Текст книги "Дом образцового содержания"

Автор книги: Григорий Ряжский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Тут вообще-то ничего сложного по второму варианту. Причем опять выбирать тебе. – Он затянулся и на этот раз выдул в направлении Стефана не конус, а длинную дымную трубу. Глаза его при этом не улыбались, а приобрели, как и тогда, серо-стальной оттенок и налились прежней мутью. – Значит, дальше идем: чистуху не пишешь, денег не даешь. Что в остатке? – Он пожал плечами. – А то же самое, восемьдесят восьмая статья, доказанная, не сомневайся. По старым делам тоже наскребем кой-чего, по культурке, хоть и потеряли мы времени с тобой немало: там-сям натянем, люди помогут, – многозначительно кивнул за окно: – Сечешь, умник? – Стефан точно так же многозначительно и понятливо кивнул. – Плюс организация воровского сообщества, плюс в особых размерах. Ну и где-то там же измена Родине на подходе – рукой подать. Самая что ни на есть продуманная и циничная. Для этого у нас фильмы культурно снятые есть и неплохие фотографии. Интересуешься?

Стефан отрицательно мотнул головой:

– Я, Глеб Иваныч, больше считать люблю, чем смотреть, меньше память потом волнует. А что у нас на третье, кстати говоря?

– На третье? – Чапайкин разочарованно развел руками. – Не знаю, как и сказать даже, но все ж скажу, – он опять улыбнулся. – Но это на случай, если первое и второе тебя не заволнуют как надо, в том смысле, валютку ежели воротить не соберешься. Ну так вот. – Он почесал затылок. – Берем тогда Джокера, тебя выпускаем под пригляд, а в малину вашу эту вот маляву запускаем, подкрепленную показаниями Джокера, – он открыл ящик стола и выдернул из папки вербовочную расписку шестилетней давности. – Нормально?

– Нет, – жестко ответил Стефан и посмотрел генералу в глаза. – Не нормально!

– Вот и я так думаю, – усмехнулся Чапайкин, – что не нормально. Не нормально и не хорошо.

– А знаете, почему не хорошо? – поднял глаза Стефан.

– Догадываюсь, юноша, – серьезно ответил Глеб Иваныч. – Жизнь-то штука приятная, но если совета умного вовремя не послушаться, то и оборваться может, когда не ждешь. Так? – Томский и не думал разделять лирический настрой генерала. Он просто по-деловому закинул ногу за ногу и стал рассуждать вслух:

– Смотрите, товарищ генерал, допустим, вы меня берете. Или, как вы планируете, выпускаете. Ни то ни другое, как вы понимаете, меня не устраивает в силу известных причин. Что же делает человек в моем положении? А вот что. Он идет в то же самое ведомство, но только уже рангом повыше, с повинной, само собой, и излагает собственную версию того, как некогда небезызвестная органам гражданка замутила идею о том, как подобраться к культурным ценностям, имеющим государственное значение, из числа тех объектов и предметов искусства, которые имеют несчастье недостаточно этим самым государством охраняться. А перечень она знает, как никто, потому что это и есть ее интересная особенность, точнее, профессия – искусствовед, доцент Московского государственного университета, соавтор учебника по основным разделам искусствоведческой науки. Кстати, автор параграфа о древнем китайском фарфоре. Ну и прочее. – Чапайкин замер и неподвижно уставился в точку на столе, в которой старый чернильный прибор, сдвинутый с полированной столешницы, наезжал тяжелым бронзовым основанием на край зеленого сукна. А Стефан с присущим ему спокойствием продолжал развивать последнюю версию: – Далее, для исполнения задуманного Алевтина Чапайкина, – вежливый поклон в сторону генерал-лейтенанта, – находит и совращает молодого неразумного пацана, бывшего уголовника, пытаясь вовлечь его в свой преступный замысел. – Томский видел, как дрогнула рука напротив: дрогнула, но тут же вновь замерла. – При этом она мало чего опасается, зная, что прикрытие имеет на высочайшем уровне, – снова вежливый реверанс. – Они встречаются, регулярно посещают рестораны, почти в открытую занимаются любовью. Ну и так далее… – Чапайкин продолжал напряженно молчать. Пепел с папиросы упал на стол, но он этого не заметил, однако это отметил для себя Стефан. – Далее происходит серия загадочных исчезновений предметов искусства, известных и не очень, по странному совпадению подпадающих под область исследования искусствоведа А. Чапайкиной. И что вы думаете? Ни единого следа, ни пылинки, ни одного раскрытия преступления за столько лет безуспешных трудов! – Он снял ногу с ноги и принял скромный вид подозреваемого. Глянул на генерала. – Продолжать, Глеб Иваныч?

Тот очнулся и посмотрел на преступника:

– Гнида… Ты даже не в курсе, наверно, что Алевтина умерла три года назад. Иначе пасть бы грязную свою не посмел открыть.

– Сочувствую, товарищ генерал, – довольно искренне отреагировал Гусар, – я и правда не знал. Только, боюсь, для вас это ничего не меняет, а только усугубляет неприятные подозрения. Понимаете, я о чем? – Он пристально посмотрел на чекиста. – Все прочее – неизменно и по-любому ничего доброго никому из нас не сулит.

– Нас? – не понял Чапайкин. – Нас, ты сказал, гнусная рожа?

– Мне и вам, Глеб Иваныч, – нас, получается. – Тут же, не давая генералу прийти в себя от возмущения, добавил: – Я вот о чем подумал, товарищ генерал. Вы бы меня отпустили с миром, а я бы улетел спокойно. Денег все равно никаких нет – пустой лечу. Прочие доказательства – никчемные, если вообще имеются. Забудьте просто про все. И я забуду. Так будет правильней для всех. Нормально?

Генерал не ответил, он уставился в чернильный прибор, чтобы подумать. Внезапно нажал кнопку на столе. Вошел лейтенант.

– Проводите, – не глядя на Гусара, коротко приказал он и поджег папиросу.

Как всегда, круглосуточная наружка аккуратно довела Стефана до квартиры и замерла у подъезда в ожидании сменщиков. Впрочем, теперь Томского это обстоятельство не слишком беспокоило. В дело вступал четвертый, завершающий этап плана.

На другой день с началом темноты к дому № 12 по Фрунзенской набережной стали съезжаться всевозможные автомобили с иностранными номерами. Наружка засуетилась и моментально связалась по радио с управлением. Оттуда выслали еще пяток машин, на всякий случай. Операцией все еще руководил первый зам. начальника московского УКГБ. Лихорадочно стали пробивать номера: дипломатические в основном и журналистского корпуса. Так и было – дипломаты и журналисты, многие – известные органам по многолетнему пребыванию в Союзе. Все они направлялись по одному и тому же адресу. Одним из первых прибыл торговый американец, тот самый, хозяин уборщицы из УПДК, и поднялся на шестой этаж. Через двадцать минут в квартире Стефана Томского оказалось человек двадцать пять иностранцев. Пробыли около полутора часов, затем так же разом выкатились на улицу и разъехались в разные стороны.

Тут же поступила команда задержать под любым предлогом всех недипломатов. Это и было сделано, удалось тормознуть почти всех журналистов и торгаша. Рискуя международным скандалом, всем устроили досмотр, ссылаясь на некий анонимный сигнал. Ни у кого ничего обнаружено не было – раздробленного на части долларового миллиона, который ожидали перехватить. Через двадцать минут в квартиру Стефана Томского ввалились с ордером на обыск человек двадцать пять иностранцев. Пробыли около полутора часов, затем так же разом выкатились на улицу и разъехались в разные стороны. Пусто! Ни намека на миллион или сколько похитил он там у народа. Разве что остатки теплого еще пепла обнаружили в квартирном камине. В том числе, между прочим, и несгоревшие остатки стодолларовых американских купюр.

Ушли в тот вечер ни с чем, но наружку не сняли. Пепел тот же час был услан на экспертизу, которая еще через час подтвердила, что и по общему количеству, если исходить от стодолларовых купюр, и по результату спектрального анализа, пепел – долларовый, натуральный.

Все это стало известно на Лубянке той же ночью, информация прошла в самый высокий кабинет. Отдельно доложили о дипломатах и писаках. До отъезда Томского оставалось полночи и утро.

– Что будем делать? – запрашивают высокий кабинет из управления.

– Выпускать, – скомандовал Главный. – И так на весь свет обосрались, капитальней некуда. А Чапайкина – на пенсию, без объяснений!

О том, что получилось той ночью, пострадавший Глеб Иваныч узнал лишь через двадцать шесть лет, в девяносто восьмом году, в возрасте девяноста пяти лет, будучи никому не интересным дедом, которому никак не выходило принять смерть по-людски, без передержки, без изъевшей внутренность муки от никчемной и затянувшейся жизни.

Повествователем был важный человек, заодно сосед по дому в Трехпрудном переулке, Стефан Томский. Он-то и рассказал чекисту, как все было тогда, о том, как провернули они остроумную сделку, запивая редкое зрелище хозяйской хванчкарой.

В последний момент, когда уже самолет прогрел двигатели и дождался взлетной полосы, люди Чапайкина, вторично предъявив ордер на обыск гражданина Томского, остановили взлет, вытряхнули Стефана из лайнера вместе с багажом и отконвоировали в зону досмотра. Пока перемещали вещи, безликие успели пристроить полторы тысячи незаконно перемещаемых через государственную границу долларов в чемодан пассажира-эмигранта Томского, затем в присутствии понятых оттуда же их извлекли, зафиксировав по всем правилам факт преступления.

Частично это спасительное мероприятие помогло избавить Глеба Иваныча от позора по линии ведомства, но все равно не уберегло от преждевременного выхода на пенсию, лишив попутно персональной добавки за выслугу лет и особые заслуги. Кроме того, разъяренный Главный распорядился, чтобы пенсия при этом была самой что ни на есть обычной, рядовой. Ни о каком там республиканском или, пуще того, союзном значении ходатайств не подавать, от спецполиклиники и пайков открепить, дачных льгот не предлагать. Все!

Так оборвалась безукоризненная карьера генерал-лейтенанта Чапайкина, пострадавшего от чрезмерной самоуверенности.

Что касается взятого с поличным Томского, то расписаться в получении заактированного таким необычным способом состояния Стефан смог лишь в начале девяностых, после того как безоткатно порушились времена, когда хрустнул и надломился хребет окостенело вросшей в века империи, а комиссары прошлой жизни, выдавленные из старых щелей наехавшей на них эпохой, осмотрелись, отряхнулись и с тараканьей неутомимостью ринулись осваивать новые бескрайние пространства, чтобы и здесь не упустить того, до чего нужно было успеть додуматься.

Но еще раньше, в восемьдесят седьмом, не досидев последнего года, зэк Томский был досрочно освобожден из колонии строгого режима города Магадана, где отбывал наказание по постановлению суда, вынесшего приговор согласно запрошенному государственным обвинителем сроку в пятнадцать лет с конфискацией имущества согласно статье 88 УК РСФСР о валютных махинациях.

К тому моменту, как Стефан объявился в лагере, забыть бывшего зэка успели не все, исправительное заведение было хорошо знакомым – тем самым, в котором тянул он свой семерик и в прошлый раз. Во всяком случае, и начальник, и кум за одиннадцать прошедших лет не сменились. По старой памяти разговорились. Тут-то и всплыла в числе прочих одна история, любопытная, из давних, почти забытых лагерных лет, про то, кто да как мозги терял от магаданского сидения и что из этого получалось. Одновременно и фамилия всплыла одна, поскольку громкой на то время была, непростой. И тогда припомнил Стефан, что слыхал он про такого человека, слыхал когда-то, да не просто слыхал, а с интересом вслушивался и долго еще после в памяти держал.

Там же, пока отбывал, учитывая крепкие рекомендации с воли все того же всесильного Джокера, зэк Томский по кличке Стефан был коронован и, откинувшись, вернулся в места прежнего проживания с уже новым высочайшим статусом. Теперь он был вор в законе. Так завершилась история Стефана Томского при советском режиме.

Впервые, после собственной многолетней пропажи Зина Чепик объявилась в доме Мирских в самом конце пятьдесят пятого года, сразу перед новогодними праздниками, дня так за три. Дома на тот момент были все: Борис с Танюшей, ну и, само собой, четырехмесячный Вилька орал где-то наверху, требуя внимания. Роза открыла и чуть ума не лишилась. Первой в дверях обнаружилась чужая девчонка лет пятнадцати, опрятного, хотя и не городского вида, невысокая, но ладная такая, глазки живые, умненькие, острые. Ее Зинаида выставила вперед, перед собой, потому что, как и чего получится, не знала: примут – не примут, кто там у них живой, кто, не дай бог, мертвый, узнают – не узнают, плюнут – поцелуют и куда там еще, глядишь, пошлют. Дочку вроде проверочной мишени наладила, глянуть из-за спины поначалу, какое настроение там хозяйское будет и, вообще, кто на квартире-то живет после истечения всех проклятых времен.

Раньше соваться в столицу с Житомира своего не решалась, отмахивала от себя возникавшую время от времени страсть по прошлому столичному проживанию. Почему – известно, чего уж там греха таить: так напакостила, что хоть прям сейчас, здесь же, у тех самых дверей в пол закатывайся, грязь из-под ног хозяевых лижи да вымаливай прощения ихнего за все прошлое былое.

Про Семена Львовича честно ничегошеньки не ведала с тех самых пор, как в одночасье сбежала. Ну и про все остальное у Мирских, тоже. Этого еще боялась как огня, соседа верхнего, с пятого этажа начальника тайного, Чапаева Глеб Иваныча, тьфу Чапайкина – чекиста. Ну и главное самое: дочь-то ее – чисто Мирская, ихней породы, хоть и правды не знает никакой, а в курсе, что безотцовая с рожденья, по материнской неразумной случайности и любви, получившаяся на Москве где-то, в те самые годы, что у архитекторов служила с академиками.

Одним словом, будь что будет, а сокрушаться с расстояния и скучать по Розе Марковне, по Семен Львовичу, если вернулся, конечно, по Бореньке-воспитаннику – сил нету больше никаких и возможности. Короче – взяла билет на поезд на Москву и приехала: пускайте, если что.

Девчонка-дочка, как дверь отворилась, и спросить-то даже ничего не успела. Мать раньше ее сзади, завидев Розу, завыла, обмякла на месте, тут же изнутри себя запричитала:

– И-и-и-и… Розочка Марковна, и-и-и-и…

И вот тогда Роза и не лишилась едва ума, потому что так обрадовалась, что зашатало ее даже, сердешную. Руку одну протянула, девочку мягко в сторону другой рукой отвела и кинулась на Зину, вдавливая ту в себя:

– Милая… милая моя… Как же так… Милая…

Тут и Борис сверху спустился, увидал, обалдел от неожиданности такой, подскочил, сам смеется, головой качает, не веря:

– Чума на тебя, тетя Зин, где ж ты столько пропадала-то? Я тут, понимаешь, три года отец, а ты где-то шляешься, не едешь да не едешь!

В общем, втащили их в дом, зацеловали, раздели, девчонку отсмотрели, тут же, в прихожей, поворачивать стали на радостях так и сяк. В результате одобрили, похвалили Зину, с дочкой такой молодчиной поздравили.

– Как сердце чуяло, – немного успокоившись, доложилась Зина, – что ко времени еду, к случаю, к добру. Надо если, и Виленьку маленького подымем, во всем подсобим, не сомневайтесь, не хуже отца вырастим. Я и сала привезла отменного, украинского, своего, двужильного с розовым. Тут у вас нет, я-то уж знаю. Жаль, Семен Львович не отпробует, – не поспела я, не знала.

Невестка Татьяна в тот день на глаз гостей прикинула, чего-то там решила про себя свое и приняла вроде, не стала отделять по негородскому признаку. Видать, не до конца забылись балашихинские годы и нестоличные детство с молодостью. Так что совпал приезд и с праздником, и с общей радостью, и с немалой для будущего нуждой по уходу за Вилькой Мирским, Бориным сыночком, академиковым внучком.

Гостей, саму Зину и дочку ее Сару, поселили там же, при кухне, в старой Зининой безоконной комнатенке. Положили вместе, на ту же кровать, ту самую – так Зина сама решила: уперлась, ни в какую расширяться не захотела дальше места, где столько лет обреталась, служа спасителям-Мирским.

– Нам у вас, Роза Марковна, нигде не тесно будет, – сказала, – а только здесь милей и привычней. А Сарка моя тоже привычная, не балованная, у нас этого нет, чтобы притворничать, вы уж как хотите понимайте, Розочка Марковна, и спасибочки вам снова за все.

К тому времени, когда Зина донашивала дочку Мирского – уже там, на месте, в Житомире, – но еще не родила, знала уже, чего больше всего хочет. Хочет, чтоб ребеночек, что родится, натурально еврейским стал, по родному отцу, да и по Розе Марковне заодно, по такому же образцу, по всей ихней нации разумной, щедрой и веселой. А что Семен Львович с ней сделал тогда, то это просто обида у него была такой, наверно: за что – не помнится теперь, но что сама виновата, ясно вырисовывается, если через время смотреть, через все годы.

Так она Сарой девочку и назвала, другого имени еврейского, чтоб женщине красиво подходило, не вспомнилось. Потом, правда, когда уже на Сару записали, припомнила про Рахиль, Розы Марковны американскую маму, что уехали, и про соседку справа по Житомиру, тоже Рахиль, но в нужный момент только Сара в голове оставалась. А теперь и жалеть нечего: и послушная дочка уродилась, и любимая, и еврейская, хоть и Чепик, как сама, а не Мирская.

Никакого специального разговора про Сарино имя Роза Марковна с Зиной не затевала, но та чуяла – довольна вроде хозяйка, что так, а не по-другому дочку зовут ее. Как бы тайно про себя одобряет она, что не случайно все это, а по благодарственной линии за прошлую жизнь работницы в этой нерусской семье. Спасибо, как будто говорит, но молча, за такое Зинино отчаянное и чуткое решение.

На другой день, не спросив хозяев, мать и дочка, как проснулись, с ходу взялись за наведение праздничного порядка на обоих этажах. Роза Марковна замахала руками отчаянно, грозиться стала, что выгонит, грудью дорогу к уборке обеим Чепик перекрыть пробовала. Но грозилась несерьезно: и сама знала, и гостьи знали. На деле довольна осталась чрезвычайно помощницами.

К полудню поставила чай и, как всегда, вытянула из буфета чего-то медовое, подсушенное, с орехом и насыпью чьей-то, вроде коричного духа. Молодые тоже спустились вместе с маленьким, и стало все, как было у них когда-то до войны еще и до беды: все со всеми, никто никого не обидит, а посередине Роза. Так и пили чай, по две чашки и добавок.

А потом был Новый год. И была елка ростом под середину лестницы, вся в игрушечных висюльках и лампадочках, а наверху отдельно от всего макушечная звезда величиной с Саркину голову. И сам стол был прежних лет не хуже: с рыбой фиш и морковными звездочками, красным хренком, пирожочками длиной со спичку и всяким остальным. Сало тоже нарезали – Зина настояла – и взяли по кусочку, из вежливости, чтобы гостью не обидеть. Таня, правда, не взяла, решила все же пропустить. Пили цимлянское и по чуть-чуточку коньячку, Сарке налили отдельный дюшес – так она его, вконец счастливая, и тянула, зажмурившись от пузырьков.

После двенадцати стали перезваниваться, взаимно поздравляться. Сначала Клионские – Мирских, затем Мирские – Меклеров. Потом позвонили Кацы, чуть позже – Юлик Аронсон, а уж потом Роза по-соседски набрала Чапайкиных, и те чуть погодя спустились к чаю и «наполеону», захватив пайковую банку крабов и полстакана паюсной икры.

– Ничего, ничего, – успокоил Мирскую Глеб Иваныч, отведя от себя протестующий жест вдовы. – После съедите, Роза Марковна, после. Праздники кончатся, вы себя и побалуете немножко.

Алевтина держалась дружелюбно и каждый раз задерживала взгляд на картинах.

– Счастливая вы, Роза Марковна, – не отводя глаз от Шагала, говорила Аля. – Сколько смотрю на вашу коллекцию, никак не налюбуюсь. Чудо, чудо…

– Спасибо, Алечка, мне приятно. Это все покойный Семен Львович, его надо благодарить, это он все, он один, крестный ваш по искусству. Помните, как в первый раз вы пришли к нам тогда с Глебом? – и с улыбкой указала глазами на Кустодиева.

Аля улыбнулась в ответ и покачала головой:

– Нет, Роза Марковна, не я это была, быть этого не могло. Та дикая барышня и представить не могла, что есть на свете еще что-то, кроме домашнего очага, послушания родителю и победы мировой революции, – обе смеялись…

И в этот раз приход Чапайкиных напоминал прежние: с добрым приветствием от самых дверей, с многолетней и сложившейся взаимностью на равных, но при этом все же чуть с большей уважительностью в сторону Мирских.

Глеб вошел в столовую, поздоровался, присел. Тут же, словно вчера расстались, узнал Зину и расплылся в улыбке:

– О, сколько лет! Никак, Зинаида – пропащая душа? – Он перевел взгляд на Сару. – И дочка при ней, так? – Глеб Иваныч улыбнулся и девочке: – Звать-то как, красавица?

– Сара, – ответила та и скромно опустила глаза.

Зину слегка отпустило, но тревога оставалась, и этого ей не удавалось скрыть. Состояние ее Чапайкин понимал прекрасно, но вовсе не собирался разыгрывать карту ненужных воспоминаний.

– Сара? – переспросил он девочку и хорошо улыбнулся по новой. – Красивое имя для девушки: и полное и короткое – в одном слове, очень удобно. Мо-ло-дец! – хитро подмигнул он молодой гостье и тут же задал уточняющий вопрос: – По батьке-то как величать?

– Петровна я, – ответила девушка, – Сара Петровна Чепик.

– Петро отец наш был, Петро, – быстро вставила слово Зинаида.

– Был? – с дежурным интересом переспросил сосед.

– Был, – сжалась Зина, начиная подозревать дурное, – был, а теперь нету. Давно уже нету.

– Ну нету так нету, – перешел на бодрый тон Чапайкин и налил себе коньяку. – Давайте тогда за тех, кто есть и кто с нами.

Он отпил глоток и бросил короткий понятливый взгляд на Зинаидин стул. И тогда она сообразила, что чуда нет, не было и не будет: все в этом доме помнят все и никогда ничего не забывали. И от этого простого и давно забытого знания ей вдруг стало неуютно и страшно, словно воздух Розиной столовой внезапно начал наполняться чем-то непрозрачным и тугим. И этот мягкий, вязкий наполнитель быстро и незаметно окутал Зинины плечи, прихватил тяжелым ноги, неровно охватил затылок и потянул всю ее назад, всю целиком, вместе со стулом, вилкой в руке и неправдоподобно твердо накрахмаленной кружевной салфеткой, раскинутой на коленях. Это она только думала, что все плохое осталось в том самом вымышленном ею как бы промежутке, в прошлом, сменившемся новой радостью и мало напоминающем теперешнюю явь. Все было и так и не так, как мечталось и придумывалось…

Через час в дверь глухо бухнули чем-то тяжелым. Роза Марковна открыла, но не удивилась. На пороге стоял довольный и сильно нетрезвый Федька Керенский, сосед.

– Вот, – протянул он бутылку «Шампанского» и икнул, – вам, Роза Марковна. – И, с трудом удерживая равновесие, кивнул головой на противоположную дверь, собственную: – Празднуем, тетя Роза, а они как узнали, что вы Семен Львовича покойного жена, самого Мирского, не поверили сначала, а потом просили очень поз-з-здравить от всех творческих людей. От скульпторов будущих и вообще. В-в-от!

Мирская добродушно улыбнулась, бутылку приняла, понимала, что не случай отказываться, и спросила:

– Зайдешь, Федюша?

– Н-не-ет, теть Роза, потом, может. Там народ у меня гуляет, однокурсники. Сразу два события отмечаем. Этот… Новый год и это… Первый семестр скинули. Н нормально?

Роза Марковна притянула соседа к себе и поцеловала в щеку:

– Превосходно, милый, поздравляю с достижениями по учебе. С Новым годом тебя, Федюша, и спасибо за гостинец.

Она вернулась в столовую и присела к гостям. Борис кивнул на бутылку и поинтересовался:

– Художник наш буянит?

Мирская ответила добродушно:

– Не буянит он, Боренька, просто сегодня Федор Александрович Керенский сдал последний экзамен за первый семестр Строгановского института и пришел поделиться с нами радостью. И хорошо.

– Это какой Керенский, Роза Марковна? – очнулась Зина. – Не Сашка ли Керенского сынок?

– Его самого, Зинуля. Помнишь Сашу-то?

– Еще бы не упомнить, – Зину снова слегка отпустило, и она вновь ощутила себя отчасти своей. – Еле отбилась тогда от него, окаянного. Сначала просто ходил все, приставал, после жениться сулил, а совсем после, как не согласилась, в сторону мою вообще глядеть не стал, других таскать начал девок, подряд всех жаловал, без разбору, спаси Господи. – Она перекрестилась, но уже несерьезно, полушутя, сумев вернуть себя на гостевой настрой и праздник.

– А Федюшу своего, кстати говоря, так ни разу и не увидел, – уточнила Роза Марковна, подкладывая гостям «наполеон», – женился сразу перед войной, а призвали его, помню, незадолго перед тем, как в Ташкент нас эвакуировали. Да, Глеб Иваныч? – обратилась она к Чапайкину.

– И фамилия от войны не уберегла, – констатировал тот. – Бегал все сначала по инстанциям, кричал, что будет жаловаться самому Иосифу Виссарионычу, что у него, мол, ребенок вот-вот народится, что находится под особым покровительством государства, как незаконный переродившийся в рабочий класс сын знаменитого негодяя, предателя интересов народа и премьера Временного правительства, так что какая там еще, мол, Красная Армия, немцев и так не сегодня завтра попрут от Москвы и дальше…

А ему мягко так объяснили, что, мол, призываетесь вы, Александр Александрович, согласно Закону о воинской повинности, в рядовой состав саперного полка. А про фамилию свою, сказали, потише орите, а то как бы обратный к вам интерес не получился. Понимаете, говорят, речь о чем? Ну, тут он все понял, повторять не пришлось. И на сборный пункт на другой день отправился. А извещение о смерти Людмила, – Глеб мотнул головой в сторону прихожей, – жена его, через два месяца получила, сразу после родов, в Башкирии уже, в эвакуации. Там Федька-то их и родился, в Уфе. А вернулись они до вас, Роза Марковна, кажется, да?

– После, – припомнил Борис. – Федюхе тогда уж пятый год шел, помню, все конфеты у матери клянчил.

Чапайкин снова между делом глянул в Зинину сторону и равнодушно спросил:

– Людмилу-то помнишь, Зинаид? Люську.

Та напряглась:

– Это какую Люську?

– Ну как же, – простодушно удивился Глеб Иваныч, – их тогда еще как понятых вместе с Сашком Керенским привлекли, когда Семен Львовича забирать пришли. Неужели запамятовала?

«Завтра ехать надо… – подумала Зина. – Не даст он мне жизни тут. Не простит за тогда…»

Однако уехали в тот раз они от Мирских не на завтрашний день, а пробыли до того самого срока, когда заканчивались у Сары зимние каникулы и начиналось второе учебное полугодие в житомирской школе. Успели немало: театры, зоопарк со зверями на Пресне – пешком добирались от дома туда и обратно по московскому морозу, потому что почти рядом, Красная площадь с мавзолеем, ГУМ, Метрополитен имени Ленина, самая главная улица Максима Горького, Политехнический музей, Исторический, музей Ленина – все одно к другому подходило, рядом было между собой, тоже пешком. Смотрели на все, считай, без перерыва: Сара – впервые, открыв рот, Зина – восстанавливая в памяти, сравнивая картинки, ту, довоенную, и эту, нынешнюю, мирную и чистую.

Вновь сговорились, что приедут на другой год, к лету, после выпускных Саркиных экзаменов и поживут у них в Фирсановке, на даче, позанимаются с маленьким Вилькой и разгрузят по возможности молодых, чтоб ни у Бориса, ни у Татьяны не пропала важная часть лета из-за забот о сыне. Танин июньский отпуск к тому времени истечет и хочешь не хочешь надо будет в библиотеку возвращаться, технической науке под началом Юлия Соломоновича Аронсона далее служить. Про Бориса и говорить нечего – защита кандидатской в конце лета по плану, самая пора будет неразгибная, самая напряженка по научной линии.

Так и вышло. В середине июня вновь появились они в Доме в Трехпрудном. Нельзя сказать, что Зина выглядела лучше, чем в прошлый раз, и Роза Марковна сразу это отметила. Как-то притухла она слегка, пообвисла лицом и ходить не так стала прямо, с укосом на сторону, с припаданием влево, словно тянуло ее к земле через бок, а нога не хотела помогать прямиться, уступала вроде неизвестной болячке.

Говорить про себя не стала, отмахнулась, хотя и заметила, что неудобство ее новое Роза Марковна обнаружила сразу. От предложенных врачей отказалась, сказала, что перетерпится, мол, отойдет само. После этого постаралась ходить прямее, на ногу смелей нажимать, перебарывать боль.

Зато Сарочка изменилась сильно и хорошо. Она и в тот раз ужасно пришлась Мирской по душе, отчего-то напоминая ей своим выдержанным нравом, мягкими манерами, но вместе с тем твердым и умным взглядом собственного сына в его юношеские годы, особенно в военные, ташкентские, где всем им надо было не только жить, работать и пережидать, но и, когда необходимо, действовать решительно, умея доказать нужность свою и достоинство. Через годы, кусками возвращая в память жизнь, проведенную в эвакуации, Роза Марковна с сожалением отмечала, что лучшим временем для сына ее, по всей вероятности, стала бы война. В иных условиях – приходила она к выводу всякий раз – человеческий тип, подобный тому, к какому принадлежит Борис Мирский, склонен к вымиранию. Каждый раз думала и всякий раз ужасалась собственному заключению. И это не нравилось ей и пугало ее, и она насильно старалась выкинуть из мыслей такое глупое и пустое.

Так и с Сарой. Смотрела на нее, порой не в состоянии оторвать глаз, и думала, что девчонка эта – словно привитый умным и добрым садовником к подмосковной березке посторонний заморский черенок. И видно, что вырастает из него не ветка даже, идущая вбок от посадки, а целое деревце, с отдельным корнем, тонкослойной кожурой и неизвестного вкуса плодами.

«Зага-а-адка Сара эта Зиночкина, – не переставая наблюдать за девушкой, думала Мирская. И не наблюдать даже – любоваться. – И чужая вроде, и родная отчего-то, но совсем своя. Словно знаю ее с самого рождения. Или Зину напоминает мне она тех времен? Не знаю… не знаю… Эх, Семы нет, уж у него-то глаз, сразу б ключик нашел, разложил бы вразумительно, как никто…»

Два дня заняли сборы – то-се, море детского, мелкого, сыпучего, разнобойного и ненужного, но зато всем было весело, мечтательно и истомно и в предвкушении фирсановской природы, теплого лета, будущей заботы о маленьком Вилене Мирском, академиковом внучке, вечерних дачных бесед с Розой Марковной, когда приедет и всегда обрадует чем-то новым и приятным, ну и всего прочего, остального…

А в конце лета вышло, чего никто не ждал, когда надо уже было Фирсановку закрывать и обратно съезжать в городскую жизнь.

Сара пришла к Розе Марковне и спросила напрямую, без подготовки:

– Роза Марковна, а можно я у вас служить стану и жить, как мама жила? Пока Вильку хотя б до школы не доведем.

И посмотрела так, что Мирская поняла – не захочет и сама она остаться теперь без девочки этой, привыкла, полюбила и расставаться – неправильно. Вместе пошли говорить с Зиной, так что в обратном порядке получилось: не от нее к Розе Марковне, а наоборот – от Мирской к матери Сары. Зина послушала, медленно набрала полную грудь воздуха, так же медленно, но уже обреченно выдохнула и согласилась. Подумала, видать, судьба нам всем такая, Чепик по женской линии, здесь оставаться. А на словах ответила: