332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Ряжский » Люди ПЕРЕХОДного периода » Текст книги (страница 2)
Люди ПЕРЕХОДного периода
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 20:01

Текст книги "Люди ПЕРЕХОДного периода"


Автор книги: Григорий Ряжский






сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Ногти из чего будут? – никак не отреагировав на мою улыбку, заинтересованно справилась хозяйка. – Из какого заменителя?

– Да леденцовая карамель, о чём речь! – Я выдал первое, что пришло на ум. – Цвет лака регулируется пищевым красителем, так что любой фуфловый маникюр – без проблем. А сами пальцы – это конечности рукокрылой летучей мыши, наладим доставку с Кавказа, хотя их и под Москвой пруд пруди, есть размером вот такие, – я произвёл секущее движение левой рукой по запястью правой, как бы отсекая от руки ладонь, – их и надо брать. В крайнем случае, от белки-летяги. Крылья – в похлёбку, руки – в дамские пальчики, не вопрос. Так и дальше надо, если по уму всё делать.

– А заправка? – в один момент утратив всю свою вальяжность, уже совершенно не скрывая неподдельного интереса к теме, воскликнула Рыба. – Чем заправлять-то ангельскую похлёбку твою?

– Думаю, для этого отлично подойдёт семенная жидкость молодого оленя, – снова не растерялся я, краем головы уже понимая, что эта моя идиотская игра начинает обретать всё более и более устойчивые формы, – немного спермы смешать со свежими сливками, взбить блендером и, помешивая, медленно вливать в похлёбку на глазах у гостя. Главное, чтобы он к этому моменту уже был заряжен информацией из меню, чтобы отчётливо понимал, чего он сейчас хлебнёт, – и от ангела и от беса одновременно.

– Рогатый ангел! – раздался внезапно голос Леночки, всё это время пребывавшей в глубоком раздумье. – Лучше не придумать, единство и борьба противоположностей. Это их дополнительно заведёт и вынудит раскошелиться по новой.

– Умница! – Рыба одобрительно кивнула своей помощнице и вновь уставилась на меня. Наверное, уже прикидывала, на каких условиях меня приобретать, вместе со всеми моими безумными концептуальными идеями и комплектом нажитого к тридцати семи годам гастрономического креатива. Внезапно спросила: – Откуда в вас это, Герман?

– Что «это»? – Я решил всё же уточнить вопрос, поскольку вероятных ответов в голове уже крутилось около четырёх-пяти. И нужно было не промахнуться. Это был шанс.

– Ну, это самое, блюда эти разные чёрт-те какие и всё остальное, знание человеческого низа и его же верха в одной упаковке. Осведомлённость ваша насчёт всяких пороков без скидки на добродетель. Это же ещё надо уметь так в самую точку попасть, в больное и здоровое сразу, одним заказом. Когда это у вас началось, Герман, в какой момент жизни, любопытно узнать?

Нужно было снова чего-то отвечать. В смысле, врать. Но за это непродолжительное время я, как мне казалось, уже наворотил такое количество самой разной чуши, что всякая наспех сварганенная версия моей причастности к эксклюзивной кухне могла быть уже с лёгкостью озвучена без оглядки на здравый смысл. Я и выдал:

– Дело было в Феодосии, году так в шестьдесят восьмом. Пацаном ещё, помню, забрался на старую шелковицу в тёткином дворе, никогда раньше не пробовал эти ягоды. А они какие-то нечеловеческие просто, что по размеру, что по цвету, сверху почти что чёрные, внутри же красные – как траурные флаги. Я пока на дерево это шершавое забирался, руки себе в кровь изодрал, ссадин понаделал, царапин, даже губой за корявую ветку ухитрился зацепиться так, что кровь пошла. Но я тогда внимания на это не обратил, просто стал вталкивать их в рот, эти шелковичные батончики, рвал их, давил нёбом, языком, зубами, губами, слипающимися от густого сахарного сока, самой гортанью – всем, чем давилось. И это было фантастическое наслаждение: кисло-сладкий букет, шибающий в нос ароматом южного августа, йодистого морского ветра, прелой шелковичной коры и едва уловимым вкусом собственной солоноватой крови.

Все слушали молча, даже чуть отрешённо. Казалось, нарисованная мной апокалипсическая картина из моего далёкого детства, нежданно-негаданно ввергшая меня в нынешнее гурманство, не оставила никого из них равнодушным. Каждый, ручаюсь, уже мысленно растирал языком о нёбо шелковичный сироп, замешанный на свежей крови из прокушенной губы. И каждый, представляя себе это наяву, уже нетерпеливо выуживал из своей тарелки обломок ангельского крыла, чтобы поднести его к губам и намертво впиться зубами в податливую ангельскую плоть. А хрустнуть дамским пальчиком, предварительно обсосав его и откусив перламутровый карамельный ноготь – слабо́?

А я продолжал нагнетать обстановку воспоминаниями из своего сомнительного прошлого. Где-то я, как бы вытягивая из памяти обрывки прежних довольно рискованных кулинарных опытов, накачивал слушателей дополнительным знанием условного предмета, как, например, поедание голубых пельменей с мясом глубоководной рыбы-факел и шафраном. Или же такое ещё – котлеты на перепелиных яйцах из смеси белых грибов и спаржи, выдержанной в столетнем коньяке.

В каких-то местах, включив необузданную выдумку, я рисовал очередную, совсем уж дурацкую фантазию: отжимаем кровь свежеубитого серого волка (1 шт.) и одной лисицы, непременно рыжей. Охлаждаем, солим, выдерживаем, процеживаем. Фарш мастерим из их же мясной обрези, лучше с шеи, там меньше мышц. Добавляем чеснок, перец, лук, остальное по вкусу, но всё это не так важно, потому что вкус в итоге будут определять не добавки, а самая́ суть конечного изделия. Полученной смесью набиваем толстую или слепую кишку или же мочевой пузырь домашнего животного, лучше из числа тех, кто панически боится лесных хищников, – коровы, овцы или козла. Далее уже не так важно – подержать часа три на слабом бульке или запечь на противне, смазанном нейтральным жиром. Главное, однако, в том, чтобы не промахнуться, чтобы употребить в себя внутреннее содержимое кишки, не притронувшись языком к оболочке. Принимать в холодном виде, дважды в день, натощак, без всего. Надеюсь, ясно, что это не вполне еда, это гораздо больше, чем просто утоление голода. Это – философия, способ выживания, метод противостоять вашим фобиям и страхам. Хитрость лисы, отвага и неутомимость волка – всё это присутствует в этом блюде в полной мере. Усваивая его, ваше тело, ваш дух обретают лучшие качества лесного зверя, оставляя за бортом своей души робость коровы, овечью глупость или же упрямство козла…

Так, шаг за шагом, которые сами по себе, как на них ни взгляни, один глупей другого, я, того не желая, постепенно занимал главенствующее положение за довольно скромным вечерним столом в гостиной Музы Рыбиной, бизнес-леди самого высокого пошиба. Трое других, тоже имущих не меньше Рыбиного, – два мужика в костюмах от Бриони и моложавого вида толстая тётя в прикиде не знаю от кого – сидели с приоткрытыми ртами, вникая в новую для себя суть. Раньше, до прихода сюда и, в общем-то, случайного знакомства со мной, они просто жрали то, чего хотелось, и запивали тем, что лилось. Главное, чтоб не хуже людей. Теперь же, отбыв случайную гостевую вахту, Рыбьи визитёры всем своим видом демонстрировали полную готовность оказаться в числе избранных, тех, кто раньше других себе подобных будет допущен к священнодействию на территории «сети не для всех».

– Ну и чего ты не повар? – выйдя через пару секунд из анабиоза, внезапно спросил один из «Бриони», что был покрупней. – Не-е, ну просто интересно, такое гонишь, что прям уши ерошатся, а сам не при делах. Это как? Агентство-шмагентство там разное, реклама, всё такое, это ясно, как говорится, дело накатанное, понятное. Только уж больно унылое, беспонтовое какое-то, без изюма. – Он подмигнул мне и открыто улыбнулся всем своим лицом, почти до самых глаз заросшим идеально ухоженной трёхдневной щетиной. Нос его был перебит как минимум в двух местах, и это было заметно – как и то, что дело не обошлось без вмешательства пластического хирурга. – Хочешь, к себе тебя заберу, на «Ереван-плазу»? Там у нас тоже всякое нормальное случается, мы, парень, довольно круто стоим: показы разные бывают, Юдашкины, там, Фисташкины разные залетают, бутики-шмутики, народ больше деловой, серьёзный и с бабками. Девок ихних угощать любят потом, какие моду на себе показывают. Для начала трепангом каким-нибудь удивят типа маринованным, на фуршет-муршет, а после вниз спускают, чтоб уже совсем добить. Там у нас заведение вроде ночного клуба со столом, «Низ» называется, но только – врать не буду – ничего такого, о чём ты нам тут втирал, не имеется. Так… чуток разного, но в меру всё, без выпендрёжа, без страха, как говорится, и упрёка по типу козла против волка́ этого позорного, который сроду ужаса не знал, да только кровь свою по-любому на колбасу спустил. – Сверкнув в вечернем свете сапфировым блеском наручных «Breguet», он сделал призывный жест, как бы приманивая меня рукой: – Ты вот чего, парень, если натурально желание имеешь, то скажи. Моя, вон, тебя уже, можно сказать, видала, – он кивнул на молодящуюся толстуху с пятикаратником в каждом ухе, и та угодливо растянула в улыбке толстые, густо напомаженные бордовым губы. Её смоляные волосы, равномерно поблескивающие в приглушённом свете Рыбиной гостиной, были уложены в затейливую, но безукоризненно выполненную причёску, волосок к волоску. Мелкие глазки смоляного колера, сдавленные снизу и сверху мясистыми наплывами, каким-то образом сумели не потеряться на её круглом лице, всё ещё хранившем остатки привлекательности, и продолжали жгучими сверчками всматриваться в мир из глубины лицевых расщелин природного происхождения. – Ну, а остальным, кто у нас там плитой заведует, рецептуру лепит и всякое такое, тоже по всей форме представлю и отрекомендую, потому что она, – он снова ткнул волосатым пальцем в тётку, – у меня не только жрачкой, она ещё другими делами попутно заправляет, как директорша всего низа. Звать Венерой, так что теперь вы тоже знакомы.

Венера снова кокетливо улыбнулась и протянула мне навстречу ладошку, сведя лодочкой пухлые пальцы, через один унизанные кольцами с искристыми крупномерами всех фасонов.

– Заходите, уважаемый, лично меня спро́сите, я всегда столик организую, с видом на балет: он у нас хоть и голый, но дело своё знает, в обиде не останетесь… – И подмигнула мне уже как окончательно своему. – Если чего, то вот, – она протянула мне визитку, – скажете, Венера мне дала. – Получилось двусмысленно, и сама же толстуха прыснула, прикрыв ладошкой губы. – В смысле, скажете, Венера пригласила, чтоб они просто знали, что вы мои люди.

Я взял, поблагодарил её вежливым кивком и опустил глаза в карточку, отделанную по краям россыпью блестящей циркониевой крупы: «Венера Милосова, директор клуба „Низ“, член совета директоров ООО „Ереван-плаза“, художественный руководитель балетной группы „Внизу“». Тем временем «крупный» продолжил знакомить меня со своими спутниками:

– Есть ещё один, тот верхом командует. Верхний. Вот он и сам, да, Ашотик?

Как по команде верхний командир выстроил солдатскую улыбку и, протянув волосатую кисть, представился по всей форме:

– Ашотик. Будем приятно знакомы, друг.

«Крупный» сделал одобрительный жест, одновременно сигнализирующий о финале этой части знакомства, и тот, схватив команду на лету, вернулся в исходное положение исполнительного истукана. А первый продолжал:

– Ну, а я там главный, если в общем и целом. Плюс совладелец на бо́льшую часть дела. Звать меня Гамлет, будем ещё раз знакомы, как говорится, – он протянул мне руку, и я её пожал во второй раз, стараясь сделать это заметно уважительней, чем в первый, – фамилия Айвазов. Это чтоб ты не забыл, – и подозрительно глянув на меня, решил попутно уточнить: – Сам-то не слыхал? – Я отрицательно мотнул головой, но на всякий случай раздумчиво задрал глаза в потолок, как бы освежая в памяти эту звучную фамилию. Так и не дождавшись другой реакции, Гамлет продолжил вводную речь, пробуя в то же время извлечь из этой беседы необходимые для себя детали: – Моё слово для них последнее, но только надо, чтоб и сам ты хотел душу в это дело вставить. Сам же говоришь – философия, а не просто пожрать, так или не так?

Он вытянул из бокового кармана длинную сигару, отщёлкнул кончик и стал её раскуривать, предварительно крутанув валиком золотой «Dupont». Рыба, не скрывая своего недоумения, бросила на Гамлета вопрошающий взгляд. Однако тот, явно не желая этого замечать, с независимым видом выпустил в воздух пару сизых облачков и развернулся ко мне уже весь, целиком:

– Как я понимаю, никаких серьёзных обязательств ни перед кем у тебя пока нет? – Он пожал плечами так, будто недавнего разговора на тему «сети не для всех» не было и в помине. – Ну, разве что потёрли малёк про то, про сё – как распрекрасно было б кишку твою козлиную волчатиной набить, шкурку саму от неё не кушать, а голубой пельмень на закуску пустить вместе с ногтями от летучей белки и ко всему этому правильный народ подогнать, чтоб без всяких там «вульгарибус». Ты, мне показалось, именно так остальных всех обозначил, кто неправильный? Верно ситуацию прикидываю, а, Герман?

Он говорил с едва заметным кавказским акцентом, тоном вполне приветливым и даже немного ласкающим слух. При этом речь его перемежалась словами заметно приблатнёнными, которые, однако, вполне органично вплетались в условно вежливые фразы и более чем доходчивые смыслы.

Произнеся эти слова, Гамлет посмотрел на меня так, что внутри у меня ни с того ни с сего стало холодно, а снаружи – прозрачно. Господи, если бы я только мог предвидеть, в какую географию плавно, слово за словом, заедет эта наша милая застольная болтовня! И с чего началось-то, с глупости, с жёлтой части мякоти авокадо, которая, если ковырнуть возле косточки, окажется чуть жирней, чем вся остальная.

– Э, стоп, стоп… – негромко, но со значением отозвалась со своего кресла Рыба, за всё это время не произнесшая ни звука. – Погоди, Гамлетик, я чего-то не поняла, ты о чём толкуешь-то? При чём тут ваша «Ереван-плаза»? Гера – это ж чисто мой кадр, я же его, можно сказать, своими руками сделала, сама выискала, воспитала и сама ж теперь к делу пристраиваю. Он мне всю сеть на концепт ставит, ты чего? Я же теперь его не только как рекламщика беру, я ведь ему собираюсь место шеф-повара – консультанта для всей ресторанной сети предложить, а ты тут с «Низом» со своим, понимаешь, влез, с трепангами какими-то никому не нужными, с Фисташкиными разными убогими. При чём они и при чём мой Герман?

– Вот именно, что «собиралась», – невозмутимо отреагировал Гамлет. – Пока собиралась, я натурально предложил и, считай, получил согласие. Нет, на законное твоё не претендую, Рыбонька, я порядок знаю. Тебе он пускай концепт-шманцепт плетёт, как вы там с ним намереваетесь, а у меня чисто шефом на службу встанет, кухня и всё такое: с козлами там глубоководными, пальцами от тёлок съедобными и с рогатой похлёбкой этой на какашках от ангелов. Всё по уму, никаких гнилых заходов.

– Ну так… – Рыба оторвала парчовую фигуру от кресла, сложила руки на груди и, вновь заиграв желваками, вперилась в Гамлета пристальным взглядом. Глаза её при этом не так чтобы буравили соперника насквозь, выискивая в нём слабое место, но просто по всему чувствовалось, что в попытке сохранить лицо Муза Павловна лихорадочно искала способ замять этот малоприятный конфликт, зарождающийся на глазах у людей, не особенно вовлечённых в историю отношений сторон. Однако цена выигрыша, как уже успели понять все присутствующие, была на этот раз слишком высока, если не сказать предельно, задрана. И даже – беспредельно. На глазах у всеми уважаемой Рыбы из-под начинавшего уже вырастать прямо перед ней восхитительного здания самым бесстыдным и наглым образом изымали первый камень, чтобы сразу вслед за этой несущей частью фундамента столь же откровенно, не таясь, удалить и остальные, неминуемо ведущие к обвалу и гибели всего сооружения. Можно было, конечно, вопреки негласно действующему порядку, заявить устный протест посуровей, намекая на далеко идущие последствия, но такое поведение, скорей всего, если бы и не вызвало войну, то непременно повлекло бы за собой полный разрыв отношений с деловыми армянской диаспоры. Чего Рыба, если уж начистоту, не желала, несмотря на многочисленные возможности противостоять любому посягательству на границы своей бизнес-империи. И, если уж блюсти истину до конца, то от прихоти этой ресторанной, сетевой, не для всех, занесённой в голову лёгким ветром удовольствий, случайно родившимся порывом запустить в вечность ещё один плевок, вполне могла бы Муза Павловна избавиться ровно с той воздушностью, с какой её обрела. Да и уступить идею хорошему и нужному человеку, за которого вплоть до этого вечера она держала Гамлета Айвазова, было делом тоже не поганым, наоборот – полезным и наверняка с душевными для жизни последствиями. Но не так устроена была она, Рыба, когда плевок, что изначально числился в проходных, оказался замешанным на слюне не просто рыбы, а рыбы-факел, голубой, как платье от Донателлы, и к тому же сдобренной шафраном.

– Стало быть, не отступишься, Гамлетик, – стараясь придать лицу нейтральное выражение, вымолвила Рыба, не поднимая голоса, – на принцип, получается, пойдёшь, используя, что я просто не успела загодя обозначить свой интерес в полном варианте. Правильно понимаю?

– Послушай, Муза, – не согласился гость, – ты деловая, и я деловой, оба мы знаем правила, и я их не нарушал. Я просто подошёл к вопросу чисто как прагматик бизнеса, вот и всё. У тебя люди, и у меня люди, и обои хотят покушать нормально, с затеями и с подходом, и вообще не помня об кармане. Шепчите там среди своих, от уха до уха, стройте хитрости ваши, понимаешь, для тех, для этих, для всех ваших прочих. Философией балуйтесь своей между делом, про укрепление духа втирайте, кому надо, про отвагу души и всё остальное. А мне этого ничего не надо, Рыбуль, я хочу только, чтоб жратва была охеренная и чтоб нигде такой нельзя было покушать, кроме моего «Низа». А «избранные» для меня не те, кто рот свой на замок закроет и фуфло всякое втирать начнёт, а у кого бабла немерено и кто оттуда вылазить не станет, да ещё друзей подтащит, без мороки этой всей и мудрежа. Так что, как сама видишь, тебе – твоё, без любого посягательства с моей стороны, а мне – своё, через него вон. – Он кивнул в мою сторону, имея в виду, что согласие моё упасть в это дело – тема уже пройденная.

Именно в этот момент, когда неожиданно для всех, включая меня самого, мнения сторон разошлись так радикально и непримиримо, в дело вступила Леночка Грановская, которая всё это время, как бы полуприкрыв глаза, учтиво демонстрировала полное отсутствие какой-либо реакции на разгорающийся вокруг неё спор о моей участи. Слева от неё, развалившись в кресле, выпускал дымные облака Гамлет, время от времени прожигающий едким взглядом наполовину прикрытые юбкой колени девушки. Справа находился я сам как напарник по приготовлению тестовых закусок. Далее располагалась Рыба, напротив – остальные. Если бы в тот вечер Ленуська не вставила своё слово, усмирив на время страсти насчёт пожрать непривычного и, как результат, огрести целое состояние, я бы, скорей всего, так или иначе прибился бы к одному из двух похожих берегов. Я бы отдался той части разума, которая максимально отвечала в тот момент степени моего возможного падения на основе нормального и трезвого расчёта.

Но получилось совсем не так, а иначе. Не вышло у меня того, к чему практически уже склонил меня мой слабовольный рассудок. И всё благодаря Ленке.

– Позвольте, господа, – негромко произнесла она, обращаясь поочерёдно к обоим претендентам на реализацию моих идиотских фантазий, – смею заметить, что ни один из вас так и не дождался ответа от самого Германа. – Она как бы ненароком положила мне ладонь на руку и незаметно сжала её. – Ведь, как я понимаю, успех вашего предприятия должен зависеть не только от ваших пожеланий или от степени и оригинальности раскрутки в том или ином варианте. Прежде всего он будет определяться конкретной заинтересованностью автора всей этой задумки, её вдохновителем и идеологом, если угодно, тем, как сам он видит своё детище. И наверняка у него есть что на эту тему сказать, – она обернулась ко мне и спросила, глядя в глаза: – Но вам ведь ещё надо подумать на эту тему, правда, Герман? Тщательно взвесить все обстоятельства, выработать условия сотрудничества, прежде чем окончательно определиться с решением. – И скосила глаза в сторону Рыбы, неприметно моргнув ей, чтобы этим жестом дать ей понять о продуманности своих действий. Та, чётко перехватив сигнал, так же едва заметно моргнула в ответ и сказала, всем своим видом выражая согласие с такой постановкой вопроса:

– Что ж, полагаю, именно так нам теперь и следует поступить. Действительно, чего это мы с тобой тут, понимаешь, разглагольствуем, за людей решаем, а они, может, спят и видят послать нас куда подальше вместе со всеми нашими раскладами. Тут пока ещё никто никому ничего не должен, так что давай не будем мериться приборами, а дадим человеку определиться самому. – Последние слова обращены были уже непосредственно к Гамлету. Тот, взяв секундную паузу, согласно кивнул, однако успел при этом бросить в моём направлении упредительный взгляд, не предполагавший, как мне показалось, проявления с моей стороны любой самостоятельности при принятии окончательного вердикта в этом споре сторон. Рыба, напротив, позволила себе моментально вернуть потерянное было настроение и подвела итог застолью: – Пары суток тебе будет достаточно, Герман? А то, сам понимаешь, серьёзный бизнес не может простаивать ни дня, даже если ещё не запущен. Любая хорошая идея, если для неё нет противопоказаний, обязана тут же быть реализованной, тем более что виды на неё имеются не только у нас с тобой. – «С тобой» она проговорила по слогам, чеканя звуки и глядя при этом мне в глаза.

– Во-во, – добавил своего керосина в разгорающееся пламя Гамлет, поднимаясь с кресла и глянув на часы, и так же недвусмысленно смерил меня армянскими зрачками. – Думай, парень, и определяйся, а то два дня пробегут не заметишь как, и не говори после, что позабыл. С нами это не проходит, ни со мной, ни с Рыбой, – на мгновение он замялся: – ни с Музой Палной, в смысле.

– Вы меня не подбросите, Герман? – Леночка тоже поднялась и взяла меня под руку: – Надеюсь, вас это не очень обременит? Я тут недалеко, в самом центре.

В ту пору моя Ленуська жила не в центре города, где живём мы с ней сейчас, а совсем даже наоборот. Но это выяснилось немного позже, когда я ещё даже помышлять не мог о том, что произойдёт той же счастливой для меня ночью.

Вместе мы вышли из подъезда роскошного дома, запрятанного в глубине переулков Остоженки, последним этажом которого Рыба владела как местом своего городского обитания, и медленным шагом двинули в сторону гостевой стоянки. Было уже довольно поздно. Это был тот короткий для осенних суток промежуток между уходящим вечером и ещё не завязавшейся ночью, когда ещё совершенно не хочется думать, что этот симпатичный и наполненный событиями день стал прошедшим, но уже есть желание помечтать о том, как очередной осенний день, готовый вскорости взобраться на Москву, выстрелит своим пока ещё не поздним утренним светом в окно моей незашторенной спальни, как скомандует тряхнуть спросонья головой, протереть слипшиеся веки, улыбнуться знакомому пространству за окном и как он же, оторвав твою голову от подушки, заставит тебя натянуть штаны и выкатиться из дому вон, чтобы, найдя себе необременительные дела, слиться с утекающим сентябрём и задрать беззаботную голову в не остывшее за ночь небо, думая про то, сколько всего разного и бестолкового нужно успеть сделать до того момента, когда этот офигительный день соскользнёт со своей московской верхотуры и бултыхнётся для очередной ночёвки в мутную, вечно сонную Москва-реку, под ноги одиноко торчащему гигантскому истукану зурабовской выделки.

Судя по этим строчкам, можно предположить, что я сентиментален. Или даже вовсе законченный романтик. А я был ни то ни другое, я просто занимался нелюбимым делом, пытаясь соответствовать требованиям жёсткого времени, подмявшего грубой кирзой мою уязвимую оболочку. Я пробовал безболезненно для себя угодить всем, кто давал мне надежду найти себе дело по душе. Я пытался подладиться под законы и правила выживания в среде чем-то похожих на меня молодых мужчин и так и не определившихся до конца женщин. Я тыкался тут и там до тех пор, пока не смирился с бессмысленностью этих попыток пробить стену на пути к тому единственному варианту, с помощью которого я бы смог получить от жизни искомую отдачу.

В двадцать два, выйдя в мир с дипломом маркетолога, я был никто. Я даже не очень знал, если подходить с серьёзной меркой, что именно надлежит делать по жизни человеку с такой профессией. Да и нужна ли вообще, по большому счёту, эта дурная работа, в которой, чтобы удержаться и ползти наверх, нужно ежедневно с лицемерным пристрастием и фальшивой улыбкой справляться у совершенно посторонних тебе людей, кто из них, по какой причине, в силу какой интересной особенности или в результате какой конкретно человеческой слабости не обзавёлся к моменту опроса очередным кухонным гарнитуром с топом из искусственного мрамора, незаменимым при резке без разделочной доски, или абразивной пастой с запахом мяты для пущего отбеливания зубных протезов, или малазийской заточкой для ножей китайской стали. Или же по четыре захода в месяц, с понедельника по пятницу, с перерывом на уик-энд и жидкий кофе, исследовать бесконечные обзоры рынков, где к концу каждой недели уже перестаёшь понимать, что и для кого в этой жизни нужней: человек для вещи или наоборот, – хотя за то же самое время тебе ещё успешней удалось убедить себя, что шлифовать ложь следует до тех пор, пока она не сделается чёртовой правдой. А работу по душе и дело по сердцу, если нет в тебе таланта, не абстрактного, а всепоглощающего, пойди ещё найди: или нет её вообще, или была, но место занято китайцем. К тому же – эти чёртовы налоги, где бы ты чего себе ни урвал, само собой. Гадость. Короче, меня хватило на полгода, больше не протянул, умотал из той полыньи в это пламя. И не ошибся – оказалось, здесь и жизнь веселей, и девок нормальных больше. А денег всё равно что там не было, что тут с ними особенно не получалось. Зато была собственная квартира в центре города и отсутствие долгов.

В общем, дошли до моего новенького «Ниссана», сели, тронулись.

– Вас, наверное, дома ждут? – без всякой к тому прелюдии спросила вдруг Грановская, не поворачивая ко мне головы. Судя по всему, прятала глаза, понимая, что вопрос, в общем, необязательный, скорее больше проверочный. – Просто не хочется вынуждать вас везти меня чёрт знает куда, потому что, знаете, ни в каком центре я не живу, а родительский дом в Апрелевке, там и обитаю вместе с мамой. Так что вы уж извините меня, Герман, за этот невольный обман. Просто хотелось увести вас оттуда поскорей, не то добром бы всё это не кончилось. Это ещё хорошо, что Рыба не одна дома оказалась и что Гамлет этот запал на ваши безумные идеи. Если бы не он, Муза Пална наверняка уже сегодня бы втащила вас в эту историю так, что навряд ли вы сумели б потом вырваться оттуда до конца дней своих. Или – её, кто раньше, так у них законы работают, в большом бизнесе. Она, если ей что в голову взбредёт, уже никогда от этого не отступится, пока не наиграется или не выработает весь ресурс. Так уж устроена, и отсюда все её успехи и всё её состояние. Она, кстати, несмотря на своё дурацкое мини из калёной парчи, баба весьма неглупая, а уж про хваткость и про чутьё вообще не говорю. В общем, спасибо этому дикарю из «Ереван-плазы», хотя он тоже, видно, тот ещё фрукт, сами, наверное, успели заметить.

– То есть спасибо, что не сразу закопал, а дал время подумать? – усмехнулся я, руля в сторону Садового кольца, но тут же, меняя тему, быстро уточнил, чтобы уж на всякий случай расставить всё по местам: – Дома, кстати, никто не ждёт, живу один. Как диплом тамошний получил, так почти сразу вернулся в Москву, в непроданное родительское гнездо. В общем, так с тех пор и существуем: я – в центре, они – на севере, я – Москвы, они – Торонто. И все, как ни странно, такой фигурой жизни вполне довольны, каждый по-своему, хотя бывает, что сильно скучаем друг без друга, не без этого. Теперь, правда, тоскуем только мы с папой, мама ушла вскоре после того, как я переселился обратно. Но отца я навещаю довольно регулярно, там ему хорошо, конечно, хотя немного и скучновато.

В этот момент мы подъезжали к Зубовке со стороны Остоженки: так или иначе, нужно было определяться с рядностью, теперь всё зависело от конечной цели, от намерений сторон. Леночка, казалось, это поняла, хотя я только краем головы успел прикинуть вариант насчёт того, чтобы изменить маршрут, сделав сомнительное, но всё же как-то отвечающее этому времени суток предложение. Будь на её месте другая практически незнакомая женщина, с обязательствами по жизни или без них, я бы, не задумываясь, открыл рот уже одновременно с запуском двигателя. Скорее всего, я бы приятно улыбнулся, смягчил голос, придав ему милой загадочности, и не доводя самую малость до границы неприличия, шутливо обязался бы оказать всяческое сопротивление в случае любого посягательства на мою мужскую честь со стороны будущей гостьи. Затем предложил бы ненадолго заскочить на остаток пирога, который я, будучи прирождённым кулинаром, испёк вчера для друзей. Сказать по правде, на этот непредвиденный случай я обычно держал в замороженном виде пару-тройку кусков такого пирога, чаще яблочного, его я делал охотней остальных, поскольку там у меня всё под рукой и яблоки на каждом углу. Причём можно со шкуркой, можно без, главное в этом деле – раскатать слоёное тесто в одну сторону, после чего оно, уже попав под 190 по Цельсию, будет вести себя совершенно иначе, нежели после раскатки его туда-сюда, хотя так, ясное дело, удобней. Зато подымется в этом случае выше всяких ожиданий. И долго потом ещё не сядет, будет трепетно подрагивать, шевелясь в ваших руках и производя вдох и выдох в унисон вашим укусам. И не жалейте корицы, лишней не будет ни по какому. А цедры натирайте в количестве не меньше шкуры одного средней величины толстокожего лимона, иначе по кисло-сладости не срастётся, не собьёте приторность из-за сахара, которого наверняка перебухаете, потому что не сумеете верно оценить естественный фон содержания в ваших яблоках сахарозы. Это дежурная ошибка всех неумех. И ещё. Упаси вас господи грецкие орехи обратить в пыль – только давить, и без лишнего усилия, чтобы ваши ушные раковины отчётливо засекали, как лопаются чищеные дольки.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю