Текст книги "Жизнь Бальзака"

Автор книги: Грэм Робб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Тот же самый боевой дух и отказ полагаться на официальное мнение стали очевидны в другом издании Жирардена, получившем весьма удачное название «Вор» (Voleur). Основное содержание «Вора» составляли материалы, украденные из других газет. В ней даже появлялись куски, беззастенчиво позаимствованные из «Физиологии брака» Бальзака. Как с циничной откровенностью признавался Жирарден, в «Воре» перу предпочитали ножницы. Воровство было обычной практикой; признание в воровстве – нет. «Наш век – век коммерческих сделок. Религия и свобода то поднимаются, то опускаются в цене, и совесть без труда можно купить». За мнимым легкомыслием редакции «Вора» крылась серьезная критика буржуазных ценностей. Подобно Жирардену, Бальзак нападал на геронтократию, которая толкала страну в руки чинуш и дельцов. Однако свои «Сатирические жалобы на нравственное состояние современного общества» он напечатал не в «Воре», а в «Моде», еще одном издании Жирардена. На первый взгляд статья посвящена рыночным силам, но на самом деле в ней излагаются принципы новой популярной прессы. «Мода» стала первым серьезным женским журналом во Франции. К моде относились не просто как к признаку определенного класса, законам которого необходимо подчиняться. Мода считалась знаком женского вкуса, ума и предприимчивости. Здесь Бальзак чувствовал себя в своей стихии. Он доказывал, что мода – надежный признак времени. На улице наблюдался политический и культурный застой: «Все мы ходим в черном, словно носим траур». Его образное мышление не способно было воспринимать факты отдельно друг от друга; ухватившись за самые поверхностные впечатления, он вытаскивал наружу суть проблемы. Размышления Бальзака о моде найдут свою кульминацию в «Трактате об изящной жизни» (Traité de la Vie Élégante), также опубликованном в журнале «Мода». «Наука себя вести» маскировалась под книгу по этикету и, в контексте 30-х гг. XIX в., была равносильна «Мифологии» Ролана Барта. Две эти работы объединяет качество, присущее самым смелым инновациям: предмет, который, как считалось, представляет довольно ограниченный интерес, подвергался всестороннему анализу. Кроме того, в «Трактате» содержалось очередное обвинение против безжалостного меркантильного общества. Взяв мнимое интервью у такого признанного авторитета в вопросах моды, как «Красавчик Браммел», который в то время как раз жил в ссылке в Булони, автор «Трактата» утверждает: одежда демонстрирует окружающим достижения ее обладателя на общественной лестнице. «Для мужчины или женщины бесконечно приятно говорить себе, когда они разглядывают горожан из кареты: “Я выше их. Я обдаю их грязью. Я защищаю их. Я управляю ими. И все ясно видят, что я управляю ими, защищаю их и обдаю их грязью”»⁴²³.

Статьи Бальзака 30-х гг. XIX в. – «гражданская журналистика» в ее лучшем виде. В основе его статей неизменно лежит одна тема – девальвация интеллектуальных устремлений буржуазной монархии. По мнению Бальзака, она далее будет лишь укрепляться, а не создаваться с начала Июльской революцией. Смена режима лишь подтвердит политический триумф своекорыстия⁴²⁴.

Вместе с тем статьи Бальзака были рассчитаны на широкие круги читателей. Люди вроде Фонтане не уставали напоминать Бальзаку, что он – «коммерческий писака». Огромное количество времени и таланта тратилось на газетные статьи, которые подписчики не считали серьезной литературой. В его трудах было и нечто утешительное: эксплуатацию писателя обществом можно сравнить с организованной эксплуатацией на рынке. «Последний шуан» и «Физиология брака» не окупали даже платы за жилье, зато газетные статьи Бальзака, написанные в период конца 1829 г., и выход «Шагреневой кожи» в августе 1831 г. принесли ему около 5 тысяч франков. Что еще важнее, его фантазия, по какому-то чудесному совпадению, развивалась от необходимости занять безыскусного читателя. Отправляясь в 1828 г. в Фужер без денег, с весьма туманными представлениями о том, что и как он напишет, Бальзак научился ценить свой талант и управлять им.

Тот, кто пытается смотать нить жизни в ровный клубок, иногда испытывает неприятное ощущение: реальность распутывается весьма неудобным образом. Дело в том, что, когда разразилась Июльская революция, самоназначенного «секретаря»⁴²⁵ французского общества не оказалось на месте.

При Карле X были восстановлены прежние привилегии духовенства и дворянства. Накануне революции подтвердились общие подозрения о презрении к конституционным нормам: властные круги проигнорировали поражение на выборах в июне и июле 1830 г. Запретили все неофициальные газеты, распустили недавно избранную палату представителей, а большой процент избирателей лишили гражданских прав. Начались волнения и беспорядки. Через три дня уличных боев Карл Х бежал в Англию, и оппозиция посадила на трон своего конституционного монарха, Луи-Филиппа, который представлял не «старый режим», а современную буржуазию. С началом Июльской монархии начался и XIX в. Бальзака.

Путешествуя два года назад по местам восстаний шуанов с блокнотом в руках, Бальзак каким-то образом упустил из виду одну из важнейших вех в долгом полувековом периоде, которому посвящены его романы. С мая по сентябрь 1830 г. он пожинал плоды в Турени, в усадьбе под названием «Гранатник» на правом берегу Луары, напротив Тура.

Дом, который владелец обычно сдавал туристам-англичанам или поэту-песеннику Беранже, стал главным, хотя и бессловесным, героем повести «Гранатник» (La Grenadière), вышедшей в 1832 г. Свернув с главной дороги, ведущей из Парижа в Нант, попадаешь на каменистую тропу, которая ведет на уступчатый склон холма, обсаженный садами, и попадаешь к дому, выкрашенному в желтый и зеленый цвета, с двумя большими окнами по фасаду и тремя комнатами в мансарде. Из-за шпалер и плодовых деревьев открывается величественный вид Тура и Луары до самого Амбуаза: «Все в движении вокруг центра усадьбы, окруженного пестрыми цветами и аппетитными плодами». Бальзака сопровождала Лора де Берни; в июне они отплыли по Луаре в Нант, навестить Ле-Круазик и Геранд. Г-жа де Берни вскоре уехала и написала Бальзаку из дома, что его письма она сожгла, а пепел сохранила как ужасный образ любовного романа, который малопомалу перерастал в дружбу. В пятьдесят три года она была почти старухой, и Бальзаку, несмотря ни на что, надоедала ее неустанная преданность, ее бесконечные требования вечных обетов – по крайней мере, такой вывод можно сделать из письма, которое он отправил Эвелине Ганской в 1848 г.⁴²⁶ В самом деле, в письмах Лоры де Берни летом 1830 г. появляется слащавая сентиментальность, которую так ненавидел Бальзак и которую так высмеивал у писателей-романтиков. Сам же Оноре страдал от общего истощения; он испытывал потребность вернуться в места своего детства. Здесь он укрепился в своих политических взглядах. Литература, говорил он Ратье, всего лишь дешевая проститутка, лишенная духа авантюризма и склонности к риску: «Ах, когда любуешься живописными небесами темной ночью, хочется расстегнуть штаны и обмочить головы всех членов королевских семей на свете». Можно предположить, что необычайную важность для Бальзака приобретало и географическое положение дома: стоящий в отдалении от центра города, на возвышенности, дом символизировал смесь антагонизма и влечения, какие он сам испытывал и к Туру, и «милому старому аду» Парижу⁴²⁷.

Выздоровление Бальзака, произошедшее крайне не вовремя, напоминает о том, что сам писатель обычно стремится запечатлеть историю, глядя на нее сбоку. Он начинает повествование не с трубных звуков больших бедствий, но с незначительных сцен, жестов или явлений, которые могут стать основой для газетной статьи или, если повезет, новой области науки. 10 сентября или около того Бальзак сел в дилижанс и поехал назад, в Париж. Из Тура он выехал в пять часов вечера, а до столицы добрался в четыре часа дня на следующий день. Его отец умер, но у него появились новые друзья и развлечения, и загрязненный воздух Парижа очень бодрил, «ибо в местах, переполненных народом, сосредоточена огромная жизненная сила. Еще в Древнем Риме заметили: в ужасном гетто, битком набитом евреями, не знают, что такое малярия»⁴²⁸. В своей «Теории походки» Бальзак вскользь упоминает о своих ощущениях в тот знаменательный день. Он радуется большому городу, который раньше созерцал с холма Пер-Лашез:

«В 1830 г. я вернулся из восхитительной Турени, где женщины никогда не старятся так быстро, как в других местах. Я очутился в середине большого двора “Мессажери Рояль” на улице Нотр-Дам-де-Виктуар, где ждал дилижанс и не понимал, что вотвот встану перед выбором: писать мне и дальше бессмыслицу или делать бессмертные открытия… Я праздно наблюдал различные сцены, которые разыгрывались на дворе, когда с облучка, подобно лягушке, которая плюхается в воду, вдруг упал пассажир. Чтобы не ушибиться, он вынужден был, падая, вытянуть руки к стене конторы, рядом с которой стоял дилижанс, и слегка опереться о нее. Я невольно задался вопросом, почему так произошло. Конечно, знаток ответил бы: “Чтобы не потерять равновесия”. Но почему люди делят с дилижансами привилегию потери равновесия? “Здесь, – сказал я себе, – явление, над которым еще никто не размышлял”…

Неожиданно, после этой отправной точки, в моей голове возникла тысяча вопросов, которые задавало довольно причудливое существо, вынырнувшее из глубин моего сознания – моя новорожденная “Теория походки”… Тысяча мельчайших явлений нашего повседневного существования совпали все вместе в моем первоначальном мышлении и возникли совокупно в моей памяти, словно сидевшие на яблоке мухи, которые одновременно взмыли вверх, едва почуяв шаги на дорожке…

Способны ли мы управлять этим постоянным явлением, о котором даже не задумываемся? Можно ли экономить и накапливать невидимые флюиды, которые имеются в нашем распоряжении неведомо для нас самих?..

Я горько оплакивал беспорядочность своего учения, из которого я вынес лишь несколько жалких историй, в то время как мог бы вывести всю физиологию человеческой расы!»⁴²⁹

Настало время найти невидимым флюидам более достойное применение.

Глава 8
Абсолютная власть (1830—1832)

Турень оказала свое волшебное действие. Осенью 1830 г. Бальзак вернулся в Париж, похожий на тугую пружину, которая вот-вот распрямится и выстрелит в несколько мишеней: литературную, политическую и социальную. Но Париж, как уже понял Бальзак, способен был поглотить энергию даже самого мощного человеческого снаряда:

«Вы знаете, каков Париж – куча песку, подобная тем, что намывает Луара: стоит ступить в нее ногой, и вы завязли. Сегодня здесь заключается сделка, на следующий день – восхитительный званый вечер, где можно послушать пение Малибран, утром – холостяцкий завтрак, вечером – срочная работа, и зияющая бездна поглощает вашу жизнь… Живи вы уединенно, вы скоро стали бы богаты и знамениты»⁴³⁰.

Он, правда, спешил добавить, что сам он не настолько испорчен: «Я постоянно делаю колоссальный объем работы. Мои оргии принимают вид книг».

Урывая иногда всего по два часа сна по ночам, он пытался навести мост через «зияющую бездну». Те «жалкие истории», которые он до сих пор издавал, в его воображении превращались в трамплин для большого шедевра – «философского» романа, который, наряду с «Собором Парижской Богоматери» Виктора Гюго, станет литературным событием 1831 г.: «Шагреневая кожа» (La Peau de Chagrin)⁴³¹. Статьи, которые он вот уже больше года писал для газет, постепенно складывались в нечто, способное с бо́льшим успехом остаться в памяти читателей: «Письма из Парижа» представят его рупором легитимистов и заложат основы его собственной политической карьеры. А его светская жизнь постепенно все больше напоминала игру в прятки. Его письма полны отказов и героических жалоб на то, что он никогда не наслаждался излишествами, которые описывает в своих рассказах. Такова была сила воображения: постоянный источник вдохновения для писателя и разочарования для читателя. «Многие женщины, читавшие “Физиологию брака”, не обрадуются, узнав, что автор молод, педантичен, как старый конторский клерк, серьезен, как инвалид на диете. Он трезвенник и усердный труженик».

Это самоотречение, в предисловии к «Шагреневой коже», намеренно было достаточно неубедительным и подкрепляло образ романа, созданного распутным богемным персонажем с эзотерическими устремлениями, для кого «распутство для тела – то же, что мистические удовольствия – для души»⁴³². Бальзак всегда чрезвычайно наслаждался славой. Слава позволяла ему смаковать удовольствие, недоступное неизвестным писателям – путешествовать инкогнито, – и вести себя на публике как персонаж из романа. Впрочем, у него появится также и повод пожалеть о все более «автономном» существовании его образа, как позже, в 1839 г., когда появилась знаменитая карикатура: неопрятный субъект в монашеской рясе сидит, развалясь, в кресле. По одну его сторону – бутылка шампанского, по другую – женщина легкого поведения, в которой без труда можно узнать его будущую жену. Самая неправдоподобная деталь карикатуры – трубка в руке писателя⁴³³. По этому случаю Бальзак подал на газету в суд⁴³⁴, но в каком-то смысле он проявил неблагодарность. Относительная доверчивость читающей публики в новом мире массовой коммуникации позволила ему быть в центре внимания, завернув свое истинное «я» в плащи и костюмы. Как ни парадоксально, распространение фальшивых Бальзаков как будто усиливало его простодушие. Его трехчастное нападение на литературный, политический и общественный мир Июльской монархии прикрывает глубокую слаженность его действий начиная с 1830 г., а также героическое противоречие в самой их сердцевине. Противоречие, на которое намекает тот факт, что символ самоограничения Бальзака – монашеская ряса, которую он надевал, когда писал, – часто фигурирует в списках его долгов.

В «Шагреневой коже» показан, словно в вещем сне, образ жизни самого Бальзака. Его хвалят, порицают, превозносят, пародируют. Бельгийское издательство украло его рукопись⁴³⁵. И критики, и публика считают его личностью легендарной. И вот он рассказывает трагическую историю молодого человека, Рафаэля де Валантена, который, решив броситься в Сену, случайно забредает в лавку древностей на набережной Вольтера. Владелец показывает ему старую ослиную шкуру. При свете лампы герой видит оттиснутую на коже неуничтожаемую надпись:

Обладая мною, ты будешь обладать всем,

но жизнь твоя будет принадлежать мне.

Так угодно Богу. Желай – и желания

твои будут исполнены. Но соразмеряй

свои желания со своей

жизнью. Она – здесь. При

каждом желании я буду

убывать, как твои дни.

Хочешь владеть мною?

Бери. Бог тебя услышит.

Да будет

так!

Желания Рафаэля сбываются, то ли по воле случая, то ли по волшебству, и он становится сказочно богат – отсюда необычное название первого американского перевода (1843): «Удача и кожа. Парижский роман». Но по мере того как сжимается шагреневая кожа, здоровье Рафаэля приходит в упадок. Он обрекает себя на невыносимую жизнь без желаний. Когда он утром выходит из спальни, особый механизм открывает все двери в его доме, чтобы он мог беспрепятственно пройти его из конца в конец. Наконец он умирает в своей родной Оверни, поняв, как и его создатель, что «само обладание властью, какой бы огромной она ни была, не дает знания о том, как ею пользоваться».

Вплетая фантастический сюжет в повседневные сцены и веря, что его собственная исключительная жизнь в каком-то смысле типична, Бальзак стремился вывести в своем романе математическую формулу человеческого существования. Уравнение приводится в двух видах – один непонятен, второй ужасно прост. Во-первых, эпиграф из Лоренса Стерна:

В «Тристраме Шенди» то же (в слегка измененном виде) – случайный иероглиф, нарисованный тростью капрала Трима, когда он пытается описать свободу, которой наслаждаются счастливые холостяки⁴³⁶. В «Шагреневой коже» он представляет «жизнь, с ее неестественными движениями, постоянными отклонениями, змееподобным движением». «И такое же значение, – говорят нам, – сокрыто в мельчайших происшествиях этой истории»⁴³⁷.

Эпиграф, если только мы правильно его понимаем, является копией всякой биографии, прошлой и будущей, ДНК всякой человеческой жизни. К сожалению, наверняка ничего сказать нельзя, хотя можно повторить за Бальзаком: «Я нахожу в сказке самым очаровательным именно то, что я меньше всего понимаю»⁴³⁸. И все же с характерной для Бальзака смесью модного легкомыслия и философскими рассуждениями, грешащими манией величия, значение эпиграфа можно свести к непостижимости жизни. Эпиграф отражает сдвиг в философии Бальзака, сознание того, что чистый материализм – верная дорога к безумию. Все в романе подвергается рациональному осмыслению. Говорят, что замысел можно уподобить игре пузырьков воздуха в бокале с шампанским; крошечное отклонение в уровне фосфора выдает святого или преступника, гения или кретина. В наши дни, по словам героя, все чудеса нового Мессии будут рассматривать под микроскопом в Академии наук⁴³⁹. Подобный релятивистский подход был характерен для послереволюционной Франции, которую Бальзак изобразил в своем романе: цивилизация, создающая новые желания и неоправданные надежды, – своего рода массовое самоубийство. Но шагреневая кожа, которая стойко переносит воздействие кислот и сжатие, какому ее подвергают ведущие ученые, кроме того, символизирует и самого автора. После смерти отца он ищет новую философию не только в рационализме, но и в мистицизме, вспомнив воззрения матери.

Еще одна формула человеческого существования излагает идеальный, для Бальзака, образ жизни в одном предложении. «Желать сжигает нас, а мочь – разрушает, но знать дает нашему слабому организму возможность вечно пребывать в спокойном состоянии»⁴⁴⁰. При рождении каждый из нас получает конечный запас жизненных флюидов; с каждым желанием запас убывает. Тайна жизни, как объясняет Рафаэлю старый торговец, заключается в том, чтобы копить энергию, тратить жизнь не на чувства, которые прискучивают, не на душу, которую можно разбить, но на разум: «Мои пиршества заключались в созерцании морей, народов, лесов, гор… У меня есть воображаемый сераль, где я обладаю всеми женщинами, которые мне не принадлежали… О, как же предпочесть лихорадочное, мимолетное восхищение каким-нибудь телом… как же предпочесть крушение всех ваших обманчивых надежд – высокой способности создавать вселенную в своей душе беспредельному наслаждению двигаться без опутывающих уз времени, без помех пространства; наслаждению – все объять, все видеть, наклониться над краем мира, чтобы вопрошать другие сферы, чтобы внимать Богу?»⁴⁴¹

«Шагреневая кожа» – поразительный опыт психологической автобиографии. Предположение, что жизнь разрушается самими инстинктами, которые в ней заключены, постоянно повторяется в жизни Бальзака. Оно отражено и в деталях его повседневного существования. Гаварни и Поль Лакруа, независимо друг от друга, рассказывали братьям Гонкур, что половая жизнь Бальзака строилась в соответствии с оригинальной теорией. Секс – необходимая трата энергии, но, как и с другими расходами, нельзя допускать его постоянного естественного выхода: «Сперма для него была излучением чистой мозговой субстанции, символической утечкой, через пенис, произведения искусства. И после того или иного проступка, когда он забывал о своей теории, он прибегал к Латушу с криком: “Сегодня я потерял книгу!”»⁴⁴² (Очевидно, Бальзак пересмотрел свои взгляды к тому времени, когда рассказывал Александру Дюма-сыну, что «ночь любви» стоит «половины тома», хотя и добавлял, что «ни одна живая женщина не стоит двух томов в год».)⁴⁴³

Почему Бальзак был так уверен в правильности своей теории? Потому что, как предупреждал его врач, сам он ею пренебрегал⁴⁴⁴. Сила теории Бальзака кроется в том, что она противоречит его собственным природным порывам. Он даже иногда создавал контртеории – например, что «избыток сна закупоривает и притупляет мозг»⁴⁴⁵. Монашеская ряса и огромное количество кофе, к которому пристрастился Бальзак, служат символами этого противоречия: воздержание и распущенность в нем сосуществовали.

Творческий процесс и продвижение романа прекрасно иллюстрируют взгляды Бальзака на действенное применение жизненных флюидов. Вначале сам Бальзак написал о шагреневой коже в статье, которая вышла в «Карикатюр» в конце 1830 г. Автор статьи мечтал о том, чтобы «Шагреневую кожу» купил какой-нибудь состоятельный меценат за 1000 экю (5000 франков), с условием, что напечатают только 20 экземпляров романа: ранний пример трюка с «ограниченным тиражом». Последовали и другие образчики саморекламы. Договор на издание был подписан 17 января 1831 г. с Урбеном Канелем и Шарлем Госленом: роман должен был выйти тиражом в 750 экземпляров; авторское вознаграждение составляло 1125 франков. Автор обязывался представить рукопись к 15 февраля. Срок прошел; рукопись Бальзак не представил. Зато он охотно беседовал с нетерпеливым Госленом, рассказывая ему о муках творчества: «Уверяю вас, я всю ночь проработал впустую, писал фразы, которые потом вычеркивал как бессмысленные». «По-прежнему от всей души надеюсь, что книга увидит свет 20 мая»⁴⁴⁶. За пять дней до нового крайнего срока Бальзак высылает Гослену из «Ла Булоньера», поместья г-жи де Берни, примерно половину рукописи. Гослена он именовал «ходячим куском мяса, которого Господь щедро наделил воображением идиота»⁴⁴⁷. Гослену сообщили, что с той же почтой он получит паштет. Вероятнее всего, такой подарок встал в горле у Гослена комом, ведь он наверняка читал отрывок из романа, как будто случайно просочившийся в «Ревю де Ле Монд». Речь идет о главе под названием «Как убить дядюшку» (и получить наследство). Автор отрывка рекомендует угостить и без того толстого дядюшку паштетом из гусиной печени – фуа-гра⁴⁴⁸.

Наконец, через два дня после того, как Бальзак написал последнюю строчку, 1 августа 1831 г., роман вышел в свет. Публикация «Шагреневой кожи» сопровождалась такой громкой рекламой, что тираж распродали еще до того, как он дошел до книжных магазинов. Устраивали публичные читки в салоне мадам Рекамье. В провинции появлялись хвалебные статьи, написанные друзьями Бальзака. В «Карикатюр» напечатали благожелательную рецензию, автором которой значился некий граф Александр де Б. Книгу рекомендовали к прочтению по той простой причине, что «мы любим мсье де Бальзака и восхищаемся им. Возможно, это не самая тонкая рекомендация, – продолжает Бальзак под видом графа, – зато, по крайней мере, это честное признание – вещь редкая для современной журналистики…»⁴⁴⁹.

Возможно, Бальзак также помогал писать рецензию в «Артисте», подписанную «Ж.-Ж. Сальве» (псевдоним Жюля Жанена), в которой роман пышно именуется «книгой, похожей на разбойника с большой дороги, который неожиданно выскакивает на вас из-за дерева»⁴⁵⁰. В «Утраченных иллюзиях» Бальзак превратит эту рецензию в знаменитую статью, которой Люсьен де Рюбампре «делает революцию» в журналистике. Некоторые рецензенты отзывались о романе довольно сдержанно. Вечно двусмысленный Сент-Бев называл «Шагреневую кожу» «вонючей, омерзительной, остроумной, развратной, опьяняющей, блистательной и чудесной»⁴⁵¹. Один критик не поленился совершить путешествие в прошлое и открыл, что Бальзак в свое время совершил гнусное преступление: сочинял романы за деньги. Другие просто отка зывались понять замысел автора. Многие считали, что Бальзак написал книгу в шутку; автора сочли представителем новых романтиков, которые считали, что истинная цель настоящего искусства – уродство. Бальзака называли смутьяном и навешивали на него множество других ярлыков. Однако признанный классик, которого считали столпом романтизма, незадолго до своей смерти без ведома Бальзака прочел «Шагреневую кожу» за два вечера и объявил его идеальным доводом в пользу «неизлечимой испорченности французской нации»⁴⁵². Хотя отзыв Гете многими считается критическим, в нем содержится точное определение исторического достижения Бальзака, тем более ценное еще и потому, что в романе один из друзей Рафаэля жалуется на свою любовницунемку, которая рыдает всякий раз, как читает сентиментальную чепуху Гете⁴⁵³. Сам Гете часто сожалел о пагубном влиянии на молодежь своего «Вертера». Возможно, ему понравилось сравнение старого продавца в романе Бальзака с Мефистофелем: «Роман ловко лавирует между невозможным и невыносимым». «Он умеет воспользоваться чудом как средством вполне логичного описания самых любопытных событий и состояний ума». Романтизм судил о критическом изображении современной жизни, из чего вытекало нечто более ценное, нежели простое раздражение чувств.

Читающей публике это понравилось. В сентябре «Шагреневая кожа» вышла вторым изданием под одним переплетом с еще двенадцатью рассказами. «Философские романы и истории» (Romans et Contes Philosophiques) с предисловием Филарета Шаля, которым руководил Бальзак, стали еще одним краеугольным камнем будущей «Человеческой комедии». В театре «Гетэ» показывали пародию на роман (авторы пародии присочинили счастливый конец)⁴⁵⁴, а на следующий год молодой поэт Теофиль Готье, печально знаменитый тем, что явился на премьеру «Эрнани» в розовом жилете, посвятил одну из своих «младоромантических сказок», «Юная Франция», высмеиванию сцены бальзаковской оргии: «В этом месте ожидается, что я пролью вино на мой жилет… Так черным по белому написано на странице 171 “Шагреневой кожи”… И именно там я должен подбросить в воздух монету в сто су, чтобы узнать, есть ли Бог». Мораль, по мнению Готье, заключалась в том, что современные романы трудно и опасно претворять в практику, особенно если ваша любовница отказывается играть роль «восхитительной куртизанки», на чью грудь герой кладет ногу в сапоге⁴⁵⁵. Возможно, намеренное стремление Готье ухватиться не за тот конец аллегорической волшебной палочки и подвигло Бальзака, когда он познакомился с Готье в 1836 г., проповедовать «некую необычную епитимью»: «Мы должны были запереться на два или три года, не пить ничего, кроме воды, есть только вареные люпины, как художник Протоген⁴⁵⁶, ложиться спать в шесть вечера, просыпаться в полночь и работать до рассвета, а затем весь день перечитывать, развивать, обрезать, улучшать и шлифовать результаты ночных трудов… но главное, нам следовало вести жизнь совершенно целомудренную… По его словам, целомудрие стократно увеличивало силу разума и наделяло тех, кто ему следовал, неизвестными свойствами… Он, очень нехотя, делал единственное послабление и позволял видеться с любимыми по полчаса в год. Письма разрешались: переписка помогала оттачивать стиль»⁴⁵⁷.

Как подозревал врач Бальзака, умерщвление плоти, требовавшее неимоверных усилий, было лишь половиной дела. Бальзак мог сколько угодно утверждать, что его оргии существуют лишь на страницах книг. Они существовали и в жизни. И если каждая пикантная подробность в «Шагреневой коже» излагалась с высоконравственных позиций, то только потому, что «теория воли» Бальзака стала результатом горького – а может, и не такого горького – личного опыта.

Подобно Рафаэлю, Бальзак посетил пир, достойный Гаргантюа, который устроил банкир маркиз де Ла Марисма, собиравшийся выпускать вечернюю газету. Ла Марисма понимал: собрать команду сильных журналистов ему помогут вино и женщины⁴⁵⁸. Довольно ярко описывает то событие старый сообщник Баль зака по литературному преступлению, Орас Рессон⁴⁵⁹. Бальзака пригласили на ужин, чтобы он делал заметки. К сожалению, «еще перед вторым блюдом ему пять или шесть раз делалось плохо». В последнее верится с трудом, однако ясно: когда Бальзак жаловался на зависть коллег, он имел в виду действительные личные нападки. Гораздо больше нравились ему притязания семи разных женщин, которые утверждали, что именно они послужили прототипами прекрасной, но черствой Феодоры, за раздеванием которой в ее спальне герой следит из-за занавеса⁴⁶⁰. Если верить рецензии на роман, которую у Бальзака была возможность исправить до того, как она вышла в свет⁴⁶¹, та сцена имела место в действительности: она представляет собой прекрасный пример для будущих писателей-реалистов. Бальзак в самом деле спрятался в комнате дамы полусвета, Олимпии Пелисье⁴⁶². Очевидно, увиденное доставило ему удовольствие; он даже ненадолго завел роман с женщиной, которую называл «самой красивой куртизанкой в Париже»⁴⁶³. Правда, у Феодоры были апельсиновые глаза и темно-русые волосы, а у Олимпии – черные волосы и карие глаза. Кроме того, Олимпия оказалась гораздо снисходительнее Феодоры. Во всяком случае, трудно представить, что Бальзак неподвижно простоял за занавесом несколько часов. Зато легко понять рецензентов, которые приходят к выводу, что мельчайшие подробности и мысли, отраженные в романе, могли проистекать только из личного опыта.

В то время, когда с красавицей Олимпией познакомился Бальзак, она собиралась расстаться с композитором Россини и снимала квартиру вместе с Эженом Сю, с которым они часто ссорились⁴⁶⁴. Бальзак попытался помирить ее с Сю. Вскоре он стал таким добрым другом, что счел возможным предложить ей связь. Г-же де Берни он сказал, что Олимпия сама легла в его постель. Прежде чем обвинить Бальзака в несоблюдении целомудрия и диеты, состоящей из вареных люпинов, которые он так пылко проповедовал, следует заметить, что и связь с красавицей Олимпией также была своего рода подготовкой к творчеству. Его портреты куртизанок, например Эстер в «Блеске и нищете куртизанок» (Splendeurs et Misères des Courtisanes) или Жозефы в «Кузине Бетте» (La Cousine Bette), явно написаны с натуры и отражают близкое знакомство (не только такого сорта, на который намекал Готье). Бальзаку удалось избежать клише, которыми грешили другие писатели: одинокая борьба пылкой натуры, своего рода артистки, которая в своих целях хорошо одевается, пользуется косметикой, ведет умные разговоры и великолепна в постели. Принято было изображать куртизанок сочувственно: девушка из бедной семьи, если остается жива, собирает дань с общества, которое ее жестоко эксплуатирует.

Эжен Сю также стал звеном, которое связывало действительность с творчеством. Он также служит примером юмористического или трагического расхождения между теорией и практикой. Именно благодаря ему Бальзак стал завсегдатаем «Адской ложи» в Опере, где собирались денди, которые во время спектаклей отпускали громкие замечания об игре актеров⁴⁶⁵. В антракте они гуляли по фойе, своего рода «волшебному фонарю, в котором во плоти предстают главные герои дня». Там, писал один знакомый Бальзака, любопытные могут выяснить, в самом ли деле Оноре де Бальзак «бледный и тонкий рыцарь с мягким, задумчивым лицом», какого представляешь, читая его сочинения⁴⁶⁶.