332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Ряжский » Люди ПЕРЕХОДного периода » Текст книги (страница 10)
Люди ПЕРЕХОДного периода
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 20:01

Текст книги "Люди ПЕРЕХОДного периода"


Автор книги: Григорий Ряжский






сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Часть 4
Елена

Первым неладное почуял Парашют. Это произошло в тот день, как я перевезла Герку домой из перхушковского реабилитационного центра. Напрягаться свыше разумного ему всё ещё было не рекомендовано: хотя к тому времени шов у него на животе уже затянулся, и вполне нормально, но оценить «разумность» физических усилий было возможно, только испробовав это вдвоём. Тем более после того, что произошло с моим мужем, у нас ещё ни разу не было близости, которую оба мы так ценили, по-настоящему любя друг друга и всё ещё храня благодарность тому странному вечеру в гостях у Рыбы, которая по совершенной случайности и сама того не желая соединила нас в семью.

Так вот, про кота. Поначалу он просто не отлипал от меня, по ночам чаще всего: то пристроится куда-нибудь под мышкой, а то найдёт себе удобный уголок в ногах, под одеялом; иногда, просто откровенно нарываясь, забирался на живот и затихал там, колыхаясь вместе с моим телом – как бы делал бумажный кораблик, покачиваясь на волнах моих радужных снов.

Они в то время именно такими и были, иначе не опишешь. Бо́льшую часть ночи мы с Геркой бешено занимались любовью, оставляя меньшую часть на то, чтобы провалиться в сон и снова галопом нестись по безлюдной пустыне, ища для себя просвет среди дальних сопок. Однако утром, проснувшись, мы вновь не могли оторваться друг от друга, мучая один другого в любовной пытке и всё ещё продолжая не верить тому, что мы вместе.

И так продолжалось до тех пор, пока не начались проблемы. А они начались. Но раньше, чем перейти к деталям, следует, наверное, немного рассказать о тех событиях, которые предшествовали всему этому аду, который мы с Геркой сами же на себя навлекли, наплевав в какой-то момент на рассудок.

Началось с того, что после нашей первой ночи каждый из нас отправился утром по своим новым делам. Я – отказываться от продолжения сотрудничества с Музой Палной, Герка – в агентство по продаже недвижимости, чтобы они там потихоньку начали подбирать покупателя на квартиру в Плотниковом переулке. Той же самой ночью, с которой всё у нас началось, мы, прикинув предстоящий бюджет, сообща решили, что денег потребуется не меньше полумиллиона, в долларах, разумеется, на раскрутку дела и полное обустройство помещения под будущий семейный бизнес. Лично я не могла дать в бюджет ничего, кроме собственных идей и преданности нашему делу, и я это понимала так же отчётливо, как и знала то, что втравливаю Германа в авантюру, которая без моих безумных наводок вряд ли когда-нибудь пришла бы ему в голову, даже несмотря на то что он, как мне сразу же стало ясно, просто абсолютная находка для любого ресторатора с головой. А что до материальных средств, то единственным накоплением к прожитым тридцати годам стала моя еврейская мама, которую мне же самой больше приходилось обслуживать, нежели извлекать из родительницы облегчающие жизнь блага, даже несмотря на её превосходную физическую кондицию. Хватило того, как она назвала меня при рождении, выискав столь неуклюжее имя, что мне же потом пришлось укрывать его от нормальных людей, кому в этом смысле повезло куда больше моего. В общем, вся надежда на средства была связана исключительно с Геркой и его чу́дной квартирой в самом центре Москвы.

С Рыбой у нас на первый раз разговор вышел никакой. Я просто поставила её в известность, что с Германом у меня ничего не вышло, он даже не стал меня слушать, нёс какую-то заурядную рекламную пургу и твёрдо сообщил, что ни в каких идиотских начинаниях лично он участвовать не собирается. После этого он просто высадил меня у стоянки такси и невежливо дал по газам, позабыв проститься. Тогда я подумала, что, возможно, такой версией событий посодействую тому, чтобы совершенно отбить у неё желание впредь искать Германа с целью вовлечь его в дело. Однако я ошиблась. Я просто недоучла её характер. Раззадоренная рыбина, к тому же хищная, как никакая другая, будучи оскорблённой до самого пузыря, оказалась вполне способной совершить поистине ужасные дела. И хорошо, что на самом первом этапе они впрямую не коснулись нас с Геркой, упав по другому нехорошему адресу. Что же касается моих персональных планов дальнейшего сотрудничества с ней, то они якобы просто изменились в одночасье в связи с семейными проблемами. Маму приплела, всё такое – в общем, соскочила этим же днём, уйдя от неё насовсем.

Выслушав, Муза Пална коротко распорядилась не отдавать мне остаток зарплаты как работнику, не справившемуся с заданием, и сухо кивнула на дверь. Не зная, радоваться такому обстоятельству или по инерции оставаться в нейтральном расположении духа, я решила махнуть в «Дисконт», что на Саввинской набережной, чтобы на последние деньги и для выравнивания настроения сделать чего-нибудь приятное себе, а заодно – Герке. Что-нибудь из нижнего белья, как заведено у милых и фигуристых девушек, желающих прибиться по жизни к правильному человеку, который сможет регулярно лицезреть подобные обновки, уже имея реальную возможность наслаждаться, сравнивать и улыбчиво произносить разные обманные и ласковые слова. Там, по соседству с малозаметным торговым центром, я и обнаружила наполовину разгромленную новыми временами бывшую ткацкую фабрику, выходящую фасадом своего крайнего корпуса непосредственно на набережную. Зияющие чёрными проёмами, огромные, в три света, незастеклённые окна понуро таращились на Москву-реку. Они будто ожидали того безысходного часа, когда остатки непотребного фабричного имущества кто-нибудь из последних обитателей этого забытого богом и людьми сооружения просто вышвырнет через оконные проёмы в реку и уничтожит остаточные иллюзии насчёт любого возвращения к жизни этой обшарпанной по фасаду краснокирпичной мертвечины.

Я стояла, приоткрыв рот, и смотрела на фабричный корпус, сглатывая слюну, впитывая глазами всю эту нечеловеческую красоту. Боже, как всё это было восхитительно; я поймала себя на мысли, что уже сочиняю в голове картину будущей красоты, фантазирую, перебирая варианты, ловлю эту редкую добычу за перья радужного хвоста, и мысли мои были в тот момент одна сумасшедшей другой. О Господи, сочетание старого кирпича с новой столяркой из настоящего дерева – закажем отдельно, по моим эскизам, никаких пластиковых стеклопакетов, к чёрту! Вход – арочный, что сохранит общий стиль. Стиль? Стиль – «Сохо», старый «Челси», культурная промзона, но только уже изрядно очеловеченная, обогретая духом новых времён, ещё не успевших полностью отречься от старых свежими взглядами на самою вещь, на суть её, на то, что вышло не из-под машины, а из-под рук мастера и сразу же зажило собственной жизнью, не дожидаясь тонкой доводки. Итак: грубая фактура, сочетание малосочетаемого, где тусклая нержавейка поддерживает очищенный от накипи и грязи кирпич, обильное стекло конкурирует со старым трещиноватым деревом, изразцы – со штукатуркой, персидские напольные ковры – с нарочито примитивным однотонным половым кафелем. И никакого глянца и лака, нигде – всё исключительно матовое, приглушённое, сдержанное, седое, изначально близкое к самому человеку. В общем, ничего случайного и хамского, и права была Рыба – территория «для своих», но только не «тех», а этих, «наших» – кому будет тут хорошо вместе с нами, кому в голову не придёт обрывать крылья у ангела, чтобы сварить их в мутной похлёбке, – достаточно просто делать то, что умеет и любит сам Герка, и здесь он сможет довести свои умения до новых возможностей.

В тот день, несмотря на данное Герману обещание, я вернулась к себе в Апрелевку, хотя он и настаивал на возвращении в Плотников переулок. Сказал, завтра, мол, за вещами съездим, заберём всё, что нужно, и сразу назад. Не мог, видно, никак успокоиться, не хотел расставаться, не насытился мной, я это остро чувствовала: постоянно звонил, интересовался, как там и чего у меня с Рыбой и что та думает по поводу этих скорбных для её придумки дел. В общем, звонил до тех пор, пока у меня на мобильнике не села батарейка. Но то, что я себе нафантазировала, эта идея настолько меня завела, что я на какое-то время утратила контроль над ситуацией. Всё думала, считала, прикидывала. Надо сказать, складывались цифры намного успешней, чем вычитались, и в этом состояла главная загвоздка. Средств, даже при самой успешной продаже Геркиного жилья, вряд ли бы хватило, чтобы поднять такую махину. Да и кто даст-то, в принципе, организовать там ресторан, кто пустит под аренду помещение, чтобы разместить в нём нашу «Шиншиллу», не имевшую пока за собой ничего, кроме названия, будь оно неладно.

Очнулась в электричке, когда уже поздно было поворачивать обратно. Сентябрь, в особенности если был он сухой и безветренный, обычно вызывал у меня приступ тупой человеческой радости, самой нехитрой, обычной – той, которую, наверное, придумал для себя человек, чтобы одним махом отдалить всё остальное, разное, дав себе паузу откинуться на спину, прикрыть глаза и не ощущать на протяжении этих коротких минут ничего, кроме прилива тёплой волны где-то посерёдке своей утомившейся души, нашедшей приют в промежутке между животом и головой. Вообще, что с само́й душой, что с мужиками, которые все эти годы вились вокруг моей короткой юбки, у меня было не очень. Первая, сколько я себя помню, всегда держала меня за шкирку, вжавшись изнутри оболочкой в грудь и тормозя всякое моё девичье начинание по линии женщина – мужчина. Казалось, и сама себе ничего, всё при мне, от и до, и даже мой основной природный недостаток в виде дурацких кудрей, жёстко торчащих витыми шампурами во все стороны, никогда не останавливал мужиков от того, чтобы не предпринять очередной попытки заговорить со мной на улице, заманить в темноту, где им светит, или подставить подножку, чтобы прихватить уже в полёте. Видела всё это, конечно, однако всегда старалась точно расставить акценты. Пару раз, однако, всё же обожглась. Первый раз такой ожог вылился в потерю девственности, но не это оказалось самым неприятным. Просто дядька тот, нестарый ещё, что заморочил мне голову, за день до того, что между нами произошло, якобы оборонял Белый дом от танковой атаки ельцинских демократов и лишь по случайности не был арестован этой подлой властью, заново одолевшей кучку патриотов. Это и сработало на его быструю задачу. Мне было девятнадцать, и я была маленькой курчавой дурой при еврейской апрелевской маме, которой при всём желании никак не удавалось одной рукой дотянуться до Москвы, чтобы контролировать моё целомудрие, а другой одновременно решать возрастные женские проблемы, чтобы после недавней смерти моего отца не остаться окончательно невостребованной.

Я тогда училась дизайну и каждый день моталась в Москву и обратно. Иногда, правда, дела складывались так, что приходилось оставаться в городе, у московских подруг или в общежитии. Там он меня и обработал, дядька этот. Пришёл замывать раны, нанесённые ему революцией, – так он объяснил, сидя в комнате у своей племянницы, моей тогдашней подруги по учёбе. Задрал носок, вытянул ногу и издал короткий стон. После этого племянница, ничего толком не объяснив, незаметно исчезла, а у её родственного гостя случайно обнаружилась бутылка коньяку – за победу над бандой Ельцина. Не буду рассказывать, как всё было дальше, скажу лишь, что больше его так никогда и не видала. И вообще, как потом пояснила подруга, дядя этот был ей не по крови, не напрямую, а просто жил когда-то по соседству с их семьёй в Пскове, иногда делясь с её отцом пивом, когда оказывался с ним на одной дворовой скамейке; но к ней самой подбирался теперь уже всякий раз, когда попадал в столицу по делам шофёрской службы. А исчезла – в этом она призналась мне лишь спустя три года – просто потому, что завидовала моим успехам в учёбе, поскольку я, как никто другой, способна была увидеть вдруг красоту в самой непритязательной штуковине, которую могла соединить, к примеру, с куском ткани или ещё с каким-нибудь самым незатейливым предметом. В результате мне удавалось, сама не знаю как, превратить случайные, по сути, вещи в законченный образец декорационного дизайнерского решения. Ну, а плюс к девичьему своему отмщению за мои превосходства, моя неверная подруга избежала заодно и приставаний по отношению к себе, от которых её саму давно тошнило. И потому ей было проще поддержать героическую версию надоедливого гостя, вручив ему меня в качестве утешительного приза, и свалить от двойного греха подальше.

Причиной моего второго женского разочарования по мужской части стал хотя и непродолжительный, но всё же роман. Наверное, эти короткие отношения, что случились, можно назвать и так, даже если человек, который честно сумел добиться того, чтобы я соединила с ним своё тело, оказался давно и безнадёжно женат. Сволочи! Хотя должна сказать, что лучшие слова в своей жизни я получила как раз от несвободных мужчин. Правда, это было уже потом, спустя годы, но именно они были со мной нежней, участливей, гораздо выше всех незанятых мужиков ценили во мне женщину и восторгались особенностями моего тела, включая дурацкую копну неповоротливых жгутов на голове, делающих меня похожей на чуму.

Это я уже перешла к остаткам воспоминаний, несмотря что далеко не девочка: ведь на самом деле у меня их не так уж много. И вообще, имея кучу претензий к себе самой на фоне своих женских неудач, я чаще шарахалась от любых новых знакомств, чем шла им навстречу. И, странное дело, никто из тех, кто, до момента моей встречи с Германом, обхаживал меня, не сделал даже намёка, что готов забрать меня в свою жизнь. И думаю, по этой причине у меня в серьёзном смысле либо вообще ничего не начиналось, либо заканчивалось сразу же, как только намерения той стороны прояснялись, имея уже на самом старте слишком высокую чёткость изображения.

Иными словами, комплекс неудачницы, что, по большому счёту, я сама же в себе развила, всячески тормозил мою готовность стать возлюбленной вообще, в принципе. Все одиннадцать лет, начиная с того дня, когда я так бездарно утратила невинность, и вплоть до нашей с Германом первой ночи на Плотниковом, я методично становилась тряпкой, всё больше и больше опуская руки и уже окончательно переставая надеяться на своего единственного мужчину. Со временем мне стало ещё и казаться, что этот неприветливый мир вообще сделан не для меня, что мужчины и женщины в нём, такие разные по своей человеческой природе, внезапно сделались одинаковыми, чем-то похожими всякий на другого, в чём-то вообще не отличимыми, а порой – просто на одно лицо, независимо от возраста и пола. Наверное, во мне уже тогда пытались мирно ужиться два человека, две женские натуры: та, что реально была мной, и та, кем я мечтала, но не умела стать. Думаю, именно благодаря этой своей особенности, а скорей безумной слабости я так и не научилась сопротивляться маме, не отпускавшей меня своими назойливыми заботами, отрабатывавшей на мне, как на бездушном манекене, приёмы подавления во мне личности и просто нормальной свободной женщины. Чаще это случалось у неё в промежутках между очередным припадком родительского обожания и внеочередным приступом материнского эгоизма. Одно время, набравшись случайно подоспевшей решимости, я пыталась противостоять этому ужасающему неудобству, но вскоре просто махнула рукой. Не справилась, мама оказалась и настырней, и элементарно сильней меня. Да и побороть материнский эгоизм, как мне это потом разложил Герка, нереально: это как бороться с аппетитом – бесполезно. А в этом он знаток, интуит, с этим не поспоришь, умеет, что ни говори, возбудить интерес к этой части бытия.

Что самое любопытное, чего я так и не сумела постичь, – как даже в бесспорно однобокой ситуации мама исхитрялась выступать в роли извечной жертвы, загоняя меня в неизбывное чувство вины. И всякий раз, вновь добившись моего дочернего унижения, бросала утешительный леденец в виде разрешения провести с ней выходные – с тем, чтобы я лишний раз не утомила себя поездкой в город.

К чему это я? А к тому, что так и не научилась говорить «нет». От мужиков просто тихо уползала в сторону, предпочитая избавить себя от взаимных прощальных слов или бессмысленных выяснений отношений. Итог, знала я, всё равно будет один – в очередной раз меня ткнут мордой в дерьмо, использовав по мужской потребности, но пообещав по ходу дела совершенно иную жизнь, в которой не будет больше ежевечерней апрелевской мамы, как и не останется места для моих ночных слёз, изливаемых в синтепоновую подушку, о которых, впрочем, никто никогда не догадывался.

Дошло до того, что от коротких юбок, с помощью которых я довольно долго демонстрировала свои красивые, как мне казалось, ноги, я отказалась за полной их непродуктивностью. Всё как раз было строго наоборот, к такому заключению я пришла уже на излёте мечтаний о своём женском будущем. Ноги – мешали. Мои длинные конечности, притягивая к себе неотрывные мужские взгляды, принуждали их видеть лицо уже в несколько ином ракурсе, остаточным зрением, не безошибочным, сбитым с нужного прицела. И осознавая это, я уже не была уверена, что слова, которые произношу, если и долетают до головы, то становятся важными для тех, кому адресованы. Таким образом, взаимное оглупление начиналось уже на раннем этапе, и это не могло привести ни к чему хорошему. Господи, спасибо тебе, что, идя в гости к Рыбе, я уже и думать забыла о всех своих бывших мини. Уже потом, помню, Герка смешно рассказывал мне, как увидал меня, всю целиком, лишь после того, как вволю насладился гуляющим сам по себе подвижным кончиком моего носа. После этого взгляд его на какое-то время приковала к себе моя идиотская афрокопна, с которой я так и не смогла сладить, чтобы выглядеть более-менее прилично. И только к самому финалу визуального знакомства ему удалось разом охватить меня глазами, после чего он пришёл уже совсем в полное замешательство. Сказал ещё, что нёс потом всякую хрень исключительно от смущения – «чушь, потребную для этих людей, но недостойную тебя, хотя ты не смутилась, а вместо этого ломовейшее название для этой идиотской похлёбки изобрела – „Рогатый ангел“. Именно в тот момент я и съехал крышей окончательно, влюбился, как пацан, оттого меня и потом ещё тащило неостановимо, чтобы уж если не мытьём тебя завоевать, так хотя б этим одноразовым ка́таньем…»

Рыба, в этом надо отдать ей должное, нашла меня сама. Это случилось месяца за три до того знакового вечера в пентхаусе на Остоженке. Я как раз заканчивала последние оформительские дела по суши-бару, что открывался там же, у неё в переулке. Она проезжала мимо и решила сунуть нос. У неё вообще нюх, и это тоже нельзя не признать: как будто в тело её врощен некий добавочный орган, который отсутствует у нормальных людей, но это никак не связано с носом. Тут всё гораздо сложней, и, скорей всего, это как-то соединяется с талантом делать деньги и одновременно подавлять людскую волю. А это уже значит, что так или иначе работает дух, сама натура, при том, что душа, вероятно, надёжно отключена, и контакт с ней происходит у таких могучих дам лишь в известные минуты женской слабости. Если они вообще случаются – я не про «минуты», я про слабость. Знаете, меня всегда ужасно интересовало, как подобные Музе Палне женщины, уже нарастившие немалый опыт хозяев жизни, ведут себя в постели с мужиками. И кем при этом мужчина должен быть? Допущенным по необходимости? Таким же хозяином? Обезличенным наймитом? Или просто иметь инструмент, надёжно отметающий смысл перебирать прочие варианты? И такое его наличие вполне уймёт Рыбью амбицию? И что там вообще с любовью, если вернуть этому слову изначальный резон: это у них как, каким способом происходит – кто сверху и что взамен?

Сначала охранник всё осмотрел внутри, только после этого зашла она сама. Зыркнула глазами от угла до угла и всё, кажется, поняла. Я имею в виду, про меня. И сделала предложение, уже насчёт своей будущей сети не для всех. А я даже зарплатой не поинтересовалась, согласилась: хотя бы уже потому, что не умею отказывать людям, вы и сами уже более-менее в курсе относительно этого, к сожалению, присущего мне качества.

За пару дней до нашей встречи с Герой я практически завершила дизайн-проект первой по счёту «точки не для всех», место для которой Рыба пробила в Кривоколенном переулке, недалеко от «Петровича». Сказала, изобразив на лице неприятную ухмылку:

– Пусть узнают теперь господа дерьмократы, чем их подвальный винегрет отличается от мяса игуаны на рёбрышках. Глядишь, перебегут как миленькие, деньги-то у них какие-никакие водятся, только они признаваться в этом не хотят. Они же меченые, я их всех за версту чую, вижу, как у них бабло в глазах отражается, как в ушах резинкой щёлкает, аж эхом по карману отдаётся. Вот и злятся на нас, и бесятся по разным подвалам, но только не за то, что мы такие, а что сами они таковыми стать не сумели, не дотукали головой своей слабой, как жизнь себе же переменить, чтоб с нормальными и сильными вровень сделаться. А лично я вот своих пристрастий не скрываю, жизнь короткая штука, и хочется успеть объяснить всем «этим», что они не правы, что только с нами можно по-настоящему делать дело и продвигать страну вперёд, без оглядки на прошлое и на любую инородную нашему народу мораль.

Помню, я тогда же решилась уточнить кое-что для себя и поинтересовалась:

– А «вы» – это кто, Муза Павловна? «С нами» – это с кем конкретно?

Не смутилась вопросу моему ничуть, хотя и ответила довольно неопределённо, без каких-либо имён вообще:

– Мы – это верхние люди, те, кто смотрит на окружающий мир сверху вниз и одним взглядом умеет охватить всю панораму сразу. Но мы такие не потому, что выше стоим или дороже стоим, а из-за того, что в нас есть реальная нужда. И такая надобность не обязательно только у нашего с тобой народа, она есть у всякого живого человека, вообще. Просто не все, кто понимает, любят в этом признаваться, даже если с этим и согласны. А кто не въезжает, тому и знать про нас не надо, им и так хорошо. Наша же цель – вбить в их тупые головы, что им хорошо именно с нами, а не с любыми паршивыми другими. Вот, собственно, и весь расклад. Ну а заведения типа моей сети – одна из тропинок к единству верхних, к укреплению их сообщества, к отделению от всякого ненужного балласта: это вроде депутатского значка, когда прицепишь к пиджаку, и сразу всем про всё понятно по всему маршруту – и чего вообще надо, в принципе, и где деньги лежат. – Тут она бросила на меня испытующий взгляд, прикидывая, наверное, насколько глубоко зашла она в своих откровениях. Но тут же исправилась, имея в виду свои же последние слова: – В хорошем смысле, разумеется, лежат, не в прямом.

– Я поняла, – вежливо ответила я, выслушав Рыбу, – но объясните мне, пожалуйста, Муза Павловна, для чего же непременно игуану убивать и к тому же отделять от неё рёбрышки, чтобы накормить членов такого симпатичного единства, которое думает о народе и желает ему добра? И сколько потребуется таких игуан, чтобы удовлетворить всю вашу сеть?

– Нашу, милочка, – поправила она меня, – нашу сеть. Ты в этом тоже пока ещё участвуешь, так что не слишком отделяй себя от нас. Я же тебя не просто так среди прочих выделила, ты мне сразу подошла, как только я поняла, какой у тебя точный глаз и невысокий жизненный запрос, – и улыбнулась. – Шучу.

– Извините, – пробормотала я, – оговорилась. Но просто интересно, на чём строится сам концепт?

– Ну, это совсем не так сложно, как тебе представляется, – пожала плечами Рыба, – кое-что я тебе уже пояснила. Но что-то, конечно, могу и добавить к сказанному. Игуана у нас кто?

– Не знаю, – растерялась я, – кажется, земноводное.

– Неверно, – ухмыльнулась Рыба, – пресмыкающееся. Хотя и земноводное с лёгкостью можно отнести к этому же классу. И любое другое существо заодно. И самого человека, по крайней мере многих из них. Как и наоборот.

– «Из нас», вы, наверное, хотели сказать, – деликатно поправила я её, – а не «из них».

– Снова неверно, моя дорогая, – покачала головой Рыба и снисходительно похлопала меня по плечу, – как раз «из них», и никак по-другому. Потому что не важно, человек ты или животное, главное – что у тебя с хребтом. И коль его у тебя нет, то ты по-любому беспозвоночный, даже если и не принадлежишь к нужному отряду, классу или даже царству. Так доходчиво?

В этот момент я уже решила для себя, что лучше перестать вникать в эту странную теорию, а перейти к делам текущим. И озадачила свою работодательницу вопросом:

– Более-менее ясно, Муза Павловна, но только я всё же хотела бы знать окончательное решение по концепту сети, не то мне придётся всё перекраивать под новую задачу. Вы когда планируете определиться уже совсем?

Именно тогда она и сообщила мне о встрече, наказав непременно присутствовать на ней с тем, чтобы сформулировать собственные вопросы, потому что будет представитель рекламщиков, какой-то Герман Веневцев, опытный, как его охарактеризовали, и чрезвычайно креативный сотрудник, возможно, он предложит варианты концептуального решения, после чего нам уже придётся дорабатывать проект сообща, сложив воедино все части и узлы.

Что было дальше? А дальше, как уже было сказано, мы расстались, и я ушла от неё, так и не получив остаток гонорара. Каждый из нас остался при своём: она – со своими многочисленными бизнесами не для всех, я – с Германом Веневцевым, который через месяц с небольшим стал моим законным мужем.

Так вот, про набережную, про нашу с Геркой «Шиншиллу». В успех дела, скажу откровенно, я не верила ни единой минуты. Просто заклинилось случайно и осело в голове, что если бы такое могло быть, то оно бы и стало самым желанным для нас обоих. У меня ведь, по большому счёту и если отмотать назад, никогда ничего по жизни не складывалось нормально: или мне элементарно недоставало воли, когда я не умела постоять за свои идеи, или меня опережали другие, обходя внаглую и просто спихивая с дистанции на обочину, или в дела мои вмешивалась мама, и тогда любое начинание обязательно обращалось в прах уже с самого начала. Она даже обои заставила меня поменять в её спальне дважды, после чего взяла паузу; а выйдя из спальни, распорядилась вновь отыскать в продаже те самые, что мы с ней поклеили одиннадцать лет назад, но только новые. И вернуть спальне привычный вид. А главное в этой истории даже не то, что моя неспокойная мама вообще потребовала этого, а то, что, не став затеваться с родительницей и затратив на это дикие усилия, я, как последняя дура, всё же пошла навстречу этому её безумному требованию и на последнем дыхании выполнила-таки материнский указ.

Герке я рассказала всё не сразу, сначала дала себе пару дней на то, чтобы, уняв в себе дрожь, провести с ним, по крайней мере, пару-тройку успокоительных медовых суток. Что мы и сделали, не вылезая всё это время из постели: днём – говоря, говоря, говоря… А ночью – несясь, несясь, несясь через пыльную бессветную пустыню всё тем же галопом в направлении всё тех же недостижимо отдалённых лысых холмов.

Заявление на регистрацию брака мы подали на третьи сутки, и тем же днём он перевёз мои вещи к себе на Плотников. Пожитки забирали в мамино отсутствие, уложившись за те пару часов, которые она обычно оставляет себе для полуденного променада на ланч в местной пиццерии. Это мы, посовещавшись, сделали на всякий случай, чтобы избежать падучей сцены как результата отъединения меня от мамы уже навечно. Я позвонила ей ближе к вечеру, сообщив, что срочно улетаю в командировку, есть заказ на ресторан, дизайн интерьера, и что там, в Пскове, обещали неплохо заплатить. Только таким образом я смогла бы избавить себя от истерики с её стороны, что мать остаётся брошенной своей легкомысленной полиамурной дочерью совершенно безо всякого пригляда и хоронить её придётся за государственный счёт в общую могилу с бомжами рядом со скотомогильником.

В общем, правду о замужестве я решила выдавать частями, по мере привыкания её к мысли о том, что дочь вполне уже созрела и какой-никакой постоянный мужчина рано или поздно должен появиться в их общем доме, раз подходящей замены Леночкиному отцу так и не нашлось.

А потом всё ему рассказала, Герке. Как наткнулась на сумасшедший фабричный корпус красного кирпича с окнами на реку, как сочинила у себя в голове проект будущего ресторана для всех, для нормальных, таких, как мы сами. Про то, что не знаю теперь, как мне со всем этим поступить, потому что, кроме как родить фантазию, я не способна больше ни на какое серьёзное дело. Сказала и заревела, уткнувшись ему в плечо, жалкой, безработной и всё ещё незамужней дурой.

А ещё через пятнадцать минут мы с ним любовались видом Москвы-реки уже изнутри этого обшарпанного помещения с высоченными оконными проёмами с остатком битых стёкол.

Через две недели Герка перевёл новому владельцу территории бывшей фабрики арендную плату за первый месяц. Об этом он быстро договорился, найдя того через своё же бывшее агентство. Хозяин оказался понятливым, тем более что окончательных планов на территорию и строения ещё не имел. Он выделил под будущее заведение лишь часть здания, фасадом и главным входом выходящую на набережную, но зато те самые обалденные окна оказались на нашей площади. Правда, совсем не оставалось места для кухни, но мы решили, что оборудуем её внизу, в полуподвальном пространстве, откуда официанты будут носить блюда наверх. «Как из огненной преисподней… – усмехнулся Герка и обнял меня. – С пылу, с жару – клиенту в небеса!»

На том и остановились. А перевод первой арендной платы мы сделали из аванса, что получили от покупателя Геркиной квартиры. Он возник почти сразу же, как только риелторы опубликовали нас в сети. Зашёл, осмотрелся и представился:

– Витёк.

Оказался владельцем угольного разреза, из Кузбасса, в прошлом бригадир на шагающем экскаваторе, бугор, который неожиданно для самого себя в начале девяностых сделался народным кандидатом в руководители разреза, как результат протеста угольщиков против тогдашнего хамоватого директора из бывших партийцев, и внезапно избрался, по дурке, снизу, на волне общей нелюбви рабочего коллектива к наглым и сытым начальникам, какие окопались наверху. Однако в делах новый бугор освоился быстрей любого готового верхнего. Пошептавшись с кем-то из старой гвардии, бо́льшую часть добытого уголька стал заворачивать на сторону от ранее проложенных маршрутов, ссыпать её в японские танкеры; выручка же напрямую утекала в места типа Тринидад и Тобаго, совершая попутно головоломный путь от Нижней Вольты до Верхней, где и размещался окончательный адрес директорской офшорки. Оттуда и поступил аванс, адресованный на имя Германа Веневцева неким обезличенным владельцем, которого по всем документам представлял теперь на самых законных основаниях верхний экскаваторщик из бывших нижних.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю