Текст книги "Дети Ванюхина"

Автор книги: Григорий Ряжский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

В общем, начал он преподавать на условиях почасовой оплаты и сразу по высшей ставке, но выкраивать график посещения университета приходилось так, чтобы расписание лекций не накладывалось на основные рабочие часы в «Транс Бридж». Таким образом, снова Марик Лурье окунулся в одновременную стихию работы, науки и преподавания. Нельзя сказать, что такой спрос на русского сотрудника руководству пришелся по вкусу. Мягко, но настойчиво дали понять, что компания частная и способы правильного распределения и отдачи способностей должны совпадать с политикой фирмы и настроением руководства. Дважды Марику объяснять было не надо, и он немного пригорюнился. Но и бросить любимое преподавательство был уже не в силах. И вообще, напрасно в силу природной скромности он снова недооценил собственное инженерное величие. Приглашение на интервью от конкурентов «Транс Бридж» поступило через два дня после ультимативного намека обуздать многостаночный темперамент. Сходи, сказала Ирка, и Марик сходил, принеся обратно предложение на сорок тысяч годовых. К себе в «Транс Бридж» он явился на следующий день не выполнять служебные обязанности, а увольняться. Но с этим не получилось, поскольку домой он вернулся после полноценно отработанного дня и с новой зарплатой в пятьдесят тысяч годовых. Откажись, вздохнула Ирка, не скрывая радости, имея при этом в виду сорок тысяч. Марик послушно позвонил и извинился. Но договорить ему не дали, соединили с боссом, и Марик положил трубку, имея шестьдесят. На следующий день доктор Марк Лурье на работу опоздал, потому что не спешил, не было больше в спешке нужды: продолжать работать на «Транс Бридж» не входило в планы основательно разбогатевшего к этому моменту семейства Лурье. Но ему снова не повезло, теперь уже по-крупному, потому что растерянным таким его мало кто видел, разве что Ирка, когда дала согласие стать женой, и еще когда у него на глазах кончался в агонии Торри Первый. Просто доктор Лурье и одет-то был не для работы в этот день, нацепив шорты и майку. Так в этом легкомысленном одеянии и остался работать, потому что получил семьдесят от тех же самых людей, что недавно еще со строгим выражением лица назначали ему тридцать. Сообщи новым, по-деловому распорядилась Ирина, постепенно начиная привыкать к укрепляющемуся с каждым днем статусу, пусть, мол, подумают, а то мы у старых останемся. Марик и сообщил, так, для порядка, для очистки совести. Но очистки не произошло и на этот раз, потому что новый босс решил, что восемьдесят тоже соответствует таланту русского мостовика, предельно уже, но соответствует все еще. В «Транс Бридж» Марк Самуилович на следующий день явился при полном производственном параде, с целью продолжать работу, поскольку теперь не сомневался в тех же годовых восьмидесяти тысячах и на собственном рабочем месте. Теперь уже он удивлялся такой оценке своих скромных заслуг меньше, чем недавним сорока тысячам: быстро привык к местному зарплатному торнадо, за три дня всего. Но прав оказался лишь частично: деньги дали, а преподавать тем не менее запретили. Новый босс, узнав версию конкурентов, снова подтвердил восемьдесят годовых, при этом не возражал против преподавания в университете и, кроме основных бенефитов, добавил бесплатную парковку у здания фирмы. В общем, сделка состоялась, а «Транс Бридж» закусила губу и распорядилась впредь отказывать университетским студентам во всех видах стажировок.

Таким образом, эпопея завершилась новой работой, новой зарплатой, новым жильем в собственном пятиспаленном доме с гаражом на три машины и круглогодично подогреваемым бассейном, а также очередным новым местом учебы для Айвана Лурье – школой для особоодаренных детей.

По получившейся к началу тысяча девятьсот девяностого года жизни Ванюха, он же Александр Егорович Ванюхин, успешный тридцатидвухлетний предприниматель, чувствовал себя вполне уверенно и даже, можно сказать, начальственно. Светловолосый, выше среднего, с крепким подбородком и с не успевшей еще просесть развитой мускулатурой, оставшейся от давних боевых времен, теперь он выглядел значительно солидней прежнего, одевался куда правильней и дороже и владел к тому же на полных законных основаниях автомобилем японского производства «Ниссан-Патрол» с мощным двигателем и приводом на все четыре колеса. В числе прочего движимого и недвижимого, физического и юридического Александр Егорович владел тремя магазинами по реализации плетеной мебели, доставляемой регулярно из Индонезии специально обученными и натасканными с учетом имевшегося торгового опыта людьми. Они же занимались утряской таможенных разногласий и посредничали с оптовиками из немосковской глубинки. Обычно товар, который выискивал сам Ванюха в разъездах по странам Юго-Восточной Азии, улетал с прилавков по месту реализации в считанные часы. Это уже потом, через какой-то определенный торговый промежуток, по следу первопроходца высылался преданный десант, добирающий проявившую себя в реальном деле товарную номенклатуру. Так было, например, с сушеными засахаренными экзотическими фруктами неизвестных форм и названий. Фрукты эти были мелко нашинкованы, подкрашены для пущей привлекательности и расфасованы в аккуратненькие прозрачные упаковки на специальном пластиковом крепеже. Но сам он этим не торговал – сгружал сразу оптовикам. Первый раз, преодолев встречное недоверие, навязал-таки, как умел, партию экзотической шинковки оборотистому купцу. Товар попылился на прилавках с неделю, но спустя короткое время народ, распробовав необычно упругий вкус и витаминную внешность заморского продукта, словно чумовой набросился на упаковки и, как и плетенку, смел всю партию буквально за неделю. Соответственно, со схожим результатом кисло-сладкое дело покатилось и дальше. И так далее, по другим некрупным позициям, с таким же успехом и объемом реализации…

Но все же главным это в деле наращивания плановой прибыли не являлось, хотя и отстояло не так далеко. Основу оборота, запущенного многопрофильным кооперативом «Мамонт» на орбиту финансовой круговерти, составляли прибыли, значительно превышающие средства от «хоббийных» увлечений компаньонов. Главным оставался компьютерный бизнес: в комплектах и отдельных поставках комплектующих изделий и частей. Тот доход и эту прибыль объединяла география. Маршруты пересекались где-то посередине между Малайзией и Тайванем, откуда с неизменной цикличностью поступал, партия за партией, интеллектуальный электронный продукт: XT поначалу, затем – AT, а уж потом «двойки», «тройки» и так далее.

Компаньон и совладелец Дмитрий Валентинович поражался каждый раз про себя: ну откуда этот урод мамонтовский просекает дело так, что всякий раз, чего народу нашему нужно – раньше других угадывает. Но серьезно «дергаться» Дима начал через год приблизительно, уже после августовского путча, когда очумелым капитализмом запахло с такой необратимой силой, что он окончательно сообразил: с его сомнительными деловыми качествами можно в новом времени оказаться и невостребованным, в свои сорок три особо мозги не перекроишь. Это тебе не «маваши-гири» в голову на «сить-хать» или «ку-дзю». В какой-то момент установившегося партнерства это внятно осознал и Ванюха, но тему не поднимал: уверен был – время расставит все по местам. Прошлые заслуги – вещь неплохая, но запоздалая, если без философии и туманов. Проще говоря, получалось так, что стратегия общего дела, да и тактика его же, автоматически возлагалась на него, на его быстрые мозги и звериное чутье. Диме же достались по остатку кадры, бумажные отношения с властями и крышевая политика фирмы, включая расчеты и текущий контроль за безопасностью точек реализации товара.

Так на компьютерах и другом товаре «Мамонт» протянул года до девяносто третьего, когда внезапно выяснилось, что не это занятие сейчас «в теме», есть дела поинтересней. И опять об этом торкнуло Ванюху, а не старшего его товарища по совместно проведенным восемнадцати годам противостояния социальному злу, экономическому насилию и правоохранительным органам…

Обычно Самуил Аронович Нине не звонил. Не то чтобы гордость не позволяла – скорее, выдержка эта носила характер деликатного свойства: беспокоить лишний раз незачем благодетельницу. Да и знал, с другой стороны: долгим перерыв все равно не будет. За прошедшие три года визиты Нинины на Пироговку стали регулярными, и старик так привык к ним, что постепенно начал забывать причину, по которой милая женщина впервые появилась в его доме. Нет, конечно же он прекрасно маму ее помнил, Полину Ивановну, добрую душу из ветеринарного города Пушкино, и даже про Милочку удочеренную не забыл: частенько вспоминал ту комиссию и неизменно шутил про притянутую лично им для пущей положительности характеристики Полины Ванюхиной несуществующую на деле ДНД. И за укол смертельный Торькин был до сих пор благодарен. Но как получилось, что Нина стала в опустевшем доме частым гостем и незаменимым человеком, вспомнить не мог. Да и не хотелось это вспоминать, чтобы, не дай бог, не спугнуть незаконно обретенную дружбу.

– Ты б сыночка своего привела как-нибудь погостить ко мне, – искренне упрашивал Нину Самуил Аронович, – а то все одна забегаешь да одна. А если тебе, к примеру, оставить его не с кем или какая другая нужда образуется, я только рад буду посидеть с ним. Глядишь, и ему понравится. У вас ведь дедушки своего-то нет, да? Нет, ты говорила?

Нина вздыхала, обещала и переходила к главному, по обыкновению, невзначай:

– Ваши-то как там? В порядке?

Дальше она слушала, прикрыв глаза, а дед Лурье излагал последние известия из американского города Далласа.

– Талант у него прорезался необычный, у Ванюшечки нашего, – поведал он Нине как-то раз, – и не ожидал никто от него такого. По математике стал в школе первый, не по своему классу, я хочу сказать, а по другим классам тоже, в которых старше его ребята обучаются. А там школа такая, я говорил, помнишь, все особо одаренные: кто в чем, по всем наукам. Так он среди тех, кто по математике пошел, самым наилучшим получается. Вот ведь дело какое, а?

Нина продолжала слушать и задавать уточняющие вопросы, каждый раз преодолевая волнение, поднимающееся из глубин: с хаотичным биением в левой впадинке и ритмичным пульсом в другой – правой. В эти минуты сладостных воображений мысли ее обращались к Ивану, к его далекому чужеземному обитанию; сознание рисовало картинки самые разнообразные: вот он на фоне небоскребов американских, вот он купается, разбрасывая соленые брызги, но внезапно налетает океанская волна, и он совершенно ее не боится, он просто отталкивается толчковой ногой, левая которая, от песчаного дна и подныривает под волну и плывет дальше, но уже под водой, красиво так разводя руками в этом своем подводном брассе. Там океан ведь повсюду, по обеим сторонам омывает континент, она помнила это из школы еще, из мамонтовской, и на глобусе смотрела тогда, изучая земной шар, – библиотекарша глобус ей давала, та, что на Ирину Лурье похожа, такая же вежливая, но не двуличная, какой соседка по родовой палате оказалась. А еще представлялись картинки из школьной жизни его, Ваниной, – той, для особоодаренных учеников, в которой он первый и самый умный, потому что – Ванюхин из рода Михеичевых, а не какой-то Лурье с чужим отчеством Маркович.

И становилось ей не так тяжело и не так уже страшно. И не так она сидящего напротив нее старого человека ненавидела теперь, а гораздо меньше, относилась по-своему с нежностью и, быть может, даже любила, но тоже по-своему, время от времени, иногда.

– … Зовут меня все время… – мечтательно продолжал докладывать Самуил Аронович, – к себе туда, в Даллас жить зовут, в Техас. У них теперь дом огромный, бассейн свой есть с водой купальной на круглый год. Марик по службе хорошо продвинулся, его там на руководящую должность выдвинули и еще лекции попросили читать студентам, по специальности своей, по мостам.

– А вы? – вздрогнула Нина, пытаясь осмыслить сказанное. – Вы сами-то как, хотите?

– Не-е-е-т, милая, – улыбнулся старик, и Нина ему сразу поверила, – я не имею права отсюда сниматься, с этого якоря. У меня тут все лежат: и Сара моя, и Торьки оба, что Первый, что Второй. Я помереть должен в Ленинском районе столицы, и нигде больше, ни на какой другой земле мне покоя не будет.

– Но ведь это не навсегда? – с надеждой спросила Нина, чувствуя, как улегшаяся только-только мечтательная дрожь снова мелкой поступью начинает набирать обороты и устремляется наверх, ближе к горлу. – Они вернуться должны, вы говорили, когда контракт истечет, через три года.

– Говори-и-и-л, – протянул старик и махнул рукой. – Просто знаю, как бывает: сначала контракт, потом другой, потом срок для принятия гражданства подошел, потом дети родной язык вспоминать начнут с акцентом, а уж совсем после выяснится, что возвращаться и незачем, да и не к кому больше: разве что родню похоронить да квартиру по дешевке продать кому придется, богатеям новым, кооперативщикам.

Нина недоверчиво возразила, пытаясь успокоить старика и заодно саму себя:

– Зря вы так, Самуил Ароныч, ей-богу, зря. Они ж не на всю жизнь уезжали, а поработать, заработать на жизнь, укрепиться материально и вернуться обратно.

– Посмотрим, – задумчиво ответил дед Лурье, – поглядим, как сложится… Может, все, как говоришь, и получится, может, и так…

То, о чем сообщил старик, стало очередной неожиданностью, но с обратным на этот раз знаком, заставившим Нину Ванюхину изменить точку зрения на конечный исход заморского путешествия семьи Лурье. И тогда она решила подождать других событий в жизни техасцев, решила дождаться, пока выкристаллизуются прочие их тамошние замыслы и планы, с тем чтобы окончательно определить и свои…

Самуил Аронович был совершенно прав, когда предполагал дальние планы своих детей, связанные с постоянной жизнью за океаном. Марик и Ирка все для себя решили окончательно, как только образовался первый стабильный годовой доход и они переехали в ту самую уютную квартиру, противоположно относительно бейсмента расположенную. На американскую грин кард семья подала в первые дни, как обустроилась на новом месте, и счетчик времени начал отматывать с того самого дня. Отца они пока в известность решили не ставить, чтобы не волновать старика. Но рано или поздно – оба хорошо понимали – сделать это все равно бы пришлось. А пока они проблему отложили, сосредоточившись каждый на своем: Марик – на укреплении профессиональных позиций на новом месте, Ирина, отправив Ваньку во второй класс и убедившись, что там все будет как надо, начала серьезно думать о выборе места для себя в новой жизни, и думать вполне серьезно, а маленький Айван, получив доступ к мощному школьному компьютеру, как однажды прилип к экрану, так и завис перед ним навсегда. Он, несмотря на совершенно иную среду общения и отношения окружающих к его так до конца и не исчезнувшей болезни, стеснялся все же, в память о пироговской школе, своего физического несовершенства. И потому он старался чаще оставаться один, без любого окружения, даже самого доброжелательного и приятного. Так он поступал и раньше, еще при жизни в Советском Союзе, замыкаясь в себе и избегая при любой возможности контактов со сверстниками. Нынешнее отличие состояло в том, что уединение, к которому он уже успел привыкнуть и даже полюбить, не угнетало больше детскую душу и не ранило неокрепшую психику ребенка, а, наоборот, способствовало укреплению ее, с обретением уверенности в собственные силы и разум, ну почти как у полноценных подростков, думал он, у тех, кто не болел детским параличом, кому не требовалось подволакивать левую ногу, когда они шустро взбирались по лестнице на второй этаж. В общем, хорошо успевая по всем предметам, Айван продолжал сравнивать тамошнюю и тутошнюю жизнь, делал это наблюдательно и системно, выстраивая и сплетая внутри себя одному только ему ведомые ассоциативные цепочки, которые раз от разу становились все сложней, путаней и совершенней.

Компьютер, к которому он прилип, возник не сразу, а с момента третьей по счету школы, той самой, где все учащиеся не похожи друг на друга и при поступлении в которую Айвану Лурье тем не менее удалось успешно пройти в высшей степени непростой приемный тест. Правда, о том, что тест сильно отличается от всех других оригинальностью задач и нестандартным подходом в оценках результатов, он узнал уже позднее, от отца, сразу после того как был зачислен. Марик повел себя так на всякий случай, перестраховавшись, для того чтобы избежать возможной психической травмы сына в случае неудачи.

Через год учебы, в девяностом, незадолго до Рождества, Айвану пришло в голову исследовать чердак их красивого дома. Чтобы попасть на самый верх, выше последнего третьего жилого уровня, надо было вытянуть на себя складную чердачную лестницу, упереть ее в пол и забраться по ней до наиболее высокой точки. Так он и поступил, преодолевая боль.

Кроме хлама, оставшегося от прежних хозяев, Айван обнаружил угловатую штуковину наподобие русского сундука, тоже сделанную из гладких деревянных досок, но зато без амбарного замка. Штуковина оказалась пустой и пыльной изнутри, за исключением детали: на дне сундука, завернутая в пожелтевшую газету, лежала книга, довольно толстая и явно старого полиграфического образца. Газета была еженедельной, тысяча девятьсот тридцать шестого года выпуска, называлась «House amp; Household» и издавалась в штате Юта. А книга называлась «What Mathematics Is» и принадлежала перу некоего Рихарда Куранта, о котором Айван слыхом не слыхивал. Но книга почему-то его заинтересовала, он сбросил ее на третий уровень, а сам начал осторожно спускаться вниз, поскольку это оказалось делом еще более трудным, чем забираться наверх с нецепкой рукой и плохо повинующейся нездоровой нижней конечностью.

К изучению текста он приступил, как только освободился от напряжения, охватившего организм во время спуска по лестнице. Там же, на третьем этаже, и погрузился в чтение. Потерявшая сына Ирина, вернувшаяся через час, обнаружила мальчика наверху, куда тот лишний раз не забирался. Айван увлеченно перелистывал пожелтевшие страницы, изучая найденное сокровище. Выяснилось, что книга эта знаменитая, самая, наверное, знаменитая из книг о математике, придуманных умными дядями для продвинутых юношей, несмотря на то что издана была очень давно, в том же тридцать шестом году, когда выпущена в свет и газета из далекой Юты.

С того дня Айван остыл к компьютеру и словно прилип к найденной книге. То есть компьютер все равно продолжал оставаться частью жизни, и немалой. Но окунувшись в таинство волшебных страниц, мальчик начал усматривать некое несовершенство запрограммированного на все случаи жизни электронного разума с любым программным обеспечением. Уж больно предлагаемые электроникой варианты отдавали чужим умом и не желали становиться окончательно родными. Рихард же Курант сразу напомнил ему собственного отца Марика. Он был такой же добрый и теплый, такой же предусмотрительный и смешной, такой же трудолюбивый и неожиданный. Кроме рассказов о разных областях математики в занимательных формах, в книге были изложены биографии великих математиков, начиная с древности. В число древних попал даже один из Советского Союза, откуда все они, Лурье, приехали. Вернее, из древнего Узбекистана, который до недавнего времени был частью бывшей Ивановой родины. И звали его Аль-Хаши. А особенно приглянулись Айвану другие великие люди из этой книги: Карл Гаусс, Бойян Янош и тоже бывший наш соотечественник, математик Лобачевский. Последний придумал неевклидову геометрию: это когда две параллельные прямые могут пересечься, к примеру, а не тянуться неизвестно куда и неизвестно докуда. А Янош этот самый, который Бойян, оказалось, Лобачевского сооткрыватель в деле этих бесконечных прямых линий, которые могут стать конечными, если ими как следует заняться.

Учителя математики в школе, где учился Айван, звали Алекс Циммерман, ему было сорок лет, а предмет он знал потрясающе и учить своему предмету любил больше всего на свете, как стало известно. Но выяснилось это только после того, как Марик, то есть доктор Лурье, познакомился с ним поближе и узнал, что зовут учителя вполне по-нашему, по-прошлому – Александром Ефимовичем, что он выпускник мехмата МГУ в семидесятых и что недремлющая власть не выпускала его так долго за границу как раз потому, что он математик хороший, а не средний или плохой. Во вражескую Америку Циммерман вместе с женой и четырехлетней дочкой Ларисой попал только в восемьдесят шестом, когда забрезжила первая тень новых свобод и перестроечной гласности. Так вот, квалификацию математика-теоретика, занимающегося фундаментальными исследованиями, он к тому времени потерял, потому что работал все отказные годы просто маляром в автосервисе, но оказалось, что иммигрантом сумел-таки обрести новую профессию, не порывая с изначальной, первой, и эта новая стала любимой и долгожданной.

Еще до того как забраться на чердак своего дома, Айван успел поразить воображение учителя Циммермана, и вот при каких обстоятельствах. Мистер Алекс писал мелом на доске задание классу – условия теоремы и все такое прочее, а чтобы ребята не скучали, пока он пишет, решил занять их время и, не оборачиваясь от доски, предложил сосчитать сумму чисел от единицы до ста. Ученики задумались и запыхтели, а когда через три минуты с доской было покончено и Александр Ефимович снова развернулся к классу, ответ у Айвана Лурье был уже готов. Даже раньше, чем прошли три минуты.

– Пять тысяч пятьдесят, – сказал он, единственный из справившихся с заданием.

– Верно, – поразился учитель и недоверчиво переспросил: – Ты, наверное, раньше знал эту задачу, Айван?

– Нет, – в свою очередь удивился мальчик, – но это же очень несложно, разложим сто в числовой ряд: один плюс сто – сто один, два плюс девяносто девять – тоже сто один, три плюс девяносто восемь – снова сто один. И так далее, до середины ряда, всего пятьдесят пар, пятьдесят раз по сто одному, а в сумме – пять тысяч пятьдесят. Вот и все.

– Поразительно, – покачал головой Циммерман, – первым это сделал не кто иной, как Карл Гаусс, знаменитый математик. И это настолько просто, что редко кто догадывается о методе определения суммы чисел. – Он присел на стул, окинул взглядом присутствующих и произнес: – Коллеги, я ответственно заявляю, что у Айвана большое будущее в математике, – но тут же он смутился и поправился: – Я имею в виду у всех у вас, если не всегда следовать стандартам. О’кей?

Имя Гаусса, с биографией которого Айван ознакомился позднее уже детально, прочитав о нем на страницах чердачной книги, всплыло в памяти сразу, как только на глаза попалась фамилия под графическим черно-белым портретом. Вспомнилось обещание мистера Алекса, то самое, про интересное будущее, и теперь оно понравилось вновь и сильней, чем прежде. В общем, факт такой неслучайной последовательности событий, от удачных до очень удачных, подтолкнул юного следопыта к дальнейшему продолжению начатых им изысканий.

К середине следующего года Айван Лурье уже всерьез увлекался следующей по математической сложности проблематикой – теорией чисел. И это была королева математики, он это понял сразу, без посторонней помощи. Да и помощь подобную никто ему теперь, кроме Александра Ефимовича, оказать не смог бы, включая в беспомощный список и маму с папой, само собой разумеется. Для начала он пытался разгадать простые задачи, с не самым хитрым заходом, скорее, они были таковы, что предполагали больше игру на сообразительность с максимальным включением логических рассуждений и здравого смысла. Однако простота такая приелась довольно быстро, и Айвана потянуло на задачи позаковыристей, с применением иной, малоизвестной ему алгебры. И тогда он естественным путем пришел к классике. Классикой стала «Современная алгебра» Ван-дер-Вардена, которую так же удалось преодолеть практически без остановки и неоправданных перерывов на прочие мелочи. К прочим мелочам к моменту двенадцатилетия относились: компьютерные игры, разнообразные и многочисленные, большинство прочих предметов, полезных и бесполезных, но не связанных с математикой впрямую или не стыкующихся с ней же хотя бы по касательной, одноклассники и одноклассницы, не говоря уже обо всем другом, а также спорт и спортивные мероприятия, впрочем, как и дискотеки и любое другое занимательное, но без математического оттенка времяпрепровождение. Хотя последнее все равно не имело бы места в силу недостатков церебрального прошлого: так он про себя думал и согласно такому о себе представлению привык поступать.

Ну и, наконец, последнее и самое немаловажное. Ирина и Марк, оба они, в силу математической родительской ограниченности постепенно стали вытесняться Алексом Циммерманом, который продолжал системно и методично направлять невероятно одаренного подростка строго в соответствии с планом выведения отдельно взятого гения в идеальных условиях школы для особоодаренных детей. Кроме того, и самому Алексу хотелось не на шутку реабилитироваться перед собой – так достойно и по существу, вернув при помощи привалившего очень кстати случая Айвана Лурье все пятнадцать бесконечных лет бездарного простоя в фундаментальной математике.

К тринадцати годам Айван основательно выучил теорию множеств, и снова не без влияния Циммермана. Кроме того, вполне уверенно знал, что означают трансфинитные числа, и достаточно умело мог этими труднопроизносимыми числами оперировать. А всего-то и означало это бесконечность. Но знал об этом лишь сам Айван да подсказчик по новой жизни Александр Ефимович, изгнанный из большой математики в малую малярку при сомнительного качества автосервисе.

Когда ему стукнуло четырнадцать, Айван для интереса сунул нос в «Calcutus», что на бывшем прежде родным языке означало не так уж и много, всего лишь «Учебник по дифференциальному и интегральному исчислению». Так оно и получилось на деле – семечки просто.

Следующим, без перерыва практически какого-либо, стал математический анализ. И этому умному учебнику, как и прочим мудреным собратьям в переплете, плохо удалось притормозить прорыв юного дарования в следующий слой математических познаний. Тогда пришел на помощь анализ функциональный. Тут все обстояло значительно серьезней, и вникать в суть происходящего с функциями в самых разных жизненных и безжизненных для них ситуациях Айвану Лурье пришлось вплоть до пятнадцати лет. Но зато, освободившись от последнего недовыясненного движения от одного знака к другому, он с легким удовольствием перерешал всего Пола Халмоша, все от начала до конца, что предлагало его «Гильбертово пространство в задачах».

Вскоре после этого стало окончательно ясно всем, а Циммерману в первую очередь, – поступать в А amp;М университет, что расположен в Техасе и славится сильнейшей математикой, предстоит не позднее чем через год, то есть в шестнадцать. Школа готова была выдать любые кредиты без звука, что означало полный экстерн и бесплатное обучение на математическом отделении означенного первоклассного заведения. Айван дополнительно пошептался с Алексом, и они решили, что узкая специальность, в направлении которой развернется в полную силу аналитический аппарат будущего студента-математика, будет называться «Теория бифуркаций».

И опять никто из нормальных людей не мог ни оценить верно, ни подвергнуть сомнению либо одобрить и похвалить это принятое учеником и учителем решение с таким мудреным, но изысканным названием – совершенно никто, включая мамми, дэдди и оставшегося в далекой московской квартире на Большой Пироговке старенького грэндпа Самуила Ароновича Лурье…

Первая проблема с Милочкой возникла году так в девяносто первом, в ее тринадцать, когда выяснилось, что характер у девочки будет покруче, чем у всех остальных в семье Ванюхиных женских персоналий, вместе взятых.

Началось все, казалось бы, с ерунды. Как только отгремели три путчевых августовских дня и стало ясно, что коммуняки обратно не вернутся, Ванюха с Дмитрием Валентиновичем, не на шутку перепугавшиеся за судьбу многочисленного запаса товарного имущества на складах, включая сладкую шинковку, мебель и компьютеры, так неподдельно обрадовались, что на следующий день после новой свободы схватили первые попавшиеся горящие путевки и улетели в Таиланд, прихватив и членов своих семей. Впервые – не для закупки товара или поисков более дешевых поставщиков, а натурально – купаться и загорать на пятизвездочном пляже. Шурка взял с собой Нину и Максика, а Дима – молодую гражданку стройного вида, лет девятнадцати, представив ее как будущую подругу по дальнейшей жизни. Нина удивилась, что свою невесту компаньон мужа обозначил так витиевато, но виду не подала: наоборот, на протяжении экзотического путешествия была к ней расположена дружелюбно и старалась общаться, как с равной по возрасту. О том, что за время их короткого броска в честь победы империализма над экономикой стройная гражданка успевала по-тихому обслужить в пляжные промежутки еще и Александра Егоровича согласно взаимной договоренности с Дмитрием Валентиновичем, Нина, конечно, не догадывалась. Эта была первая, по существу, неделя полноценного отдыха за все годы жизни – настоящего: с соленым Индийским океаном, пресноводным и прохладным аквапарком, невиданными ранее фруктами и другой разнообразной едой по своему выбору, но не ею самой приготовленной. Это не говоря уже о прочих заграничных видах и пейзажах.

Она лежала на песчаном пляже, лицом к океану, щурясь от солнца, так непохожего на их мамонтовское светило, и наблюдала, как накатывает на Максика очередная пенная волна, как накрывает она сына с головой и как он выныривает обратно, бросая свое маленькое тело прочь от нее, ближе к берегу, туда, где папа и мама, и красивая тетя еще с дядей Димой, главным папиным по жизни и по работе другом. А затем волна откатывала назад, в сторону горизонта, выпуская Максика из соленых объятий, и он, увязая в остатках прибрежной песчаной каши, вскакивал на ноги и бежал туда, где заканчивался этот мокрый песок и начинался сухой, рассыпчатый и горячий, чтобы кинуться в него с разбегу, зарыться по самый кончик подбородка и замереть.

Но это у него не получалось… Индийская эта волна за время его спотыканий, откатившись, успевала совершить новый океанический цикл, вернуться обратно и накатить на мальчика с новой мокрой и соленой силой – подхватить, приподнять, перевернуть и опрокинуть в себя по новой, чтобы в очередной раз затащить на ближайшую, нестрашную глубину и, как и прежде, швырнуть свою добычу в сторону земли…