Текст книги "Серебряная Рука"

Автор книги: Говард Пайл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Неожиданно он добрался до места, где к трубе, по которой он полз, присоединялась еще одна. Ганс заколебался. «Ну и куда же теперь мне пробиваться? Если я все время буду лезть вверх, черт его знает, где я окажусь. А внизу наверняка труба кончается очагом, иначе какой в ней смысл? Попробую-ка изменить направление и посмотреть, что из этого выйдет».

Теперь путь Ганса оказался очень извилистым и узким. Единственный глаз нестерпимо болел, локти и колени были стерты в кровь – казалось, в жизни он не попадал в такой жестокий переплет. Но скатывался вниз Ганс намного проворнее, чем полз вверх, и то, что выход из трубы стремительно приближался, его утешало. «Ничего, скоро этой муке придет конец», – твердил себе бедняга.

И вдруг, будто в ответ его мыслям, совсем близко от себя он услышал голоса. Ганс замер и затаился, словно перепуганная мышь. Сердце его отчаянно забилось – ведь еще немного и его могли обнаружить. А уж что это ему сулило, угадать было нетрудно. Ганс прислонился к одной стенке трубы, уперев ноги в другую и, нагнув голову между колен, стал всматриваться. Внизу под собой он увидел каменный очаг.

В сумерках наступающего вечера перед очагом хлопотали две фигуры. Одна из них принадлежала грузной женщине – кухарке, судя по тому, что в руках она держала вертел с насаженными на него птицами. Вихрастый мальчуган, которого толстуха распекала, очевидно, был поваренком.

– Ах ты, гадкий лягушонок, разве я не велела тебе развести огонь еще час назад? Теперь из-за тебя мне не хватит жару, чтобы вовремя приготовить ужин для барона. Где тебя черти носили все это время?

– Неважно где, – мрачно отвечал поваренок, готовя лучину для растопки. – Я, по крайней мере, не бегал за лучником Джеком Длинным и не заводил с ним шуры-муры.

Ответ кухарки на эту дерзость последовал незамедлительно. Она подняла тяжелую руку и отвесила мальчугану такой удар по уху, что тот взвыл от боли.

– Ничего себе, – подумал Ганс, наблюдавший за этой сценой, – не хотел бы я быть на месте бедняги.

– Чтобы я больше никогда не слышала от тебя дурацкой болтовни, – не унималась кухарка. – Ты должен делать то, что я тебе велю.

И, оглядевшись, добавила:

– Кстати, объясни мне, откуда взялась эта сажа?

– Откуда мне знать? – захныкал поваренок, – я, что ли, и в этом виноват?

– Нет, это моя вина, – прошептал себе под нос Ганс, – но что будет со мной, когда они разведут огонь в печи?

Тем временем кухарка отдавала свои последние распоряжения.

– Сейчас я иду делать пирожки и, если когда я вернусь, ты еще не разведешь огонь, то получишь от меня такую затрещину, что своих не узнаешь.

– Итак, – решил Ганс, – сейчас единственный шанс выбраться живым из трубы. Я не должен его упустить. Когда их на кухне снова будет двое, мне это будет еще труднее.

В следующее мгновение он услышал, как дверь за поварихой закрылась. Взглянув вниз, Ганс увидел, что мальчуган склонился над вязанкой хвороста и дует на головешку, чтобы разжечь огонь. Похоже, дело свое он знал, и не прошло и минуты, как огонь весело затрещал по сухим веткам.

– Сейчас или никогда, – сказал себе Ганс. Расставив локти так, чтобы они уперлись в стенки трубы, он выпрямил ноги, приготовившись к прыжку. От его движений лавина сажи посыпалась на хворост, который уже полыхал внизу. Мальчик в недоумении поднял голову. Но тут Ганс опустил руки и – хлоп! – удачно приземлился среди горящих вязанок.

Поваренок, сидевший на корточках у огня, опрокинулся на спину и замер на полу с лицом белее муки. Остекленевшими от страха глазами взирал он на черного как сажа детину, спокойно стоявшего в дыму и пламени. Затем страшная догадка осенила его: «Да ведь это сам дьявол!», и с диким воплем, откатившись от очага, поваренок опрометью вылетел за дверь. Не переводя дух, он промчался через переход, продолжая кричать и не смея обернуться назад от ужаса.

Тем временем Одноглазый Ганс стряхивал искры со своей одежды, которая, как и он сам, была чернее некуда. «Пока все идет неплохо, – подбодрил себя Ганс, – но если я останусь в сапогах, то оставлю следы, по которым меня найдет всякий дурак. Придется их снять и идти босым».

Стянув с себя остроконечные кожаные башмаки, Ганс бросил их поверх горящих дров, и они тут же сморщились, сжались и исчезли, проглоченные разгоревшимся пламенем. Между тем Ганс не терял времени даром. Ему предстояло немедленно найти укромное место, где бы он мог спрятаться. В углу кухни стоял большой ларь с крышкой для хлеба. Так как ничего лучшего не нашлось, Ганс подбежал к нему, стянув по дороге со стола краюху хлеба и начатую бутылку вина. Забравшись внутрь, Ганс свернулся на дне. Здесь было почти уютно. А так как Ганс с утра не держал во рту ни крошки, теперь он почувствовал себя, как мышь в амбаре.

Спустя короткое время у двери послышались шаги и шепот. Люди за дверью топтались и переговаривались тихими голосами.

Внезапно дверь распахнулась и в кухню решительно вошел высокий дородный парень с квадратной челюстью, одетый в домотканую дерюгу. Он остановился посреди комнаты с видом одновременно испуганным и вызывающим, а за ним сгрудились несколько женщин и дрожащий поваренок.

Храбрецом, не убоявшимся дьявола, был Длинный Яков, лучник. Но его вызов не был принят – на кухне не оказалось никого постороннего. От таинственного пришельца не осталось ни единого следа – ни нитки, ни волосинки. Только веселое пламя плясало в очаге, отбрасывая красные отсветы на стены комнаты, где уже начали сгущаться сумерки. Испуг у кухарки быстро сменился гневом.

– Ты сам – бесенок, и это – один из твоих фокусов, – потянулась она к поваренку, чтобы по-свойски расправится с ним. Но тот проворно спрятался за юбками других кумушек. А Длинный Яков, сморщив нос, сказал:

– Нет, сдается мне, мальчишка не все выдумал. Может, нечистая сила здесь и побывала, потому что я чую особый запах серы, которым всегда несет от нечистого.

Тут, как вы догадались, он слегка обознался. Запах остался от сгоревших кожаных сапог, которых не пожалел находчивый Ганс.

Но вот ночная тишина спустилась на замок Змеелова. Все замерло. Слышны были только мышиная возня за обшивкой стен, монотонное капание воды с карнизов, да порой завывание ветра на чердаке. Тем временем крышка кухонного ларя медленно поднялась и из нее показалась черная от сажи физиономия. Вслед за ней постепенно появилась и вся фигура Одноглазого Ганса. Он был черен с головы до пят, чесался как шелудивый пес и одновременно чувствовал, как онемели от неподвижного лежания все его члены.

«Похоже, я тут соснул, а проснулся задубевший, как новый кожаный жилет. Интересно, какие еще превращения мне предстоят? И будет ли госпожа удача и дальше милостива ко мне?» В переднюю часть замка вела галерея. Другим концом она выходила во двор и кончалась пролетом высоких каменных ступеней. По галерее в полном боевом облачении – в шлеме, кольчуге и с длинной пикой наперевес вышагивал стражник. Он то и дело останавливался, чтобы, и, перевесившись через перила, смотрел на звездное небо, а затем, лениво позевывая, продолжал свой дозор, вышагивая то взад, то вперед.

Темная фигура проскользнула под сводом арки из-под угла длинного строения посреди двора совсем неподалеку от галереи, но дозорный не заметил ее, так как в это время стоял к ней спиной. Так осторожно, как могла бы красться только кошка, человек медленно двигался в тени стены по направлению к галерее. Вы, наверное, догадались, что это был не кто иной, как Одноглазый, а теперь еще и босоногий Ганс.

