Текст книги "Жизнь Бальзака"

Автор книги: Грэм Робб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Необходимо заметить, что почти все мечты и фантазии самого Бальзака рано или поздно становились явью. Говорили, что завсегдатаи «Адской ложи» носили с собой такие мощные бинокли, что они отлично знают достоинства и недостатки фигур всех балерин. Сплетня находит неожиданное подтверждение в письме к Ганской. Бальзак пишет, что у него «божественный» бинокль, изготовленный для него в Парижской обсерватории⁴⁶⁷. «Все мои радости невинны», – пишет он. И все же не служат ли они примером напрасного расходования жизненных флюидов? В «Шагреневой коже», объявив, что ни одна женщина не возбудит его и не вызовет желания, Рафаэль сидит в Опере, в ложе, окруженный морем красавиц. У него есть превосходный монокль, «в котором особые микроскопические линзы разрушали гармонию самых дивных черт и придавали им ужасный вид»⁴⁶⁸.

В то время главным спутником Бальзака был Эжен Сю, ставший одним из прототипов Анри де Марсе, образцового денди из «Человеческой комедии». С помощью Сю Бальзак познавал жизнь, хотя зачастую больше наблюдал, чем принимал непосредственное участие в событиях. Задолго до того, как Сю стал автором бесконечных романов с «социалистическим» подтекстом, которые многие сравнивали с произведениями Диккенса, он был настоящим денди, любившим окружать себя восточной обстановкой. Тогдашние денди носили халаты и курили кальян. Задолго до клиники Берри Форда вошло в моду лечиться от какого-нибудь пристрастия – и чем оно экзотичнее, тем лучше. Сю выбрал для себя опиум; похоже, свое модное хобби он разделял с ничего не подозревающим Бальзаком. В полном галлюцинаций «Путешествии Парижа на Яву», опубликованном в «Ревю де Пари» в ноябре 1832 г., и позднее, в «Трактате о современных излишествах» в 1839 г., Бальзак описал, какое действие на него произвела первая выкуренная сигара. Сю решил покончить с «девственностью» Бальзака в области курения. «Он заставил меня выкурить две сигары», и табак вскоре возымел действие:

«Мне казалось, что лестница сделана из чего-то мягкого… Я занял место на балконе… Душа моя была пьяна. Вместо “Сорокиворовки” Россини я услышал фантастические звуки, которые идут с небес и достигают слуха женщины в мистическом трансе. Музыка доходила до меня через сияющие облака, лишенная всех несовершенств, которые содержат человеческие слова, и наполненная божественным смыслом, какой вкладывают в нее чувства художника. Оркестр казался одним огромным инструментом, в котором шла какая-то непонятная механическая работа, ведь я различал только шеи двойных басов, рыдания струнных, золотые изгибы тромбонов, кларнетов, отверстия для пальцев, но не самих музыкантов. Только один или два неподвижных напудренных парика и два раздутых лица, перекошенные в отвратительных гримасах.

“От этого господина пахнет вином”, – прошептала женщина, чья шляпа касалась моей щеки.

“Нет, мадам, это запах музыки”»⁴⁶⁹.

