла к успеху, пока мне приходилось в одиночку воспитывать дочь. При этом у меня не было ни одной мысли о том, как это нужно делать.

Хотя иногда все происходит так, как должно. Однажды я везла коляску с Лаурой по Девятой улице мимо помещения, которое когда-то было магазином грампластинок, а теперь стояло заброшенным. Через грязные стекла я увидела кошку, которая очень сильно напоминала Элинор Ригби. Она вяло царапала сваленные в стопку старые научно-фантастические журналы. Она повернулась и посмотрела на меня, и хотя я не слышала, но видела, как она произносит: «мяу». Кошка ловко спрыгнула со стопки журналов и исчезла за углом в глубине помещения.

Я разыскала владельца здания, и мое предложение было совершенно простым: если он позволит мне снять магазин, я буду платить ему в качестве арендной платы пять процентов от прибыли. Платить я буду помесячно с возможностью в дальнейшем выкупить помещение официально. Подобные соглашения тогда в Нижнем Ист-Сайде были не редкостью, ведь район еще не считался престижным, и агентства недвижимости не получали от него прибыли. Он согласился.

Именно Анис посоветовала мне назвать магазин «Ушная сера».

Оглядываясь назад, я поняла, что поспешила выйти замуж за Ника, когда мне исполнилось всего восемнадцать, потому что хотела наконец-то завести настоящую семью. Мой отец умер от сердечного приступа незадолго до того, как я переехала в Сити, а мама собрала все их сбережения, добавила отцовскую пенсию и купила кооперативную квартиру во Флориде. Она никогда не приглашала меня в гости, никогда не просилась приехать в гости ко мне, а я не настаивала.

И хотя мой брак с Ником длился недолго, у меня появилась Лаура. Мы с ней и стали семьей. Лаура никогда не оставалась одна, а я никогда не давала ей повода спрашивать, почему ее собственная мать не хочет с ней разговаривать.

Анис как раз чистила уши Люси, в которых всегда собирался синеватый восковой налет, когда мы впервые заговорили о магазине звукозаписи.

– Почему бы не назвать его «Ушная сера»? – предложила она. Сперва я засмеялась, думая, что она шутит, потому что в тот момент Анис почти полностью погрузила свой ноготь в ушную серу. Но она продолжила: – Сара, я серьезно. «Ушная сера» – отличное название.

«Магазин грампластинок “Ушная сера”. Магазин грампластинок “Ушная сера”», – про себя повторяла я. И поняла, что она права.

Один наш друг-художник смастерил огромное ухо из папье-маше и установил его прямо посреди магазина под свисающими с потолка старыми поцарапанными пластинками. Оно оставалось там все время, пока мне принадлежал этот магазин.

Основой моего новоиспеченного бизнеса стали пластинки, которые я собирала в надежде стать диджеем – вместе с сотней других, подаренных Анис. «Я все равно должна от них избавиться, прежде чем перееду на запад», – настаивала она, как будто ее поступок не был чистым проявлением невероятной щедрости.

Несколько «ненужных» Анис пластинок оказались редкими монозаписями «Битлз», и мне сразу удалось продать их коллекционерам и заработать небольшое состояние. Еще я наняла человека по имени Ноэль в качестве управляющего. Ноэль, с неизменной бейсбольной битой в руке, представлял собой гору железных мышц, но при этом был ходячей музыкальной энциклопедией. Я познакомилась с ним на площади Святого Марка в одном из больших магазинов грампластинок, которым он руководил от имени владельца, и сразу же поняла: он – то, что нужно молодой женщине, которая пытается открыть неподалеку магазин грампластинок. Я уговорила его уйти из большого магазина и, используя наличные от продажи альбомов «Битлз», предоставила ему полную свободу действий в наборе персонала.

Мы с Лаурой счастливо жили на шестом этаже чуть выше по Стэнтон-стрит. Внизу располагался круглосуточный продуктовый магазин, поэтому, если я слишком поздно понимала, что у меня нет молока или арахисового масла, чтобы с утра приготовить для Лауры завтрак, мне было достаточно спуститься вниз. Двумя этажами выше нас жили Вердесы, и их вторая дочь, Мария-Елена, со временем стала близкой подругой Лауры. Девочки всегда торчали или у нас, или у них.

А в квартире прямо над нами жила чета Мандельбаумов. Макс работал шофером, а Ида вела хозяйство. Очень общительная пара. Было слышно, как уверенный и громкий голос мистера Мандельбаума разносится эхом по всему дому, даже когда двери были закрыты. Но он никогда не кричал. Никогда не злился. Обожал свою жену даже после пятидесяти лет брака, и она платила ему тем же. У нее была привычка посылать его каждый день вниз за молоком, когда он возвращался с работы, и каждый раз он ворчал по этому поводу.

– Тише, Макс, – всегда журила она его в ответ. – Ты же знаешь, врач говорит, что тебе необходимы физические нагрузки. – Когда он возвращался, миссис Мандельбаум говорила соседям, которые оказывались рядом: – Он ворчит, но ему нравится, когда жена его «пилит». Лучше открыто упрекать, чем скрывать любовь.

И мистер Мандельбаум продолжал брюзжать себе под нос, но по глазам его было видно, что он верит в то, что она говорит.

Миссис Мандельбаум никогда по-настоящему мужа не «пилила». Никогда не повышала голос и вообще была мягкого нрава. Ее глаза сияли, она всегда была рада встрече и готова предложить любые земные блага – мягкий диван, горячий чай, поднос со штруделями, тарелку с леденцами, остатки ужина, который готовила каждый вечер… На это всегда можно было рассчитывать в их маленькой квартирке.

Ида с радостью читала Лауре книжки с цветными картинками или учила ее готовить печенье, пока мистер Мандельбаум сопровождал меня в соседнюю мясную лавку, булочную или к торговцу фруктами. Пока я выбирала, он пристально следил за весами, чтобы удостовериться, что меня никто не пытается обмануть.

– Такая молодая, как ты, одна с дочерью! – восклицал он. – Кто-то должен позаботиться о том, чтобы твоей неопытностью не воспользовались.

Когда я наконец-то смогла позволить себе оборудовать Лауре отдельную спальню, миссис Мандельбаум настояла на том, чтобы сшить красивые кружевные занавески из «пары старых шматас[15]15
  Тряпки (ивр.).


[Закрыть], которые у меня повсюду».

Казалось, Лаура с восторгом оставалась с Мандельбаумами, хотя, возможно, не так бы любила бывать у них, если бы не их кошка – коричневая полосатая кошка с зелеными глазами, белой грудкой и такими же лапками, которая однажды увязалась за ними по пути из мясной лавки.

– И что нам оставалось делать? – любила говорить миссис Мандельбаум. – Мы взяли ее домой. Макс никогда не умел говорить «нет» попавшим в беду девицам.

Кошка, как будто понимая, что мистер Мандельбаум стал ее спасителем, отдавала ему всю свою любовь. Ходила за ним по пятам из комнаты в комнату, под настроение сворачивалась клубочком у его ног или на коленях. Она симпатизировала людям и характером обладала мягким, но единственным человеком, которого она любила так же, как мистера Мандельбаума, была Лаура. Я частенько задерживалась на работе допоздна, и, когда приходила забрать дочь, та уже уютно спала на маленькой кровати в комнате, которая раньше была спальней сына хозяев. Одной рукой она обнимала мягкий полосатый комочек, свернувшийся на подушке рядом с ней.

Я, конечно, понимала, что мы с Лаурой заменили им сына и внучку или внука, которого у них никогда уже не будет. Тем не менее не любить Мандельбаумов было невозможно. Ведь нам с Лаурой тоже нужна была семья.

Время от времени миссис Мандельбаум нежно брала меня за подбородок и говорила:

– Такая красивая девушка, как ты, достойна лучшего. Ты обязательно должна встретить того, кого полюбишь. Человек не должен быть один.

– Я не одна, – возражала я. – У меня есть Лаура, есть вы двое и мой магазин. Разве я одинока?

Однако я понимала, о чем она говорит. Вспоминала о Нике, которого не переставала любить, хотя и понимала, что он того не стоит. Вспоминала печальный блуждающий взгляд своей матери после того, как она потеряла моего младшего братика. Мандельбаумы нашли в себе силы продолжать жить после такой же потери. Но люди в моей семье были не похожи на Мандельбаумов. Если мы ломаемся, то так и остаемся развалинами.

Самый большой плюс, равно как и самый большой минус владения магазином – войти в него может кто угодно. Могут прятаться от дождя бездомные. Есть и те, кто каждый день по три раза заходит к вам потому, что не с кем поговорить. И еще есть те, кто зациклен на корзинах с последними рекламными листовками, которые только-только выпустили музыкальные критики. Я была более снисходительна к таким людям, чем Ноэль. Я всегда проверяла, чтобы у нас в наличии были кофе и содовая, а когда на улице холодало, в полуподвале складывала стопками одеяла и пальто, чтобы раздать нуждающимся. Я хотела быть частью этого общества, но больше всего я хотела, чтобы люди знали Лауру. Она не могла постоянно находиться со мной в магазине или дома с Мандельбаумами. Ей нужно было играть и на улице, с друзьями, и я спала по ночам лучше, когда знала, что приглядывать за дочерью мне помогает целая армия людей.

«Настоящих» покупателей у нас тоже было много. Тусовщики требовали Лидию Ланч или «New Order». Дети, экспериментирующие с латинским хип-хопом, заглядывали в нашу секцию сальсы. Диджеи с самого Бронкса заходили купить «Schoolly D» или старый школьный фанк, чтобы сделать ремикс. Один трансвестит, торговец марихуаной и страстный приверженец республиканцев во главе с Рейганом, выступающий в кабаре под именем Двойник Веры, заглядывал к нам по крайней мере раз в неделю, цитировал Айн Рэнд[16]16
  Айн Рэнд (урожденная Алиса Зиновьевна Розенбаум, 1905—1982) – американская писательница и философ. (Примеч. ред.)


[Закрыть] и покупал пластинки с оперными ариями. Любой человек с зелеными волосами автоматически покупал панк и уговорить его взять что-либо другое было невозможно. Жители же пригорода приезжали за последними альбомами Спрингстина или «Talking Heads», и эти покупатели радовали нас больше всего. Они сразу же меняли свои двадцатки на новый диск Бон Джови, а чуть позже уходили с записями «Public Image» или «Liquid Liquid», потому что именно их композиции звучали в качестве музыкального фона у нас в магазине. «Что за песня? Звучит неплохо», – говорили они и тут же лезли в кошельки за наличностью.

В каком-то смысле управлять магазином грампластинок и работать диджеем – это одно и то же. По выходным, когда к нам набивалось полно народу, я будто чувствовала толпу. Я чувствовала, как меняется настроение в зависимости от того, какую композицию я вывожу на колонки в магазине. Если я ставила кавер-версию «Мексиканца» Бейб Рут в исполнении Джеллибина Бенитеза, все присутствующие в магазине начинали танцевать и я продавала все экземпляры композиции, которые были у меня в наличии.

Если в город приезжала Анис – в поддержку своего нового альбома или просто выступить в Мэдисон-сквер-гарден, – она всегда устраивала «встречу со слушателями» в моем магазине. В своих интервью она говорила, что единственное место в Нью-Йорке, где она покупает музыку, – «Ушная сера» на Девятой улице. Эти ее слова здорово помогали привлечь клиентов, как и упоминания о нас в путеводителях по Нью-Йорку, которые раздавали туристам.

И тем не менее «Ушная сера» никогда не приносила много денег. Все, что оставалось после того, как я выплачивала аренду и зарплату своим работникам, я снова вкладывала в дело. Оглядываясь назад, я понимаю, что это, вероятно, было самой большой моей ошибкой. Но в то время мне казалось, что этот магазин – мое с Лаурой будущее, наше единственно возможное будущее. Однажды Лаура поступит в колледж, у нее будет все, чего у меня никогда не было. Я обязана ее обеспечить.

В те дни женщины только начинали представлять свои интересы в профсоюзах и дискутировать о достоинствах дошкольных учреждений и института нянь. Но я сама могла встречать дочь из школы каждый день. Приводила ее в магазин, где она обедала, читала книги, выполняла домашние задания. Я видела, как Лаура растет, замечала каждую мелочь. Я восторгалась великолепием ее распущенных волос, когда мы развязывали после школы ее «конский» хвост, или наблюдала, как маленькая идеальной формы ручка подпирает ее красивое лицо, когда она читала учебники. Если в магазине наступало затишье, Лаура выбирала для нас с ней пластинки, и мы вместе подпевали. Она всегда настаивала на том, чтобы сделать музыку потише, и сама тайком пела все тише и тише – в результате я пела уже одна.

На каникулах Лаура приходила со мной в магазин задолго до его открытия. Мы доставали с полок альбомы, раскладывали на полу, прыгая между ними, будто играя в «классики», по квадратикам кафельного пола. Шустрая и высокая – порхающая, как голубка, – она никогда даже случайно не наступала на пластинку. По вечерам, если я работала допоздна, Лаура оставалась у Вердесов или Мандельбаумов, в безопасном любящем доме, пока я не приходила ее забирать. Она была счастливым ребенком. И я тоже была счастлива. У меня была Лаура, было собственное дело, была моя музыка. Это было самое счастливое время в моей жизни.

Даже в те годы, когда в Нижнем Ист-Сайде стало по-настоящему опасно, когда в середине восьмидесятых район наводнил крэк и невозможно было пройти дальше Авеню «А» без оружия, – даже тогда наша Девятая улица оставалась спокойным местом. Улица, усыпанная листьями, с движением по трем полосам. Весной Му Шу – кошка, которая жила в сообщающихся подвалах нашего квартала и получила свое прозвище за страсть к китайской еде, – оставляла у входа в магазин одуванчики. Летом она апатично дремала на тротуарах в пятнистой тени под деревьями. «Му Шу Хэмптонс» – бывало, называли мы эту сторону улицы. Над магазином в арендованных квартирах жили рабочие семьи из Украины. На закате старые украинки собирались на крыльце поделиться последними сплетнями. Из квартир на первых этажах, которые выходили окнами на улицу, молодежь, обитавшая там группами в семидесятых, переехала или переселилась в квартиры с окнами во двор, чтобы открыть собственные магазины. Маленький бизнес, как и у меня. В одном мастерили и продавали поделки из кожи. Какой-то джаз-музыкант открыл магазин одежды. Когда стояла хорошая погода, дети вместе бегали на улице. Лаура со своей подружкой Марией-Еленой частенько играли у витрины моего магазина с соседскими ребятишками – и постоянно были у меня на глазах.

Наркоторговцы и мелкие воришки, которые множились как грибы после дождя в соседних кварталах, в наш никогда не совались. И никогда не стояли на углу нашей улицы. Их и близко не было рядом с моей дочерью и ее друзьями. Те играли крышками от бутылок, которые находили на улицах, под пристальным взглядом красивой пятнистой кошки, которая время от времени хватала одну из крышек в зубы, а потом гордо, будто неся настоящий трофей, рысила по улице.