Фут за футом крался он к своей цели, пока не добрался до галереи и замер, свернувшись калачиком на нижней ступени лестницы, в то время как часовой, дойдя до самого конца, остановился на ее верхней ступени. Здесь часовой встал, чтобы передохнуть, опираясь на копье. Если бы он посмотрел вниз, то непременно заметил бы незваного гостя. Но на счастье Ганса дозорный смотрел вдаль, на крыши лачуг, где ничего подозрительного видно не было.

Минута шла за минутой, а часовой не торопился. Он всматривался в ночь, а Ганс, чья жизнь висела на волоске, лежал, прижавшись к стене, у самых его ног. Наконец, устало зевнув, часовой повернулся и медленно направился к дальнему концу галереи. Неподвижная фигура тут же ожила и быстро скользнула наверх по ступеням. По обеим сторонам галереи стояли каменные колонны, и черный человек прокрался к одной из них, чтобы притаиться под ее прикрытием.

А дальше происходит вот что. Часовой идет по переходу и меч его лязгает о кольчугу при каждом шаге. Не доходя трех футов до неподвижной фигуры за колонной, он поворачивается, меняя направление своего маятникообразного движения. Тут черный человек отделяется от колонны и шаг в шаг бесшумно следует за часовым как его собственная тень. Они ступают вместе и раз и два, но затем…

Ганс нагибается и стремительно, как молния, бросается на свою жертву. Плотная тряпка наброшена на лицо часового, а сам он опрокинут и падает навзничь, издав короткий придушенный крик. Здесь, на каменном полу происходит яростная, хотя и беззвучная борьба в темноте.

И хотя стражник был крепким малым и искусным бойцом, он не мог тягаться с таким силачом, каким был Одноглазый Ганс. Тряпка, накинутая на голову дозорного, была крепко завязана, а затем, несмотря на все сопротивление, Ганс также крепко связал бечевкой его руки и ноги. Теперь, когда дело было сделано, он поднялся на ноги и отер пот со лба.

– Слушай, братец, – прошептал Ганс, приставив что-то холодное и твердое к шее своей жертвы, – тебе знакомо это ощущение? Это кинжал и, если ты развяжешь тряпку и издашь хоть единый звук, я проткну им твою глотку.

С этими словами он сунул кинжал в ножны, поднял связанного стражника и, перекинув его через плечо, как куль с картошкой, стал спускаться по лестнице. Он шел по ступеням так легко, точно его ноша ничего не весила. и затем свернул к месту под аркой, откуда недавно пришел. Опустив стражника на землю, Ганс сначала снял с него все оружие, а затем прислонил к косяку.

– Здесь, братец, нам будет удобнее потолковать с тобой. Честно признаюсь, что привело меня сюда. Мне надо найти молодого Барона Отто, которого тут держат в плену. Если ты мне скажешь, где он, мы мирно разойдемся, а если нет, мне придется перерезать тебе глотку и искать кого-нибудь другого, кто поможет мне. Скажи, ведь ты не откажешь мне в этой любезности?

Стражнику ничего не оставалось, как кивнуть головой, которой ему совсем не хотелось рисковать.

– Вот и славно! Тогда я развяжу тебя, но помни, про мой кинжал.

Ганс снял с бедняги путы, и тот медленно, с трудом поднялся на ноги. Вид у него был такой смущенный, будто он еще не совсем проснулся от кошмарного сна. Его правая рука скользнула к бедру, но не нащупала ничего, кроме пустых ножен.

– Поспеши, приятель, – сказал Ганс нетерпеливо, – время не ждет, упустишь – не догонишь. Покажи мне поскорее дорогу к юному барону Отто или… – и он выразительно провел лезвием ножа по своей твердой ладони.

Больше уговаривать бедолагу не пришлось. Повернувшись, он тронулся в путь, а Ганс двинулся за ним следом. Ночная тьма поглотила их, и вот уже в Замке Дерзкого Змеелова снова воцарилась сонная тишина.

Глава 11. ВЕРНЫЙ СЛУГА ВЫЗВОЛЯЕТ ОТТО ИЗ ТЕМНИЦЫ

Маленький Отто лежал на жесткой скамье в своей темнице, разметавшись в беспокойном сне. Внезапно тяжелая рука опустилась на его плечо, а незнакомый голос прошептал в самое ухо:

– Барон Отто, просыпайся и вставай поскорей! Одноглазый Ганс пришел спасти тебя.

Отто сейчас же проснулся и в темноте приподнялся на локте.

– Одноглазый Ганс? Кто это?

– Я забыл, что ты не знаешь меня, – ответил Ганс. – Я – верный слуга твоего отца и единственный человек, не считая кровных родственников, кто не бросил его в несчастье. Все слуги покинули его, кроме меня. Но я предан ему всем сердцем, поэтому и пришел сюда, чтобы вывести тебя из темницы на волю.

– О, дорогой Ганс, если бы тебе это только удалось! – вскричал бедный мальчик, – если бы ты смог забрать меня отсюда! Но не представляю, как ты это сделаешь. Ведь я так слаб и болен, что не сумею тебе в этом помочь.

И маленький Отто тихо заплакал в темноте.

– Да, да, – проворчал Ганс, – сочувствую тебе. Конечно, это не место для ребенка. Но скажи мне, мой маленький господин, ты можешь карабкаться по веревке?

– Нет, – вздохнул Отто, – и никогда не смогу впредь. Взгляни на это, – и он закатал рукав рубашки.

– Я не вижу, тут слишком темно, – ответил Ганс.

– Тогда пощупай, – и мальчик притянул верного слугу к себе поближе.

Ганс наклонился над бедным ребенком, лицо которого смутно белело впотьмах, и тут же отпрянул в ужасе и негодовании.

– О, грязные кровожадные ублюдки! – хрипло прорычал Ганс. – Кто посмел так над тобой надругаться?

– Барон Генри пришел сюда и сделал это, – ответил Отто и снова заплакал.

– Понятно, понятно, – мрачно кивнул Ганс, – но не плачь. Я тебя все равно заберу отсюда, хоть ты и не можешь карабкаться. Твой отец уже ждет нас под окном, и скоро я передам ему тебя из рук в руки. Обещаю тебе это, только наберись терпения и мужества.

Говоря это, Ганс снял с себя куртку коробейника, и под ней оказался толстый канат, во много рядов кольцами обмотанный вокруг тела. Он был специально завязан узлами, которые располагались один за другим. Кроме каната, Ганс запасся также веревкой и свинцовым грузилом. Он привязал грузило к канату и стал забрасывать его вверх. С третьей попытки Гансу удалось попасть между железными прутьями, и грузило полетело вниз, увлекая канат за собой.

Все это время Ганс стоял с мотком, ожидая, когда канат перестанет рваться у него из рук. Когда же это произошло, он для верности еще подергал канат и, глядя на Отто, произнес:

– Моли Бога, малыш, чтобы грузило упало на землю, потому что если это не так, мы с тобою пропали.

– Я молюсь, – ответил мальчик, кивнув головой. И точно в ответ на его молитву кто-то внизу дернул канат.

– Это твой отец, – перевел дух Ганс. – Не иначе, как тебя услышали на небесах.

И он дернул веревку барону в ответ.

Отто лежал, зачарованно глядя, как веревка ползла сначала к окну, а затем через него в темную ночь, подобно гигантской змее. «Пока все идет, как надо. Длины каната хватает», – пробормотал Ганс. Он поплевал себе на ладони и, убедившись еще раз, что внизу канат находится в надежных руках, стал карабкаться вверх к окну. Здесь, достав из мешка напильник, он принялся подтачивать железные прутья решетки, преграждавшие путь к свободе.

Это была долгая и мучительная работа. Напильник яростно скрежетал по металлу, но он оставался несокрушимым. Отто, наблюдавшему за скрюченной под потолком фигурой, стало казаться, что Ганс никогда не справится с этой работой.

Время от времени Ганс останавливался, чтобы перевести дух, и пытался выломать подпиленные прутья, но ничего не получалось, и он снова продолжал упрямо пилить.

Уже три или четыре раза бедняга испытывал прутья на прочность, и каждый раз железная решетка не поддавалась. Наконец, Ганс навалился плечом на нее с такой силой, что она стала наклоняться. Отто смотрел на это, не веря своему счастью. Внезапно раздался громкий треск, и кусок решетки вылетел наружу, в темную ночь. Ганс привязал канат к оставшимся прутьям и скользнул вниз, к Отто.

– Мой маленький господин, – сказал он, – как ты думаешь, если я возьму тебя на руки, у тебя хватит сил удержаться, обхватив меня за шею?

– Да, – ответил мальчуган. – Я надеюсь, что на это у меня сил хватит.

– Тогда вперед! – скомандовал Ганс. Он осторожно поднял Отто с грубого топчана и, притянув к себе, обвязал кожаным ремнем.

– Тебе не больно? – спросил верный слуга, закрепляя ремень самым тщательным и надежным способом.

– Почти нет, – ответил мальчик слабым голосом.

Тогда Ганс поплевал на ладони и начал медленно двигаться по канату вверх. Достигнув края окна, они на минуту остановились, и Отто покрепче обхватил Одноглазого Ганса за шею.

– Ты готов?

– Да.

– Держись крепко и ничего не бойся.

С этими словами Ганс повернулся и перекинул ноги через подоконник.

В следующее мгновение оба беглеца повисли над пропастью. Отто взглянул вниз и дыхание у него перехватило.

– Господи, спаси нас! – прошептал мальчик и зажмурил глаза, чтобы справиться со слабостью и головокружением от вида разверстой под ними бездны.

Ганс не сказал ничего и только сжал зубы. Обвив веревку ногами и перехватывая ее то одной, то другой рукой попеременно, он начал медленно спускаться. Вниз, вниз, вниз… Бедному Отто, положившему голову на плечо Ганса, казалось, что этому спуску никогда не придет конец. Внезапно он услышал, как шумно вздохнул Ганс, и ощутил слабый толчок. Он открыл глаза и, – о радость! – они спустились. Ганс стоял на земле.

Человек, закутанный в темный плащ, вышел из тени, которую отбрасывала стена замка, и взял Отто на руки. Это был барон Конрад.

– Мой сын, мой малыш, – произнес он дрожащим голосом. Отто прижался лицом к его щеке и слезы хлынули из его глаз.

Внезапно барон издал крик, как от смертельной раны.

– Боже правый! Что они с тобой сделали? Бедный малыш!

Он бросился на землю и, закрыв лицо руками, зарыдал, задыхаясь одновременно от ярости и сердечной муки – у его сына, бедного маленького Отто, правая рука была отрублена.

– Не убивайся так, – прошептал мальчик. – Теперь мне уже не так больно.

Он снова прижался к отцу и поцеловал его.

Глава 12. СО СМЕРТЬЮ НАПЕРЕГОНКИ

Но Отто еще не был в безопасности. Внезапно громкий удар колокола разорвал ночную тишину прямо над головой барона и его людей. Взглянув вверх, они увидели, что в Замке Змеелова началась тревога. Огни вспыхивали один за другим. Вот уже озарились все окна, и до них стали долетать крики поднятых в ночи обитателей замка.

Одноглазый Ганс с досадой хлопнул ладонью по ляжке.

– Вот к чему приводит ненужная жалость! Я поймал часового и заставил его показать, куда упрятали маленького барона. После этого часового следовало прикончить для безопасности. Мне это было ясно, как божий день. Но тут я вспомнил, что мой маленький господин ненавидит всякое кровопролитие. Вот я и решил сохранить жизнь негодяя. Видите, чем все это закончилось? Очевидно, он успел распутать веревки и поднять всех на ноги. Теперь замок гудит, как растревоженный улей.

– Нам надо спасаться бегством, – сказал барон. – После того, как я попал в беду и все, кроме шестерых преданных мне людей, отступились от меня – ничего другого мне не остается.

В словах барона Конрада звучала горькая обида. Произнеся их, он бережно взял Отто на руки и стал спускаться по каменистому склону к дороге позади холма. За ним последовали его спутники, включая босоногого и все еще черного, как трубочист, Ганса. Неподалеку от дороги в тени рощи их поджидали лошади.

Барон влез на своего черного скакуна, усадив Отто в седло перед собой.

– Вперед! – раздалась его команда, и все всадники дружно выехали на дорогу.

– А теперь в Святой Михаэльсбург, – приказал барон Конрад и кавалькада, развернувшись на запад, понеслась во весь опор через лес, оставляя за собой Замок Змеелова.

Меж тем сигнал тревоги, поданный в замке, продолжал звучать, и даже топот конских копыт не мог его заглушить. Ганс, обернувшись через плечо, различил пламя факелов у навесной башни, перед подъемным мостом. В самом замке царило страшное смятение. Факелы зажглись по тревоге и осветили все закоулки. Коней вывели и стали седлать в погоню. Люди вооружались и громкими голосами созывали друг друга.

Наконец, в коридоре появился барон Генри в походном снаряжении, которое он поспешно надел, как только узнал, что его пленника похитили. Конь уже поджидал его во дворе, и он мигом взлетел ему на спину. Не теряя времени, барон Генри бросился в погоню за беглецами, а его люди устремились за ним следом. Оружие на них устрашающе звенело, острые мечи бряцали, а железные копыта лошадей высекали искры из камней, когда всадники во всю прыть неслись по дороге.

Во главе кавалькады несся барон Генри. Треугольный щит висел на его плече, в руках он держал длинное тяжелое копье со стальным наконечником и знаменем, привязанным к тупому концу. Когда горная тропа вынесла всадников на дорогу, им пришлось остановиться, так как они не знали, какое направление выбрали беглецы. Часть всадников спешилась, и стала бегать туда-сюда, как бегают собаки, потерявшие след.

Барон Генри при этом остался сидеть неподвижно, как величественное каменное изваяние. Вдруг из рощи раздались радостные крики – преследователи обнаружили место, где стояли на привязи лошади беглецов. Отсюда нетрудно было проследить их путь до того места, где дорога снова ветвилась. Тут опять стал вопрос: куда свернул барон Конрад – на запад или на восток?

Барон Генри крикнул главного воеводу – Николаса Штейна и начал совещаться с ним вполголоса. Окончив переговоры, воевода развернулся и, выбирая себе то одного, то другого рыцаря, поделил всех на две команды. Барон встал во главе одной из них, Николас Штейн возглавил другую.

– Вперед! – крикнул барон, и по его сигналу две группы всадников поскакали в разные стороны. Хозяин Замка Дерзкого Змеелова выбрал дорогу на запад.

Первые лучи весеннего солнышка прорезали туман и осветили вершины деревьев. В лесу проснулись птицы и принялись петь во славу майского утра. Но барон Генри и его спутники не замечали красоты нарождающегося весеннего утра, не слышали многоголосого птичьего хора. Для них не существовало ничего, кроме азарта погони.

Они неслись во весь опор, заглушая все мирные звуки беспорядочным грохотом копыт и поднимая за собой клубы придорожной пыли.

По мере того, как солнце поднималось все выше, клочья тумана рассеивались и таяли на глазах, пока не исчезли совсем, подобно занавесу, разошедшемуся в разные стороны. Перед преследователями четко вырисовывался гребень горной гряды. Круто вьющаяся дорога вела прямо к нему.

– А вот и они, – внезапно раздался голос позади барона Генри и все, как по команде, стали вглядываться вдаль. Далеко впереди вилось облачко пыли, среди которого, хорошо приглядевшись, можно было различить мелькание бликов – это блестели на солнце пики беглецов. Барон Генри ничего не ответил, только губы его искривились в злобной усмешке.

Когда туман рассеялся, Одноглазый Ганс обернулся и стал всматриваться в долину, зеленеющую внизу.

– Я их вижу, – сказал он вскоре. – Они догоняют нас. Боюсь, нам не удастся уйти от погони. Наши лошади устали, ведь они пять дней были под седлом еще до того, как мы стали уходить от преследования. Скажите, господин барон, сколько еще осталось до Михаэльсбурга?

– Около тридцати миль, – мрачно ответил барон.

Ганс вытянул губы, как бы собираясь присвистнуть, но барон Конрад больше не смотрел на него. Лицо его точно окаменело. А в это время все его спутники мучились одним невысказанным вопросом: как скоро преследователи их настигнут? Остальное и так было ясно – поравнявшись, люди барона Генри разобьют их наголо. Сомневаться в этом не приходилось – слишком неравными были силы.

Они достигли вершины холма и спустились по его склону на другую сторону, где дорога шла долиной. Несчастные беглецы двигались молча, то и дело обреченно оглядываясь назад. Они не проехали и мили, как увидели шлемы своих преследователей на вершине холма. Но что такое миля, разве это расстояние для сытых лошадей? Однако что еще оставалось делать беглецам, как не пришпоривать своих загнанных коней?

Солнце уже поднялось высоко и нещадно пекло, но несчастные не могли позволить себе ни передохнуть, ни хотя бы напоить лошадей. Только разок, когда всадники пересекали ручей, бедные животные склонили головы и сделали пару глотков холодной воды, а Ганс попытался стереть сажу с лица и рук.

Так продолжали они свое бегство. Барон Конрад ни разу не повернул головы, глядя в оцепенении прямо перед собой, в то время как бедный маленький Отто доверчиво прижимался светлой головой к его закованному в кольчугу плечу. Меж тем до Святого Михаэльсбурга оставалось еще верных восемь лье.

Достигнув небольшой возвышенности, беглецы как по команде обернулись. К своему ужасу, сквозь листву деревьев они ясно различили блеск пик настигающих врагов. В следующую минуту они перевалили в долину. Здесь пред ними простиралась широкая река с каменным мостом в месте, где, судя по замедленному течению, река была особенно глубокой.

– Стойте! – неожиданно крикнул барон и натянул удила. Остальные замерли в изумлении. Что задумал их господин? Барон Конрад обернулся к Гансу и обратился к нему неожиданно проникновенным и спокойным голосом.

– Ганс, ты давно и верно служишь мне. Скажи, готов ли ты выполнить мою последнюю просьбу?

– Да, – ответил Ганс без малейшего промедления.

– Поклянись, – потребовал барон.

– Клянусь, – и Ганс для убедительности дернул крест на своей груди.

– Хорошо. Тогда возьми моего сына и вместе с остальными скачи во весь опор к Святому Микаэльсбургу. Передайте ребенка под покровительство аббата Отто. Расскажи ему, как я принял присягу на верность императору и что за награда ждала меня за это. Скажи, что мой замок сожжен, мои люди либо убиты, либо уведены в плен, либо предали меня, а мой бедный мальчик, мой единственный сын, искалечен моим врагом.

– А как же вы, барон? – спросил Ганс.

– Я останусь здесь, – спокойно сказал барон, – и буду удерживать преследователей столько, сколько хватит моих сил.

Ропот послышался среди тех немногих, кто составлял верную свиту барона, но Конрад яростно набросился на них.

– Я что, уже упал в ваших глазах настолько, что вы возвышаете свой голос против меня? Клянусь небесами, я не пощажу никого, кто осмелится мне перечить!

И, отвернувшись от них, подошел к Гансу.

– Держи мальчика, Ганс, и не забывай о клятве, которую ты мне дал.

В последний раз барон прижал к груди своего сына.

– Мой дорогой мальчик, хоть в своей жизни я сделал злых дел много больше, чем хороших, старайся, вспоминая своего отца, не судить меня слишком строго!

Но от пережитых страданий и крайней слабости маленький Отто плохо понимал, что происходит вокруг него. Все казалось ему нереальным, как тяжелый, затянувшийся сон.

– Прощай, Отто! – произнес барон, но губы мальчика только слегка шевельнулись в ответ. Барон поцеловал его в обе щеки и в спешке обернулся к Гансу: «Прими его!». Затем он разомкнул руки мальчика, обвивавшие его шею, и Ганс бережно посадил Отто в седло перед собой.

– О, мой дорогой господин! – обратился он к барону, но спазм в горле не дал ему договорить, и он поспешно отвернул лицо, искаженное мучительной гримасой.

– Спеши, у нас нет времени на долгое прощание, – ответил барон.

Его верные спутники подошли поцеловать его: «Прощай, Конрад, прощай!» – и, развернувшись, пустились вдогонку за Гансом. А барон Конрад остался на мосту один, чтобы лицом к лицу встретиться со своим заклятым врагом.

Глава 13. КАК БАРОН КОНРАД ДЕРЖАЛ ОБОРОНУ МОСТА

Как только последний из спутников барона скрылся за поворотом дороги и исчез из вида, он постарался взять себя в руки и отогнать тягостные мысли. Медленно двинулся он к середине моста навстречу преследователям. Здесь барон остановился, опустил забрало, укрепив его получше, и проверил, легко ли выходят из ножен меч и кинжал.

А вот уже подоспели противники барона Конрада. Они пронеслись по склону холма прямо к мосту, но тут при въезде на него им пришлось убавить пыл своих скакунов. Посередине моста они увидели безмолвно поджидавшую их закованную в железо фигуру. Всадник невозмутимо сидел на взмыленном боевом коне, который тяжело дышал, раздувая красные ноздри.

По одну сторону моста простиралась низкая каменная ограда, другая сторона обрывалась в реку, медленно несущую свои глубокие воды. Атаковать закованного в броню рыцаря в таком месте было более чем рискованно.

– Вперед! – скомандовал барон Генри, но ни один человек не шевельнулся навстречу неподвижной фигуре на взмыленном коне.

– Как? – вскричал барон Генри. – Вы боитесь одного человека? За мной!

И он решительно пришпорил свою лошадь. Однако и после этих слов никто из его людей не тронулся с места, да и самому ему пришлось осадить ретивого скакуна.

Барон Генри развернулся лицом к своей свите и стал вглядываться в нерешительные лица, пока глаза его не налились яростью.

Наблюдая за этой сценой, барон Конрад разразился пренебрежительным смехом.

– Во всей вашей своре нет ни одного храброго воина. Никто из вас не смеет ко мне приблизиться. Узнаю тебя, барон Генри. У тебя хватило отваги и силы отсечь руку маленькому мальчику. Но где тебе взять мужество потягаться с его отцом?

Барон Генри заскрежетал зубами от бессильной злобы. Уничтожающим взглядом мерил он столпившихся у моста рыцарей. Но тут счастливая мысль осенила его.

– Карл Шпиглер! Удачно, что ты прихватил свой лук. Подстрели-ка мне эту собаку. Да нет же, я конечно имею в виду не седока – твоя стрела не сможет пробить его броню, – а лошадь под ним.

Барон Конрад, услышав эти слова, вскричал в негодовании:

– Трусливый негодяй, не стреляй в доброго коня! Я смогу покончить с тобой и спешившись с него.

С этими словами он соскочил с лошади и, развернув ее, легким шлепком отогнал от себя. Добрый конь перешел через мост и стал щипать траву поодаль.

– Ну а теперь, – вскричал барон Генри, – он нам не страшен! Сметайте его с пути! Вперед, нечего ждать!

Всадники, хоть и медленно, но послушно двинулись навстречу одинокой фигуре, заслонявшей проход. При их приближении барон Конрад поднял над головой свой обоюдоострый меч так, что острая сталь грозно вспыхнула на солнце.

Как только первый всадник выдвинулся вперед, барон Конрад с криком бросился на врага. Рыцарь вонзил в него копье, и барон, шатаясь, сделал несколько шагов назад, но неожиданно с новой силой рванулся навстречу противнику.

Огромный меч вспыхнул на солнце и, просвистев в воздухе, обрушился на свою жертву. Всадник выронил копье и с безумным воплем вцепился двумя руками в гриву лошади. Но меч просвистел снова, на этот раз обагрившись кровью, и несчастный, издав предсмертный вопль, свалился к ногам своего коня.

В следующее мгновение еще несколько всадников налетели на барона. Каждый старался подмять его или свалить копьем наземь. В этой жаркой схватке барону не хватало места, чтобы размахнуться мечом, но он схватил рукоятку обеими руками и орудовал им как копьем, пронзая всех, кого мог достать, и лошадей и седоков.

Сбившимся кучей на тесном пространстве рыцарям приходилось не только обороняться от разящих ударов, но и удерживать раненых лошадей, которые, обезумев от страха и боли, могли в любую минуту сорваться в воду, увлекая всадников за собой.