Оргии – не просто любимое времяпрепровождение Бальзака в свободное от работы время. Они доказывают, что «Шагреневая кожа» вовсе не так фантастична, как кажется вначале. С одной стороны, Бальзак стремился войти в сливки парижского общества, так как ему претили степенные, ограниченные литературные салоны вроде салона его друга Шарля Нодье при библиотеке Арсенала. В таких местах, писал Бальзак, можно быть уверенным, что вами будут восхищаться самым правильным образом, поставив вас за более высоким субъектом, чтобы пришлось подниматься на цыпочки, и осыплют вас правильными комплиментами: «колоссальный», «восхитительный» и т. д. «В дискуссии оброните слово “актуально”, затем помешайте огонь в камине и больше ничего не говорите. На следующий день все будут повторять слово “актуально”, нисколько не задумываясь над тем, что оно значит»⁴⁷⁰. С другой стороны, в общении Бальзака прослеживаются признаки профессиональной целесообразности. Трата денег считалась лучшим способом оплатить долги. Искушенный приятель Рафаэля внушает ему, что беспутный образ жизни – своего рода «политическая система»: «Стиль жизни человека, который проматывает состояние, может быть своего рода спекуляцией; его капитал вложен в друзей, удовольствия, покровителей, знания»⁴⁷¹. Сам Бальзак часто высказывался сходным образом, хотя в романе, в общем, осуждает подобные взгляды. Он уверял, что вынужден погрузиться в салонную жизнь Парижа, потому что чем больше людей он узнает, тем солиднее его репутация и тем больше денег может он заработать. При этом он начал сорить деньгами. Так, он расширил свое жилище на улице Кассини, сняв в сентябре 1831 г. еще одну часть дома. Ему понадобилась конюшня и сарай для новой кареты. Он приобрел пару лошадей, которым дал клички Смоглер и Британец. Кроме того, он нанял двоих слуг, Леклерка и Паради, последнего, скорее всего, за фамилию («паради» означает «рай»), и кухарку по имени Роза, искуснейшую повариху, то, что французы называют cordon bleu. При этом Розе поручалась унылая задача кормить человека, который днем питался в гостях, а дома на ужин съедал одно яйцо⁴⁷².

Даже отдыхая, Бальзак умудрялся утомиться до предела. В те годы его жизнь еще не была так подробно задокументирована, как впоследствии, но в тех редких случаях, когда имеются надежные свидетельства его передвижений, кажется, что он буквально был вездесущ; даже самому доверчивому биографу приходится то и дело сверяться с расписаниями почтовых дилижансов, настолько фантастическими кажутся маршруты Бальзака⁴⁷³. Вечером 7 сентября 1831 г. Антуан Фонтане видел его в салоне барона Жерара. Вскоре после этого Бальзак оказывается в Саше, в 13 милях от Тура, причем ехать приходилось по трудным дорогам. Сам же Тур находился в двадцати трех часах езды от Парижа. 13 сентября Фонтане снова сообщает, что видел «великолепного мсье де Бальзака» в Париже, в салоне мадам Ансело. 20 сентября Бальзак снова был у барона Жерара; но 23 сентября мы узнаем, что Лора послала брату денег в Немур, город, который находится в 50 милях от Парижа. Железнодорожное сообщение тогда пребывало еще в зачаточном состоянии, но Бальзак носился туда-сюда так, словно уже изобрели скоростные электропоезда. Кстати, непонятно, почему ни один из его героев не путешествует на поезде.

Короче говоря, «Шагреневая кожа» – один из лучших романов, написанных в состоянии полного изнурения. «Измерял ли ты свою шагреневую кожу, – спросил Бальзака знакомый, – после того как сделал ремонт в квартире и твоя ужасно современная карета начала привозить тебя домой в два часа ночи?» Бальзак, как Рафаэль, расплачивался за свои познания. Но в подробностях новой жизни, заполненной до предела, и в постоянном желании получить новые впечатления чувствуется мощная сила остранения и сосредоточенности. Бальзак мог, или заставлял себя в силу характера, одновременно преследовать разные цели. У него имелся талисман, помогавший ему избежать бессмысленного расточения энергии. Этот талисман – чувство юмора. С его помощью он выживал в тесном, злобном мирке литературного Парижа. Многие считали Бальзака наивным, но человек, пославший якобы смертоносный паштет своему издателю, был способен даже свою ненависть переложить в литературу. Все его оскорбления занимательны. Подобно Флоберу, Бальзак считал себя знатоком человеческой глупости. Чем больший размах приобретало его творчество, тем больше материала он находил для своих романов. «Примерно двадцать четыре часа я бурлю от гнева; в то время я мог бы убить его, – писал он об Амедее Пишо, редакторе, не оказавшем Бальзаку должного почтения, – но потом я вспоминаю о творчестве. К своим книгам я отношусь как султан, у которого столько детей, что он уже не помнит, кто от какой матери появился на свет»⁴⁷⁴. Даже разногласия с новым управляющим «Ревю де Пари» преломились в упражнение в этимологии в одном «Озорном рассказе»: «Фамилия упомянутого настоятеля была Пико или Пикол, от слова picottin, picoter pi-corer (“клевать” или “красть”). Некоторые называли его Пито или Питол, откуда произошло pitance (“жалкие гроши”); другие, на южном диалекте, называли его Пишо, что значит “жалкое создание”»⁴⁷⁵.

Бальзак часто метался из стороны в сторону и развивался не так быстро, как ему хотелось бы. Причина заключается в том, что цели, которые он перед собой ставил, отодвигались по мере того, как он шагал вперед. «Шагреневая кожа» – не только символ, но и факт, который можно подержать в руках. В конце «Человеческой комедии» приводятся планы и наброски, которые Бальзак так и не успел воплотить в жизнь или завершить. Тонкий срез его опубликованного творчества отражает непропорциональное количество надежд и желаний, которое усыхает, как шагреневая кожа, до размера ивового листа⁴⁷⁶.

Бальзаку давно хотелось написать серию рассказов в раблезианском духе. Она получила известность под названием «Озорные рассказы» (Contes Drolatiques). По словам автора, их якобы «собрали в монастырях Турени» к радости поклонников Рабле. Бальзаку нравилось видеть в «Озорных рассказах», часть же представляет собой коллаж уже известных историй, свою главную заявку на вечность⁴⁷⁷, хотя удивительная оценка на самом деле порождалась страхом, что их забудут – как то периодически и случалось. В более хладнокровном состоянии он называл «Озорные рассказы» «арабесками» или набросками, любовно нацарапанными на лице «Человеческой комедии»⁴⁷⁸. Предполагалось, что их будет сто, но в конце концов издали всего тридцать, в трех выпусках по десять рассказов. Только Бальзак мог назвать тридцать историй «фрагментом». Иногда их можно найти на полке заштатного книжного магазина с пышногрудой красоткой на обложке. Аннотация гласит: «Самые яркие, самые скандальные из всех историй в полном, несокращенном, переводе»⁴⁷⁹. Подобный отзыв в чем-то избыточен. Даже после самого бережного сокращения от «Озорных рассказов» осталась бы тоненькая брошюра, которую не стоило издавать. Все истории в духе фаблио написаны на средневековом французском, который изобрел сам Бальзак, дополнены архаизмами и архаическим синтаксисом. Местами повествование кажется совершенно неразборчивым изза чудесных звукоподражаний, которым не нашлось места в словарях Французской академии.

Сюжеты «Озорных рассказов» стали формой протеста против нового буржуазного общества, не питавшего уважения к поистине важным аспектам человеческого бытия. Речь в них идет о некрофилии, нимфомании, адюльтере и телесных отправлениях. «Озорные рассказы» – своего рода оргия в игровой комнате писателя; слова танцуют, как музыкальные ноты в «Фантазии». Первый сборник вышел в свет весной 1832 г., когда разразилась эпидемия холеры. Это кажется дурным совпадением, но на самом деле выход «Озорных рассказов» стал вполне уместным, так как Париж на время погрузился в Средневековье: во время эпидемии ввели комендантский час, в полночь по улицам возили трупы, а когда уничтожили свалки, возмутились мусорщики.

Первый рассказ был напечатан в «Карикатюр» в 1830 г. На следующий год его же поместили в «Ревю де Пари». «Прекрасная Империя» задает тон всему сборнику благодаря истории об «умном маленьком турском священнике», который провел ночь со знаменитой куртизанкой Империей, особенно жаловавшей епископов и кардиналов. История возымела желаемое действие: она стала афродизиаком во времена убогого целомудрия⁴⁸⁰. Редактор «Ревю де Пари», Луи Верон, в тревоге написал Бальзаку, желая предупредить его, что, «несмотря на Июльскую революцию, наши подписчики остались такими же благонравными, как раньше. Откровенно говоря, от ваших сочинений у них все восстает… Попробуйте, если сможете, написать что-нибудь целомудренное, хотя бы только для того, чтобы доказать им свою гибкость»⁴⁸¹. Впрочем, подписчики «Карикатюр» уже имели случай убедиться в гибкости Бальзака. За «Прекрасной Империей» последовал небольшой анекдот под названием «Колика», которая выросла в «Забавы короля Людовика XI». Автор сообщает, что Людовик XI любил пошутить. Он пригласил к себе на пир важных турских буржуа, и они «набивали себе брюхо от кишок до самой шеи». К сожалению, туалет занят статуей их хозяина в натуральную величину. После того как гости изо всех сил сдерживались в присутствии короля, они выбегали и отправляли свои потребности на главной улице Тура. Под конец Бальзак приводит изречение, которое от всей души одобрил бы его отец: «И с тех пор турским буржуа никогда не надоедало облегчаться на аллее Шардоннере, так как они знали, что там до них уже побывали придворные».

Скатологические истории Бальзака очень нравились Суинберну⁴⁸²; он находил что-то симпатичное в его упорном внимании к теме опорожнения кишечника. «Озорные рассказы» служат знаком большой незашоренности ума писателя. Кроме того, он снова открыл литературное наследие своей родной Турени и доказал, что способен придумать различные сюжеты на одну тему.

Набредя на новый замысел, Бальзак обращался с ним как с сокровищем или, как он пишет в «Озорных рассказах», как с яйцом, из которого хороший повар умеет приготовить сто разных блюд⁴⁸³. Правда, иногда его внимание рассеивается и сюжетные линии разбегаются в разные стороны. Другие писатели, жаловался Бальзак, находят для себя некую формулу и придерживаются ее до конца своих дней. Бальзак же часто пытался добавить достоверности своим рассказам совершенно чужеродными для себя способами. Именно в тот период он задумал роман, который в различных письмах, рукописях и контрактах носит название «Сражение» (La Bataille).

С начала 1830 г. и почти до самой смерти Бальзак мечтал описать наполеоновское сражение в труде, «где слышится грохот канонады на первой странице, а на последней – победные крики»⁴⁸⁴; передать хаос, царивший тогда в политике и в ее последствиях. Он беседовал с солдатами и посещал места сражений. Замысел суждено было реализовать не Бальзаку, а Стендалю в его описании Ватерлоо, показанном с нижней точки в «Пармской обители», а позже Гюго в «Отверженных». Для Бальзака, почти единственного из критиков, роман Стендаля стал замечательным достижением, и он написал, как он считал, хвалебный отзыв, добавив, как бы описал сражение сам. Впрочем, лишь фрагментарность, фотографичность Стендаля передала весь ужас настоящего сражения. Бальзак, для которого характерна всеохватность, однократность, изображение станка, а не одной нити, не был в состоянии закрыть один глаз и представить себе частное на месте целого. Ему не хотелось, как он выражался, «приставлять глаза зрителей к подзорной трубе генерала»⁴⁸⁵. В XX в. такой прием станет общим местом. Огромная ценность его достижения, которое, впрочем, не всегда радует читателя, состоит в том, что Бальзак постоянно стремился вырваться за известные рамки и пределы. «Сражение», точнее, то, что осталось от запланированного романа на 300 страниц, похоже на обломок камня на задворках старой империи легенд и эпосов. Вот весь сохранившийся текст (фрагмент датирован осенью 1832 г.):

СРАЖЕНИЕ

Глава первая

Гросс-Асперн

Шестнадцатого мая года 1809, ближе к середине дня… (конец отрывка. – Авт.)⁴⁸⁶.

Бальзак блестяще преуспел в другом, на первый взгляд безнадежном предприятии. Он создавал историю нового режима по мере его развития. Его «Письма из Парижа», предположительно предназначенные друзьям в провинции (ответы также сочинены Бальзаком), начали появляться в Le Voleur вскоре после его возвращения в Париж. Начиная с 26 сентября 1830 г. «Письма…» появлялись каждые десять дней, до апреля 1831 г. К тому времени Бальзак решил, что писать историю недостаточно: он пройдет в парламент и будет лично принимать участие в битвах.

В «Письмах из Парижа» Бальзак высказывает свое новое политическое кредо. Он отстаивал необходимость наследственной палаты представителей, вроде палаты лордов в Англии, призванной удерживать подальше друг от друга народ и короля. Бальзак призывал к укреплению границ – Алжира, Альп, Рейна – и аннексии маленького департамента под названием Бельгия; только тогда Франция исполнит свое предназначение европейского миротворца. Он выступал за поощрение промышленности и особенно благоволил к строителям каналов (реверанс в сторону зятя, мужа сестры Лоры). Кроме того, Бальзак мечтал о более гибком обществе, в котором талант получит возможность выбиться из низов. Вместе с тем в избираемом парламенте должна править сильная, несгибаемая партия любого толка.

Бальзак считал, что достижения Июльской революции присвоены беспринципными трусами. В правительстве заседает «221 инвалид», и все предлагают политику компромиссов. Малодушное «правительство золотой середины»! А пока правительство мямлит и мычит, скряги вроде Гранде и ростовщики вроде Гобсека делят между собой богатства страны. В декабре 1830 г. Бальзак призывал голосовать за временного тирана, преданного демократии, – образ смутно напоминает его самого: «Нам нужен молодой и пылкий человек, который не принадлежит ни Директории, ни Империи, но кто олицетворяет собой 1830 г., обладает вдохновением, глубокими познаниями, высокой нравственностью и политическим сознанием. Он просвещенный патриот. Он не позволит чувствам вмешиваться в политику, а политику – в чувства»⁴⁸⁷. Иными словами, он мечтал о Макиавелли средней руки.

Однако новые реакционные взгляды Бальзака возникают только после долгого отсутствия достойных выводов. Такой Бальзак наименее заметен. Писатель так хорошо осведомлен по всем вопросам и так готов поделиться своими взглядами, даже в ущерб сюжету, что невольно испытываешь потрясение, увидев, как он мечется от одной точки зрения к другой. Подобно тому как при написании батальных сцен он вдохновлялся картинами и гравюрами, его история настоящего списана с газетных статей. После ранних статей, где он призывает к твердым политическим убеждениям, неприятно слышать, как он в ноябре 1830 г. предостерегает друга, что не следует смешивать «рабочего» (то есть журналиста) с «человеком»: «Если ты думаешь, что это я, ты ошибаешься; так люди, которых ты хочешь видеть, ведут светскую беседу. В… письмах нашли место выражения и идеи, которые исходят от самых влиятельных людей».

Отказ Бальзака осмыслить события современности делает «Письма из Парижа» очень редким образчиком политической журналистики того времени. Его «Письма из Парижа» – настоящая документальная драма, в которой, если больше ничего не происходит, больше ничего и не случается. В конце концов, он пишет историю «власти посредственности»: «Послушав рассказы очевидцев и почитав газеты, я думал, что, вернувшись в Париж, найду улицы и бульвары полуразрушенными, дома заваленными ранеными; но будь уверен, друг мой, королевская гвардия потеряла едва ли 1000 человек, а парижане оплакали 800 героев… Улицы выглядят так же, как всегда». Великодушие Бальзака перешло и в его интеллектуальную жизнь: в поисках основных принципов и окончательных истин он по-прежнему демонстрировал полное отсутствие убеждений и нетривиальную способность верить в то, что было плохо для него.

Наконец Бальзак успокоился, переместившись к правым. Весной 1831 г. он написал друзьям, жившим в Камбре и Туре, и попросил поддержать его кандидатуру на следующих выборах. Кроме того, он написал генералу Померелю в Фужере, уже описанный им в литературе оплот роялистов. Экземпляры «Исследования» политики правительства были разосланы в соответствующие избирательные округа. «Исследование» было подписано «О. де Бальзак, имеющий право быть избранным». «Вы знаете мои принципы, – доверительно сообщал Бальзак генералу, – и при новом порядке вещей вы будете для меня настоящим отцом, если придумаете, как повысить мою популярность среди ваших избирателей».

Существовало всего две маленьких загвоздки – Бальзаку они казались препятствиями чисто технического свойства, но для большинства его биографов они стали удобным поводом не принимать его политическую кампанию всерьез. Во-первых, генерал Померель едва ли был знаком с принципами Бальзака, ведь до недавнего времени они были загадкой для самого кандидата в депутаты. Бальзак оказался политиком без манифеста. По сути, он являл собой оппозицию, состоящую из одного человека. Рекомендуя управлять массами железным прутом, он говорил как легитимист; желание дать тем же массам средства подняться выше своего состояния – типичная фантазия либерала. Но, в силу второго препятствия, все его воззрения оказывались не так уж и важны. Поскольку Бальзак не был землевладельцем, он не платил прямого налога и, следовательно, не мог быть избран в парламент. Как обычно, он включал в свои расчеты будущее: ему казалось, что солидное состояние и набор ясных принципов ждут его совсем недалеко, за углом.

Выборы прошли в июле. Много времени и сил у Бальзака отнимало продвижение «Шагреневой кожи». Победи он на выборах, возможно, он прошел бы мимо своего истинного призвания, но он не победил. Он возлагал надежды на дополнительные выборы, которые должны были пройти в Шиноне летом 1832 г. «Кандидатство мсье де Бальзака поистине озорное (drolatique), – издевалась «Фигаро», в виде исключения, имея на то основания. – До него еще никто не пытался ублажать избирателей шагреневой кожей». Тем не менее, в представлении Бальзака, шинонская кампания стала поистине героической попыткой завоевать место в парламенте. В салоне Олимпии Пелисье он познакомился с герцогом де Фиц-Джеймсом, дерзким, энергичным оратором, которому хватило остроумия оценить «Озорные рассказы» по достоинству. Однако он считал, что впоследствии они способны скомпрометировать кандидата в депутаты. ФицДжеймс был главой легитимистов, точнее, активного крыла партии, которое отказывалось пассивно противодействовать Июльской монархии, не участвуя в голосовании. Представившись «простым солдатом» «святого дела», Бальзак принялся набираться нового опыта. Он считал, например, что воинскую повинность следует ограничить низшими классами. Он опубликовал ораторский призыв к авторитарному правительству в форме рассказа под названием Le Départ: последний законный король Франции, Карл Х, уплывает в метафорический закат, забирая с собой все надежды на мир, справедливость и «логику».

Общаясь с легитимистами и печатаясь в их журналах – «Реформатор» (Le Rénovateur) и «Изумруд» (L’Émeraude), – Бальзак ступил на тонкий лед. Герцога де Фиц-Джеймса и еще одного корреспондента-роялиста в 1832 г. арестовали по подозрению в заговоре. Самого Бальзака государство тоже затронуло, но лишь слегка: он получил приказ явиться на сборы Национальной гвардии в ночь на 17 апреля. Позже он предпочтет пару дней в тюрьме ночным прогулкам на холоде; но в 1832 г. он купил саблю за 6 франков и, как положено, явился на сбор. Ничто не должно было помешать его выдвижению в депутаты. Поддерживаемый партией, он предпринял серьезную, практически самоубийственную попытку стать землевладельцем и платить прямой налог. Сначала он стал искать участок в Турени, в окрестностях Вувре (где делали его любимое вино). Затем, видимо забыв о собственных недавних предостережениях, высказанных в «Физиологии брака», он стал подыскивать себе жену⁴⁸⁸. Женитьба на богатой женщине – предпочтительно на молодой вдове – принесет так нужное ему богатство. Он даже пробовал ухаживать за племянницей герцога де Фиц-Джеймса, маркизой де Кастри, от которой в свое время, в сентябре 1831 г., получил анонимное письмо. Маркиза выражала неудовольствие тем, как Бальзак изображает женщин. Полное пренебрежение правилами орфографии подсказало Бальзаку, что он имеет дело с аристократкой. Бальзак сразу же ответил завуалированным предложением руки и сердца.

Казалось, лед вот-вот тронется. Маркиза, как позже признавался Бальзак, разбила ему жизнь, полную усердного труда, но ничего не дала взамен, отказавшись удовлетворить желания, которые сама же так жестоко в нем возбудила⁴⁸⁹. До катастрофы оставалось еще несколько месяцев. В то время главным оставалось другое. К тому времени, когда он начал ухаживать за маркизой де Кастри, он уже в общих чертах сформулировал основы своей политической философии. Вполне возможно, что он захотел стать депутатом лишь для того, чтобы повысить свою привлекательность в глазах маркизы; впрочем, она вполне могла убедить Бальзака в том, что его взгляды совпадают с общей линией легитимистов.

В конце концов Бальзак не выставил свою кандидатуру от Шинона. Легитимисты находились либо в эмиграции, либо в тюрьме, и, по словам Жана де Маргонна, хозяина замка Саше, где часто бывал Бальзак, местные избиратели проявили полное равнодушие. Маргонн считал, что у Бальзака нет ни малейшей надежды пройти в парламент; он лишь подвергнет себя ненужной опасности. Что еще неприятнее, ни одна богатая невеста не поспешила выйти за него замуж. Остается неясным, почему его все же забраковали и как мужа, и как политика. Одно объяснение Бальзак дает в письме к Зюльме Карро, жене капитана и подруге Лоры, с которой Бальзак познакомился на раздаче наград в Вандоме⁴⁹⁰: «Приобрети я жену и состояние, я бы без всякого труда предался семейному блаженству; но где мне их найти? Какая семья поверит, что можно нажить состояние на литературе?»

Далее Бальзак намекал, что от семейной жизни его удерживают собственные твердые принципы: «Я бы возненавидел себя, если бы был обязан своим будущим женщине, которую я не люблю или которая меня соблазнила. Следовательно, буду и дальше жить один». Он утешал себя. Зюльма Карро склонна была истолковывать происходящее несколько в ином свете. Она намекала на страстную сдержанность, лежавшую в основе их долгой дружбы: «Скучное семейное счастье отступило, испугавшись вашего натиска; вы спугнули его. В ваших глазах такой яркий свет, что не все могут его выносить. Одни боятся его потому, что не понимают, другие – потому, что у них есть темные углы, которые они надеются оставить в темноте. Кроме того, близости не способствует и мысль о вашем превосходстве». Поскольку Зюльма всегда считала, что успех раздувает самомнение Бальзака, возможно, она имела в виду и его собственные мысли о своем превосходстве.

Несмотря на пережитые неудачи, Бальзак по-прежнему намерен был баллотироваться в парламент от Шинона. Его планам помешало почти роковое происшествие, случившееся в конце мая 1832 г. Выходя из тильбюри, он поскользнулся и ударился головой о «героические июльские булыжники». Целых двадцать минут пролежал он на дороге, не в силах собраться с мыслями, и ему даже начало казаться, «будто какое-то колесико в моем мозгу выскочило со своего места». «Я как будто чудом избежал смерти».

Рассказывая друзьям о своем падении, Бальзак признавался и в «неодолимой» тяге к политике. Однако из-за несчастного случая он вынужден был несколько дней провести в постели. Его отнесли в дом сестры; врач несколько раз пускал ему кровь, предписал особую диету и запретил читать, писать и думать. Вместо этого Бальзак наблюдал. Из окна спальни 5 июня он смотрел, как по бульвару дю Тампль проходит похоронная процессия генерала Ламарка. Как сообщала Лора мадам Померель, он смотрел на лица и видел в них революцию. Опыты по физиогномике или закрытые сведения «только для своих»? Похороны генерала Ламарка послужили поводом для мятежа, в котором приняли участие легитимисты. Восемьсот инсургентов было убито и ранено; победа буржуазии была практически предрешена. В то время казалось, что мятеж стал последней конвульсией Июльской революции и концом политической карьеры Бальзака. На следующий день он уехал в тишину Саше. Голова его работала весьма необычно; он часто путал слова. Не в последний раз в жизни он распознал в своем «мозговом механизме» признаки безумия.

Бальзак достиг того возраста, когда вера в совпадения стала невозможна. Роковое падение также сыграло свою роль; позже оно появится в нескольких его произведениях. И упоминание о «героических июльских булыжниках» не менее важно, чем дурные предчувствия относительно исхода мятежа, которые он высказывал, лежа в постели. Та революция умерла, и в жизни Бальзака начиналась новая революция.

Будучи рационалистом мистического склада, Бальзак особенно любил мысль Лейбница, что все влияет на все⁴⁹¹. В 1830 г. в «Теории походки» он по-своему проиллюстрировал эту идею, приписав ее, словно по наитию, человеку, который выпадает из кареты: «Пистолетная пуля, которая падает в воду на берегах Средиземного моря, производит движение, которое можно различить на побережье Китая». В наши дни больше принято говорить о бабочке, которая хлопает крылышками на Амазонке и вызывает наводнение на другой стороне земного шара. Бальзак стал бы пылким приверженцем теории хаоса. Его несчастный случай стал превосходным примером чувственной зависимости от первоначальных условий: незначительное событие приводит к непредсказуемым последствиям и дает толчок шаблонам, получившим позднее у исследователей хаоса название «странных аттракторов». Бальзак определяет такое явление в человеческой жизни словом «судьба».

В философии, которую постепенно усваивал Бальзак, такой утонченный уровень анализа носит название Spécialité (интуиция, подкрепленная наукой). В намерения обычного биографа исследование философии не входит. И все же можно найти «странный аттрактор» в событиях, приведших к падению Бальзака и его отъезду в Саше в июне 1832 г. Само падение, возможно, и стало результатом «случайности». Но слово «случайность» сам Бальзак и его герои употребляют, когда им неизвестна приведшая к событию цепь причинно-следственных связей. Можно сказать лишь одно: падение повлияло на последующую жизнь Бальзака настолько, что возникает серьезный вопрос о его мотивации.

Вопрос о том, зачем Бальзаку вдруг понадобилось посвящать свою жизнь родной стране, кажется даже грубым. Невозможно не испытать потрясения, узнав, что его независимость как писателя сочеталась со стремлением подчинить свою волю политической партии и даже добровольно связать себя узами брака. Бальзак давно мечтал о парламентской славе. Здесь он шагал в ногу со временем: Виньи, Ламартин, Мериме и Гюго делали политическую карьеру. Желание не только писать, но и делать историю символизировало потребность, встроившись в иерархию, обрести в беспорядочной жизни нечто прочное. Политические взгляды Бальзака можно считать не набором убеждений, а своего рода психической гигиеной. Подобно Рафаэлю в «Шагреневой коже» и его аллегорическому двойнику – Франции после 1830 г. – Бальзака можно назвать государством из одного человека, которому требовалось «сильное и иерархическое правительство». Подобно человеческому разуму, который, будучи предоставлен сам себе, быстро достигает состояния анархии, «слабой» Франции также требовалась сильная поддержка. О «новом порядке вещей» Бальзак пишет в письме Померелю сразу после признания, что считает генерала «настоящим отцом». «Новый порядок» в его жизни совпал со смертью Бернара Франсуа. Возможно, перед ним забрезжила и надежда освободиться от долгов перед матерью.