Текст книги "Город (СИ)"

Автор книги: Глеб Белянин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Луна заставляла все эти образы и фигуры превращаться в мифических существ, пришедших со дна океана, спустившихся по воле божьей с небес или же низвергнувшихся из потаённых глубин и троп.

По слегка вытоптанным ночным дорожкам шёл он. Тяжело вооруженный, с ружьём за спиной.

Снег хрустел под его ногами россыпью костей, томный лунный свет падал на его, скрытое шарфом, лицо.

В безмолвии и ночном спокойствии, мужчина перемахнул через ограду, пробрался ко входу в пещеру и вошел внутрь; спящие внутри снежного купола ничуть не потревожились, лишь поворочались и засопели недовольно. В центре лагеря под куполом стояла глубокая бочка, от которой исходил треск горящих веток. Спящие сомкнулись вокруг неё в кольцо, щедро одариваемые её теплотой.

Неизвестный осторожно и тихо ходил меж людских тел, стараясь ни на кого не наступить и не разбудить. Он переступал через очередное тело, как вдруг увидел его. Того, кого искал глазами всё это время.

Мужчина обогнул ещё несколько тел, чуть не наступил на голову женщине, прижимающей к себе двух своих детишек – уж слишком много места они занимали, наконец-то дошёл до цели, присел и потрепал товарища за плечо.

– Эмиль, Эмиль, просыпайся, – закричал шёпотом некто. – Не слышишь? Просыпайся! – Затрепал он его ещё сильнее.

Тот вдруг очнулся, разомкнул глаза, вперил их в неизвестного.

– Родион, ты? – Он сонно потёр глаза.

– Я, я. Собирайся.

– Куда? – Чуть не перешёл с шёпота на крик недовольный Эмиель.

– Куда, куда? Куда скажут. Жду у входа через десять минут.

Спустя пять минут Эм уже выходил из укрытия, холодный воздух как из шланга окатил его лицо, и он скрыл рот, нос и губы под шерстяным шарфом, туго обернув его вокруг головы.

Родион посиживал у выхода на одной из многочисленных раскиданных коробок. Завидев Эмиля, он поспешил подняться и повести его за собой.

Тот, не в силах понять в чем дело, послушно пошёл за своим другом. Они не без труда перемахнули через ограду, углубились в снега, подальше от лагеря.

– Что-то случилось? – Наконец-то спросил Эмиель.

– А? Нет, ничего. Мне нужна твоя помощь, – Родион закрывал лицо рукой и разговаривал со своим напарником в полуобороте. Казалось, они специально не отходили далеко от лагеря и кружили вокруг одной возвышенности. – Этой ночью я не ходил за рыбой к проталине. Я не использовал фальшфейера, вот он, у меня, – он постучал по левому карману. – Как думаешь, Эм, сколько у меня их ещё осталось?

– Не знаю, вроде как ты несёшь за них ответ.

– Несу. И я точно знаю сколько их осталось. Один, Эмиль, всего один. Последний. Я об этом не говорил, чтобы не нагонять панику, просто вышел как обычно и пошёл за холмы, примерно в это место. Если бы я пошёл к проталине, то это был бы наш последний поход туда.

– Но как же так? – Сказал громче обычного Эмиль. – Как мы будем отгонять волков по пути и добираться до рыбы? Мы и так экономим, выжидаем момент и делаем бросок туда, по одному человеку, чтобы не заметили. Хотя уже дважды замечали и загрызали насмерть. Используем эти штуки лишь на обратном пути. Как же так? Что мы скажем, когда вернёмся в лагерь?

– А мы ничего не скажем, – остановился и взглянул на него Родион. – Пошли, у меня есть план.

Он повёл его куда-то, огибая сугробы, на возвышенность. Когда они оказались на самой-самой вершине, то присели оба на одно колено и устремили свой взор на лагерь – снежный купол с вытяжкой дыма, входом, а также оградой и хламом в своеобразном подобии дворика.

– Кем ты был в прошлой жизни, Эм? – Начал издалека его напарник.

– Я то? А какая разница?

– Ну, скажи.

– Кассиром. В продуктовом.

– Спроси меня кем я был.

– А кем ты был, Родион? Откроешь тайну? – Уголки его губ приподнялись точно на верёвочках.

– А я, – не уловив сарказма в голосе товарища, продолжал он: – А я был военным.

– И какое же у тебя было звание?

– Это не важно. Мне доверили ружьё не просто так, – для наглядности он дёрнул ремешок на плече пару раз. Ружьё, которое он ласково называл «Топорик», дёрнулось и утихло. – И у меня есть военное образование, между прочим. Хочу тебе сказать, что голод и холод делает с людьми страшные вещи, и, когда эти страшные вещи придут, тебе их лучше не видеть. Страх – это настоящая зараза, порча, плесень, расползающаяся у человека внутри. Он оковывает разум своими путами, не даёт здраво принимать решение. Я ничего не боюсь, но я хочу сделать как лучше для этих людей, хочу спасти их от голодной смерти.

– У тебя патрон то всего один, а даже если и попадёшь, одного волка нам надолго не хватит. Да и не факт, что умрёт.

– Тебя не перебивать старших не учили?

– Ты меня на год всего старше.

– И что? Кто здесь вообще о волках говорит?

– А что же ты тогда предлагаешь, мой друг? – Эмиль насупился, прислушался.

– Надо бы нам, – будто бы это даётся ему с непосильным трудом, он тяжко вздохнул и сказал: – Выкинуть лишних.

– Выкинуть лишних? – Взревел Эмиель.

– Да, именно так. Мы не можем прокормить с десяток голодных ртов. Я принял решение избавиться от тех, кто ничего не приносит, а только забирает. Они забирают нашу с тобой еду, Эм, это будет правильно.

– И как же ты, позволь, собираешься это провернуть?

– Я уже косвенно обсудил эту проблему с несколькими людьми, они меня поддержали, но руки пачкать в крови не хотят. Мы просто придём сейчас в лагерь и убьём тех, кто уже порядочно засиделся в нашем убежище.

– Убить? А убивать зачем?

– А смысл им мучиться на пустошах? К тому же, зачем добру пропадать? Мы убьём их, разденем, заберём одежду, а их тела пойдут нам на пользу.

– На какую ещё пользу, чокнутый? – Эмиль вдруг почувствовал удивительную лёгкость в своих карманах и за поясом, такую лёгкость ощущают люди, для которых в норме выходить из лагеря без оружия.

– Мы их съедим. И не называй меня чокнутым, иначе я тебе так тресну, что ты правда чокнутым будешь. А что ты так на меня смотришь? Другого выбора нету. В Город мы не пойдём, все знают, что там сейчас происходит. В Тринадцатый сектор нас не примут, ну а о других поселениях вообще нет смысла даже думать. Эм, перестань так на меня пялиться. Да, твою каштанку нам тоже придётся умертвить. Девочка хорошая, красивая, молоденькая, от цинги всего пара зубов выпала, просто прелесть, но она слабая и ничего не умеет. Даже за рыбой ни разу не ходила. Нет, так не пойдёт. Я бы хотел её пожалеть, но, боюсь, другие не поймут. Если всех, то всех без исключения. Самый молодой из нас, ну, ты знаешь его, он и вовсе согласился съесть собственную мать. И ничего. А ты из-за девушки ноешь. Если так хочется, то давай ты её сам убьешь, а потом мы все выйдем и дадим тебе минут пятнадцать с ней развлечься. Только ты потом запомни что и как ты с ней делал, чтобы мы это мясо не трогали. Бе, – он поморщился.

Эмиль некоторое время смотрел на него внимательно, а потом изменился в лице, взглянул на него как-то прозаически.

– А ведь и правда, Родя, а ведь и правда, тяжело это признавать, но ты совершенно прав. А иначе никак, – ему было трудно это говорить, но всё же он признал его правоту.

– А я тебе о чем, каннибализм – это не болезнь, это выход, вынужденная мера, смекаешь? Никто нас за это не осудит, тем более не должны судить себя из-за этого и мы сами. Ну, – он поднялся с колена, поправил «Топорик». – В путь.

– А у тебя есть что-нибудь из оружия?

– Например, что?

– Ну а чем я должен им глотки резать? Ладонями? – Засмеялся Эмиль, ветер подул сильнее.

– Не знаю. Можешь просто душить. Главное, не всех подряд, а только тех, на кого я пальцем покажу. Но если так хочется, то вот, на, – Родион вынул из-за пояса самодельный нож из древесного обрубка, обломка стали и скотча, перематывающего это всё.

Эмиль схватился за рукоятку, примерил к руке, покрутил, повертел, затем, когда пообвык к клинку, товарищески указал приятелю дорогу:

– В путь.

– В путь, – согласился Родион, делая первый шаг по направлению к лагерю. Солнце начинало вставать.

Первый удар пришёлся в бок, в ребро. Эмиль ткнул его как-то неумело. Второй удар угодил в тазобедренную кость, чуть пониже того места, куда он целил. Третий удар остановился в замахе, ибо Родион извернулся так, будто и вовсе не был ранен, а затем с размаху вдарил прикладом ружья по виску Эмиля.

Тот уже почти было потерял сознание, но успел ухватиться за ногу нападающего – он опрокинул его на себя, и они вдвоём покатились вниз. Вспарывая брюшко холма, заставляя ошмётки снега взмывать к небу, каждый из них пытался подняться на ноги, но ни у одного это не получилось. Эмиль держался за голову и катился вниз, Родион не знал за что ему держаться, но продолжал неумолимо оставлять за собой кровавый след.

Свалившись к подножию, Родион потерял ружьё, в глазах у него начало темнеть и он не сразу пришёл в себя. Начал ползать по снегу в его поисках, искать своё оружие, приговаривая:

– Мой топорик, мой топорик…

В какой-то момент он посмотрел под себя и обнаружил пятно крови, которое растекалось прямо у его коленей.

Слева прилетел удар ноги. Родион свалился на бок, перекатился наугад от опасности, попытался встать, едва ли успел зацепить силуэт Эмиля, как тот снова пнул его ногой, на этот раз в место, где пару минут назад проделал ему дыру. Родя взвыл от боли, свалился на спину, поперхнулся снегом.

Силуэт накинулся на него с голыми руками, вцепился в его шею и начал душить.

Владелец ружья отбивался, бил запястьями по лицу нападавшего, впивался в его лицо затвердевшими ногтями.

Эмиль не выдержал, отпрянул, размахнулся и ударил его локтём. Затем ещё раз и ещё. Теперь и он, сидя на Родионе, измазался в крови. Его руки начали загребать снег, создавать сугроб прямо над головой человека, который хотел перерезать половину лагеря.

Эмиль засыпал его лицо, а после и голову белыми хлопьями, давил на них сверху локтями, утрамбовывая и снова засыпал. Он хоронил своего врага под снегом, хоронил заживо.

Родион, не в силах вынырнуть из под этой толщи снега или снова дотянуться до лица обидчика, в приступе страха вытянул руки в разные стороны, попытался зацепиться за что-нибудь, чтобы вытянуть себя. Под его правой рукой оказалось что-то твёрдое. Он почувствовал знакомое на ощупь дерево и металл, потянул на себя и наотмашь, не глядя, вдарил по тому месту, где предположительно должна была находиться голова Эмиля.

Ружьё врезалось обо что-то очень твёрдое и, казалось, даже проломило это что-то.

И вовремя. На последнем вздохе Родион смог высвободиться из под окутавшего его с головой снега и задышать полной грудью.

Некоторое время он просто лежал на боку и дышал. Пытался придти в себя.

Из последних сил он прижал к груди ружьё онемевшими руками, сел на колени и нашёл глазами своего бывшего товарища.

Тот успел отползти на пару метров и лежал почти без сознания. Два удара в голову тяжёлым предметом окончательно выбили из него весь дух.

Солнце пламенной свечой вилось ближе к небу, выплывало из-за горизонта, но холм, у подножия которого они боролись, скрывал этих двоих от этого света.

Родион не мог прийти в себя, что-то ему не давало, руки вконец перестали его слушаться. Пересилив себя, он поднялся на ноги, опираясь на приклад своего «Топорика», подошёл к Эмиелю и медленно наставил на него дуло ружья, стараясь не выронить оружие из ослабевших рук.

– Ну что, Эм, твоя игра… кончена… – Он покачнулся, откашлялся чем-то склизким, похожим на вкус на расплавленный металл. – Вот до чего может… довести страх, кхе-кхе. Вот до чего… ты меня чуть не убил, ублюдок, зато я… убью тебя, – в голове гудело, губы не слушались.

– И как ты собираешься меня убить, Родя? – Простонал Эмиль, хватаясь обеими руками за голову и испытывая чудовищную головную боль. – Этим ружьём?

– Этим, этим. Топориком, урод ты этакий. А что же… что же с ним не так?

– Так стреляй из пальца, толку больше будет. Из незаряженного ружья всё равно никто не стреляет.

Дуло Топорика и так из стороны в сторону ходило, ну а теперь и вовсе покосилось неловко – державший ружьё решил проверить наличие патрона в затворе.

Эмиль воспользовался моментом и вдарил ногой по дулу ружья. Удар приклада пришёлся Родиону прямо в грудь, но не заставил свалиться. Эмиель напружинился и пнул ногой ещё сильнее, но уже в колено.

Родион упал, но ружьё в руках удержал, хоть оно теперь и смотрело в пол.

Эмиль перевернулся на живот, поднялся на ноги и побежал, пытаясь скрыться за ближайшим сугробом. Пробежав два метра он свалился на снег, перенёс весь свой вес на руки, снова поднял себя. Ноги не слушались, а в глазах потемнело – фиолетово-чёрные круги застили взор. Он пытался двигаться зигзагом, чтобы Родиону было труднее прицелиться и труднее попасть, но не справился с ногами и его повело в сторону. Эмиль успел сделать ещё два шага в сторону заветного укрытия, но когда он оказался у него, припав к его изголовью, то понял, что это не сугроб вовсе, это просто в глазах у него двоилось.

Что-то тяжёлое и невидимое придавило его к земле всем своим весом. Последнее, что он успел сделать – перевернуться обратно на спину и взглянуть на своего противника.

Родион одной рукой держался за кровоточащую рану, другой за ружьё, часть веса которого он перенёс на сугроб, который сам же Эмиль и возвёл, стараясь его задушить. Нет, он ещё не потерял сознание. Потеряет через две, три, а может четыре минуты, но его глаза всё ещё открыты.

Родион прицелился, вжал палец в спусковой крючок. Раздался выстрел.

Солнце вставало из-за горизонта.

Дед Парфений не мог уснуть в эту ночь, ворочался обеспокоено в своей кровати. Он лежал в плотном кругу остальных спящих людей, между девушкой с каштановыми волосами и Эмилем. Сквозь жуткие сны дед сумел уловить какие-то обеспокоенные голоса прямо над ухом, которые встревожили его и заставили открыть глаза.

Когда он сделал это, то огляделся вокруг – все спали. Костерок в бочке, играющий роль обогревателя, посапывал вместе с остальными. Всё было на месте и в полном порядке, всё как всегда, вот только второй по главенству в лагере человек – Эмиель – куда-то запропастился.

Седой, лысеющий Парфений поскрёб пальцами-обрубками по затылку и вдруг почувствовал какое-то давление ниже пупка. Одеваться на улицу было не нужно – все спали в одежде. Вообще снимать с себя одежду было признаком хорошей жизни или же Городских. Тех, кто выбрал участь быть закованным в цепи рабства, но никак не свободы.

Дед Парфений вышел на улицу, потянулся сладко и поприветствовал мороз широкими объятиями. Тот был очень рад человеческой вежливости, а потому проводил старика до туалета порывами ветра, будто бы пинками.

Солнце вставало, посвящало этому миру свои первые лучи, а дед Парфений справлял нужду в местном туалете – четыре стены из досок, дыра под ногами, над головой ничего. А зачем?

– Я раньше в лаборатории одной работал, мы там на мышах и кроликах всякие препараты испытывали, – забубнил дед вслух, как-будто рядом сидел ещё кто-то, кому ещё не надоел его бесконечный трёп. – Мне кажется, мыши эти тогда ходили в туалет, который для них был поуютнее, чем этот для меня. Да и содержались они в целом лучше. Да уж, вот такая вот судьба у нас, товарищи. А хотя на что я жалуюсь? На то, что вокруг меня не мрамор и нету золотой туалетной бумаги? А нужно ли мне это всё, какие вообще обычному человеку, средне статистическому, нужны условия, чтобы комфортно посрать? Вот уж не знаю, не знаю, но крыши бы над головой не помешало, – он уже давно закончил все дела, но продолжал сидеть здесь и говорить сам с собой, просто потому что в лагере в него за чрезмерную болтовню начинали кидать камни. – Неправильно это как-то, что жизнь у людей такая. Кто-то воевал, кто-то близкого человека потерял, мало что-ли в жизни потрясений? А вот как нужно жить? Интересный вопрос. Хотя нет, интересным вопрос называют только тогда, когда на него сложно найти ответ. А вот тут ответ прост и ясен. Жить надо так… – где-то совсем рядом прозвучал выстрел. Очевидно, выстрел Топорика. И звук этот таким громом разлетелся по пустошам, что даже снежные холмы содрогнулись, встряхнув своими верхушками.

Дед Парфений продолжал сидеть на своём излюбленном для подобных посиделок месте. Старик решил выжидать. Он припал к щелям между косых досок сортира и всматривался вдаль.

Спустя пару минут из-за одного из прибрежных холмов выпорхнула фигура. Так кишка выползает из вскрытого трупо. Резко и как-то неумело, совсем неловко.

Силуэт шёл с ружьём на плече по направлению к лагерю.

Когда он подобрался ближе, то старик сумел разглядеть на его куртке пятна крови, а на лицо шарф, плотно обёрнутый вокруг головы. Сам человек был весь облеплен комьями снега, точно мокрая рыба, которая бросилась в муку.

Неизвестный стянул за ремешок ружьё, примерил его поудобнее к руке, а затем вошёл под купол, целясь им в темноту.

И тишина.

А затем, будто кто-то до этого держал звук выключенным, а сейчас нажал на выключатель, из убежища донеслось многоголосие визгов и криков, женских и… похоже, мужских. Трудно было разобрать мужские голоса, так как один из них говорил очень серьёзным и упрямым басом, обкладывая всех жителей убежища троекратным матом. Судя по тембру, неизвестный чего-то требовал. И требовал этого сейчас же.

Дед Парфений натянул штаны, вылез осторожно из туалета и зашагал рысью по направлению к лагерю. Снег хрустел под каждым его шагом, но крики, доносившиеся из лагеря, перебивали любой звук.

Старик уже приближался, вот-вот он окажется за спиной у неизвестного, как вдруг его глухому уху наконец стали доноситься более отчетливые слова:

– Да я сам тебя убью!

– Не трогай меня!

– Никто тебя не тронет, я спрашиваю, кто…

– Мы тебе никого не отдадим! Ты нас не возьмёшь!

– Подожди, не уходи, – попросил кого-то неизвестный ласково и тихо. – Тебе я доверяю.

Парфений вылез из-за угла, оказался за спиной у этого человека и понял, кому он там так сильно доверяет. Лица человека с ружьём старик не видел, но вот руку человек с Топориком протягивал к одной из девушек, волосы которой были ужасно красивого каштанового цвета.

Дед Парфений руками дал всем команду сделать вид, будто они его не видят. Люди не сразу поняли чего от них хотят, а поэтому даже замолчали на секунду. Неизвестный почувствовал сильное желание обернуться, такое сильное, будто от этого зависела бы его жизнь.

Старик показал девушке на человека, попросил губами, мол, отвлеки, девушка не дала никаких ответных знаков, но протянула к человеку руки.

Неизвестный пошёл к ней навстречу, взял её за руки, кажется, он даже успел сказать:

– Я не дам тебя в обиду.

Но со спины на него накинулся старик, обхватывая его за шею и царапая лицо. Тут же двое мужиков ринулись на помощь, один пнул неизвестному в живот, другой отобрал у него ружьё и навёл прицелом на человека. Они бросили его к стене, поставили на колени, стянули шарф.

Это был Эмиель, второй человек в лагере. Но где был первый?

– Что ты тут устроил? – Строго спросил дед Парфений.

– Он пытался нас убить, наставил на нас ружьё! – Прокричал мальчик, один из жителей убежища.

– Так что ты тут устроил? Где Родион? – Старик направил на него ружейное дуло.

– С таким же успехом можешь стрелять из пальца, старик, оружие не заряжено, – гордо объявил Эмиль.

– Хах, этим приёмом ты можешь попытаться провести кого угодно, но только не меня. Давай, выкладывай, – потребовал старик, тыкнув ружьём ему в щёку.

– Вы меня не так поняли. Родион поднял меня некоторое время назад, сказал выйти с ним, а после…

– Да что мы его слушаем! – Прокричал один из парней. – Надо кончать его! Этот ублюдок угрожал моей матери!

Люди завизжали, требуя возмездия. Кто-то предлагал отрубить ему пальцы, кто-то предлагал отрезать язык или живьём зажарить его на костре. Так или иначе, все пытки сводились к отсечению какой-либо части тела и приготовлении её на медленном огне.

Сошлись на том, чтобы связать ему рот, руки, ноги. И бросить его в дальний угол. Была ещё инициатива окунуть его головой в туалет, из которого недавно прибыл дед Парфений, но и от этой инициативы отказались.

Преимущественно потому, что болтливый старик всё время вступался за него.

Люди разделились на группы и пошли искать Родиона, чтобы самим понять, что произошло. Долго искать его не пришлось, экспедиция была свёрнута почти не начавшись. Истекающий кровью труп бывшего соратника Эмиеля лежал за ближайшим холмом. Его пальцы скривились в предсмертной агонии, было ясно, у него что-то вырвали из рук, а глаза были раскрыты и безжизненно смотрели на то место, где некоторое время назад вставало солнце. Сейчас желтый надутый шарик поднялся чуть выше. Эмиль лишь надел его одежду, чтобы если кто-то и проснулся от его выстрела, например, те, кто поддержал инициативу Родиона, то они хотя бы не сразу поняли что к чему.

Эмиль не учёл только одного. Старика, который захочет справить нужду в неподходящий момент. А также девушку, которой он доверял до сегодняшнего дня, и то, что она перейдёт не на его сторону, а на сторону общины. Кричать, звать на помощь или срывать путы с зубов или рук Эмиль не пытался. Первое было бесполезно, второе и вовсе могло навредить. Весь лагерь скорбил по Родиону, по человеку, который был вождём племени, по человеку, которому каждый в лагере в той или иной степени был обязан жизнью. Делали они это с таким упорством и с таким напором, что у самого Эмиеля случайно покатились слёзы. Он прокрутил в голове разговор с Родионом, своим бывшим напарником, несколько раз, столько, сколько успел прокрутить, пока люди не стали вымещать на нём свою злобу, и решил, что он мог хотя бы попытаться разубедить Родиона. Тот действительно сделал многое для убежища, все ценили его и его заслуги. Все, кроме Эмиеля, которому злость за любимую девушку застила глаза. К тому же, он не мог представить себя, сидящим у общего костра в окружении других «сильных» людей, которым дали право жить, жующих и перемалывающих зубами мясо своих «слабых» соратников.

Но надолго люди не стали задерживаться. Холод и голод уже давно побуждал их к движению, а обнаружившийся факт того, что у них закончились фальшфейеры, а значит был утерян единственный источник питания – проталина, и вовсе вогнал их в ужас.

Прошло пару десятков минут, собираться дольше им не было смысла, вещей и так почти не было. Взяли просто всё, что могли, даже бочку для обогрева лагеря. Пнули ещё пару раз Эмиля, да и покинули своё гнездо.

Девушка с каштановыми волосами оборачивалась несколько раз и грустно смотрела на него. Это она, позже, схваченная как беженка с остальными, будет визжать от боли, когда ей сломают руки.

Дед Парфений шёл последним, замыкал строй. Он остановился в проходе на несколько мгновений, в его руке скалился клыкастый нож.

– И что было потом?

– А потом суп с котом, дед Парфений подошел ко мне, присел, а потом как тыкнет мне ножом в живот, – Эмиль изобразил описанное им действие на себе и по актёрски изобразил эмоцию трагической смерти.

– А как же ты выжил? – Одной рукой оперевшись на колено, а другой рукой подпирая голову, спросил Пётр.

– А никак. Умер. Да ничего он меня не тыкал, шуткую я над тобой. А сам-то что думаешь? Что он сделал?

– Ну, судя по тому, что ты тут, наверное, снял с тебя верёвки. Так?

– Ага, как же. Я вот как раз в Тринадцатый сектор ради него и иду, такой хороший человек попался, грех не отблагодарить, – он провёл большим пальцем по шее.

– Ну ладно, что дальше то было? Колись.

– Ничего. Он хмыкнул и ушёл. То ли убить меня хотел, то ли освободить от страданий, а возможно и, действительно, освободить. Но ничего из того, что у него было на уме, я так и не увидел. Свалил дедок, вот и всё.

– А вместе с беженцами то, когда ты сам в Город явился, ты его видел?

– Видел, сидел там такой неприметный, сопли кровавые пускал.

– Так кто ж тебя освободил, если не он?

– Слушай, не перебивай.

В дверь постучались, бесцеремонно открыли и бросили в защёлку охрипшим голосом:

– Есть будете?

– Будем, – без промедлений отозвался Пётр. – Всё уже готово? Мы скоро подойдём.

– Готово. Вы наши гости, так что мы поделимся, – в коридоре послышались удаляющиеся шаги.

– Я вот не понимаю, – вопрошал Эмиль. – Они же тут ждут своей смерти, вроде как, сдались. Зачем живут? Еда откуда?

– Не знаю зачем живут. Одно дело жить, а другое выживать, это совершенно разные вещи. Да и в какой-бы жопе человек не был, ему всё равно хочется пожить столько, сколько ему будет отведено. А почему бы и, собственно, не жить, если есть возможность? Покончить с собой всегда успеешь, да и легко это как-то, даже слишком. Ничего интересного в самоубийстве нету, мне кажется. Любопытный человек поэтому никогда и не убьёт себя. А волков, наверное, мужик в балахоне настрелял.

– Из чего? Из пальца? Патроны у него есть, но ружьё то у меня.

– Мда-а, вопрос, – Пётр бросил жаждущий взгляд на огнестрельное оружие, приставленное к стенке.

– А ну-ка, подай его мне, – попросил Эмиль, протягивая к ружью руку.

Пётр поднялся со стула, взял ружьё и вручил его Эмилю. Тот упёр его прикладом в пол, целой рукой начал щупать и крутить.

– Вот это штука, – известил он соратника, сидящего на стуле, одобрительно протягивая последнее слово. – Полезная, блин, Щека мне много про неё рассказывал. Хочешь фокус покажу, который мне Щека показывал?

– Давай, – согласился Пётр.

Эмиль огляделся, взял веточку, которая лежала рядом, потянул затвор вниз, а после сунул веточку в образовавшуюся щель.

Он не отпускал затвор рукой, но тот щёлкнул с такой силой, что переломил веточку надвое, да так быстро, что глаз даже уловить не успел.

– Чего это с ним? Неисправное? – Поинтересовался Лавина.

– Ага, ещё чего. Неисправное, а стреляет как миленькое? Нет, не в этом дело. Раньше это ружьё называли Пальцеломкой, потому что оно при подаче патрона срывало с места штучку вот эту, а это штучка била по пальце. И била так, что ломала его в девяносто из ста случаев. Не замечал, что у нас все охотники с переломанными пальцами ходят? Так-то. Тут либо поддевать чем-то и вставлять, на что не всегда есть время, либо быстренько пальчиком хоп и всё. Правда, проблема есть, пальчика так и лишиться можно, – Эмиель отставил ружьё в сторону. – Надо будет патрон у того бродяги попросить, прежде чем в путь двигаться. Жаль, что мы чай выпили. Так бы было хоть что-то, что на обмен пихнуть можно.

– Мне кажется, нам пора к столу, – Пётр тихонько известил своего товарища.

– К столу? Да у них даже стола то и нету, наверное. Щас я дорасскажу что дальше было и пойдём.

* * *

Павел Скрипач выудил из кармана папиросу, чиркнул спичкой – язык пламени поцеловал свёрнутую на конце желтоватого оттенка бумагу, она разгорелась пуще спички, изо рта вышел клуб дыма. Павел не был заядлым курильщиком, не был и любителем. Просто сейчас он ощущал себя как самый маленький в мире человек, запертый в четырёх стенах, без права выбора или свободы действий. Даже план по спасению его родителей, а точнее наводка на Бориса в борделе, не была его идеей, её ему подкинул старик Фёдор Абросимов. Интересно, он напишет об этом в своей книжке?

Была и ещё одна причина почему он решил закурить, помимо накопившихся эмоций, которые в срочном порядке требовалось освободить и отпустить. Люди, снующие по переулку люди. Это был переулок, который проходил между нескольких бараков, но никаких серьёзных, ценных для Города зданий он не затрагивал.

Люди в рабочей одежде переносили коробки из одного барака в другой, а из третьего в четвёртый. Даже глупец бы понял, что тут происходит нечто странное – все эти грузчики явно не желали, чтобы их манипуляции заметили. Вот и Павел делал вид, будто не замечает их, а просто стоит и сосёт сигаретку, потуже натянув нос серой кепи себе на лоб.

Люди, увлечённые работой, не замечали его, а, возможно, лишь делали вид. Так или иначе, им хватило пары минут, чтобы перенести весь груз из одного здания в другой.

Колокол, созывающий на публичную казнь – развлечение для бедных, продолжал издавать такие звуки, от которых в животе становилось пусто, а мысли немели.

Павел выпустил последний клубок горьковатого дыма, едкий непривычный привкус осел у него во рту, замешиваясь со слюной. Скрипач обогнул переулок, прошёл к следующему. Его предстала та же картина: те же самые люди, и снова таскают эти коробки с неизвестным содержимым. Перетаскивают в следующий барак.

Музыкант начал догадываться, что, скорее всего, не просто так была устроена эта казнь, это был инструмент отвлечения, не просто так эти люди спешили поскорее выполнить свою работу. Павел примерно представил в уме карту Города, провёл мысленно прямую с помощью бараков, взяв их за условные точки. Получившийся луч упирался в Белый квартал, группа зданий с одним назначением – лечить больных, в какое конкретное здание он шёл ему было неизвестно. Также неизвестно как и ответы на вопросы, почему эти погрузки старались скрыть, что было в коробках, куда их несли.

Один из людей, переносивших коробки, споткнулся, он удержался на ногах, но выронил деревянный куб из рук, тот с силой стукнулся о затвердевший снег. Грузчик невольно развёл руками, принялся поднимать коробку и в этот момент невольно посмотрел туда, где в тени одного из бараков прятался Павел.

Скрипач закрыл лицо рукой, отпрянул назад за угол и прижался к стене. Паша не стал гадать видели его или нет, он поспешил туда, где его присутствие сейчас точно не вызвало бы никаких подозрений. На казнь.

Колокол как раз заканчивал свою металлическую, парализующую органы, мелодию, когда Павел подоспел к Городской площади. Генератор гигантской башней возвышался впереди, а у его подножия стояли возведённые платформы. За спиной развалилось пузатым боровом здание администрации. Между этими двумя постройками, словно в тисках, была зажата толпа. Глядеть на представление с окон или с других мест в Городе считалось дурным тоном и не приветствовалось. Поэтому парень нырнул в толпу ко всем остальным людям. В толпу, которая так сильно напоминала ему о тех днях, когда его оторвали от семьи. Это были те же самые люди, с теми же самыми эмоциями, всё было как тогда.

Павел протиснулся ближе к центру, выглядывая из-за человеческих голов, стараясь разглядеть хоть что-то. На платформе у подножия Генератора стояло три человека: два по бокам с туго затянутыми веревками на шее, одетые в какое никакое тряпьё, один посерёдке, закованный в цепи, полностью голый. Без трусов и без носок. Его место было по центру платформы, точно над паровыми трубами. Его будут казнить иначе. Хотя его казнь началась уже с того момента, как его голым, унижая и терзая морозом, приковали к цепям на глазах у всех.

Платформу окружала человеческая дуга из тучных парней, одетых в чёрное, с упрямыми оскаленными дубинками на поясах.