Текст книги "Девушка и ночь"

Автор книги: Гийом Мюссо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Кем же была Фанни? Союзницей или правой рукой дьявола? И, наконец, неужели Винка оказалась единственным человеком в моей прошлой жизни, в котором я ошибся?

– Мне надо тебе кое-что показать, Фанни.

– У меня мало времени.

Она опустила монетки в автомат и едва слышно обругала его, потому что тот не торопился выдать ей минералку «Перрье», которую она выбрала. Жестом она предложила мне следовать за ней на выход – на служебную автостоянку. Там она распустила волосы, стянула халат и присела на капот машины – должно быть, своей: это был «Додж-Чарджер» кровавого цвета, который, казалось, перенесся сюда прямиком с обложки старого альбома Клэптона[97]97
  Эрик Клэптон (р. 1945) – британский рок-музыкант.


[Закрыть] или Спрингстина[98]98
  Брюс Спрингстин (р. 1949) – американский рок – и фолк-музыкант.


[Закрыть].

– Вот это сунули мне под щетку стеклоочистителя, – сказал я, протягивая ей крафтовый конверт. – Твоя работа?

Фанни покачала головой, взяла конверт и взвесила его на руке, явно не торопясь открывать, как будто ей было известно, что там, внутри. Еще минуту назад ее глаза отливали изумрудом, а сейчас они потускнели и погрустнели.

– Скажи-ка, Фанни, не ты ли, часом, подсунула мне эти фотки?

Мой вопрос, очевидно, подстегнул ее – она покорно извлекла снимки из конверта. Опустила глаза, взглянула на первые две фотографии и вернула мне конверт.

– Ты знаешь, что делать, Тома. Садись в самолет и возвращайся в свой Нью-Йорк.

– И не надейся. Значит, это ты фотографировала, так?

– Да, я. Но это было двадцать пять лет назад.

– Зачем?

– Затем, что Винка меня попросила. – Она поправила бретельку майки и вытерла глаза рукой. – Понимаю, все это было давно, – вздохнула она, – только ты вспоминаешь то время по-своему, а я совсем по-другому.

– К чему ты клонишь?

– Смирись с правдой, Тома. В конце 1992 года с Винкой происходило неладное. Она стала несговорчивой и совершенно бесшабашной. Если помнишь, как раз тогда начинались все эти трансвечеринки, наркотики распространяли в лицее на каждом углу. И Винка была не последняя, кто на них подсел.

Что верно, то верно: я вспомнил, как обнаружил у нее в аптечке всякие успокоительные, снотворное, экстази и бензедрин.

– Как-то вечером, не то в октябре, не то в ноябре, Винка заявилась ко мне. И сказала, что спит с твоим отцом, а потом попросила проследить за ними и все сфотографировать. Она…

Ее откровения прервали шаги медсестры приемного отделения.

– Вот твоя сумочка, док! – бросила Дебби.

Фанни поблагодарила медсестру. Достала из сумочки сигареты с зажигалкой и положила ее рядом с собой на капот. Сумка была из плетеной белой и бежевой кожи, с замочком в форме змеиной головы, украшенной ониксовыми глазенками, в которых сквозила злая угроза.

– Что Винка собиралась делать с этими фотографиями?

Фанни прикурила сигарету и пожала плечами.

– По-моему, она собиралась шантажировать твоего отца. Ты говорил с ним на эту тему?

– Еще нет.

Я почувствовал прилив злости и досады.

– Как ты могла согласиться на такое, Фанни?

Она покачала головой и затянулась. Взгляд ее затуманился. Она сощурилась, будто силясь сдержать слезы, но я не унимался:

– Зачем ты мне это подсунула?

Я перешел на крик – она вскочила с капота и, перекрикивая меня, вызывающе бросила:

– Потому, черт побери, что я любила тебя! – Ее сумочка шлепнулась наземь. С покрасневшими от гнева глазами Фанни набросилась на меня: – Я всегда любила тебя, Тома, всегда! И ты меня любил, пока не объявилась Винка. Она-то все и испортила. – В приступе ярости Фанни принялась колотить меня в грудь. – Ради нее ты отказался от всего на свете, ты отрекся от всего, что помогало тебе оставаться самим собой. От всего, что делало тебя не таким, как все мальчишки.

Я впервые видел, как Фанни вышла из себя. Неужели я столь безропотно сносил ее удары потому, что это было мне заслуженным наказанием, потому, что в ее словах таилось зерно истины и мне это было хорошо известно?

Сочтя, что наказан сполна, я мягко схватил ее за запястья.

– Успокойся, Фанни!

Она высвободилась и обхватила голову руками. Я видел, что она настолько подавлена, что ее качало.

– Я согласилась сделать эти фотографии потому, что хотела показать их тебе, чтобы ты понял: Винка мизинца твоего не стоит.

– Почему же не показала?

– Потому что тогда это ранило бы тебя в самое сердце. Я боялась, как бы ты чего не сделал с собой, с ней или со своим отцом. Мне не хотелось рисковать.

Она припала к дверце машины. Я нагнулся за ее сумочкой, опасаясь прикасаться к замочку в виде змеи – вдруг укусит. Сумочка раскрылась, и лежавшие в ней вещицы: записная книжка, связка ключей, тюбик помады – рассыпались по земле. Укладывая все это обратно в сумочку, я заметил сложенный вдвое листок бумаги. Ксерокопию той самой статьи из «Нис-Матен», которую переслал мне Максим. Она была вдоль и поперек исписана одними и теми же буквами, которые складывались в одно слово: «Месть!»

– А это еще что такое, Фанни? – изумился я, поднимаясь.

Она выхватила бумажку у меня из рук.

– Какая-то анонимка. Я нашла ее у себя в почтовом ящике.

Воздух вокруг внезапно сгустился, словно напитавшись плохой энергией. И тут я понял: нам с Максимом угрожала куда более коварная опасность, чем мне казалось.

– Догадываешься, почему это к тебе попало?

Фанни держалась из последних сил: она вся как-то обмякла и едва стояла на ногах. Я не мог взять в толк, почему анонимка попала именно к ней. Ведь Фанни не имела никакого отношения к смерти Алексиса Клемана. Почему неизвестный, который угрожал нам с Максимом, и ее выбрал своей жертвой?

Стараясь быть помягче, я положил руку ей на плечо.

– Фанни, скажи, пожалуйста, ты знаешь, почему к тебе попало это письмо с угрозами?

Она вскинула голову, и я увидел ее лицо – осунувшееся, встревоженное, мертвенно-бледное. Глаза ее пылали огнем.

– Черт возьми, ну конечно, знаю! – выпалила она в ответ.

Теперь уже у меня подкосились ноги.

– Ну и… почему?

– Потому что в стене спортивного зала замурован труп.

4

Я долго не мог выговорить ни слова.

Я плохо владел собой и стоял, точно каменный.

– И давно ты в курсе?

Фанни была словно в нокауте: она как будто отказалась бороться дальше и готова была осесть. В изнеможении она прошептала:

– С самого первого дня.

И вслед за тем рухнула наземь. В буквальном смысле. Она сползла по дверце машины и в слезах повалилась на асфальт. Я кинулся к ней, чтобы помочь подняться на ноги.

– Фанни, ты же никаким боком не связана со смертью Клемана. Это наших рук дело – моих и Максима.

Она подняла глаза и какое-то время смотрела на меня в полной растерянности. А потом, снова ударившись в слезы, села прямо на землю и закрыла лицо руками. В свою очередь я присел рядом с ней на корточки и, ожидая, когда она проревется, разглядывал две наши огромные тени, которые солнце отбрасывало на асфальт. Наконец она утерла глаза тыльной стороной ладони.

– Как это было? – спросила она. – Как он умер?

Деваться было некуда – и я в подробностях рассказал ей, как было дело, посвятив в нашу жуткую тайну. Мне пришлось заново пережить ту трагическую историю, которая навсегда превратила меня в душегуба.

Когда я закончил свой рассказ, она, похоже, угомонилась. Моя исповедь успокоила нас обоих.

– А ты, Фанни, как узнала?

Она поднялась, глубоко вздохнула, закурила новую сигарету и несколько раз затянулась, словно курение помогало ей собрать в кучу давнишние воспоминания.

– В ту памятную субботу 19 декабря, когда разразился буран, я занималась допоздна. Как раз в то время я готовилась к вступительным экзаменам в медицинскую школу и привыкла спать ночью часа четыре. Кажется, я чуть не свихнулась, особенно когда вдруг обнаружила, что у меня нет ни гроша и мне не на что купить еды. А в ту ночь у меня живот подвело так, что я даже не могла уснуть. Недели за три до этого мадам Фабьянски, жена охранника, сжалилась и отдала мне дубликат ключей от кухни и столовой.

В кармане у Фанни зазвонило вызывное устройство, но она сделал вид, что не расслышала звонка.

– Я вышла из комнаты среди ночи. Часа в три. И пошла через весь кампус в столовую. В это время все уже было закрыто, но я знала код замка пожарной двери, которая вела в столовую. Было так холодно, что пришлось поторапливаться. Я прямо там слопала коробку печенья, а с собой прихватила полбатона бескоркового хлеба и плитку шоколада.

Она говорила монотонно, точно под гипнозом, как будто ее устами изъяснялся кто-то другой.

– И только на обратном пути в жилой корпус я обратила внимание на красотищу вокруг. Снег уже перестал. Ветер разогнал тучи – на небе выступили звезды и полная луна. Все было как в сказке, и проходя я не могла отвести глаз от озера. До сих пор помню, как скрипел снег у меня под ногами и как луна отбрасывала синие блики на водную гладь.

Слушая ее, я тоже вспомнил скованный стужей Лазурный Берег. Между тем Фанни продолжала:

– Очарование оборвалось, как только я заметила странный свет в той стороне, где строили новый спорткомплекс. Чем ближе я подходила, тем отчетливее понимала, что это не просто огонек. Свет горел на всей стройке. Там даже слышался рокот двигателя. Гудела какая-то машина. Внутренний голос говорил – не ходи туда, но любопытство оказалось сильнее, и…

– Что же ты там увидела?

– Бетономешалку, которая почему-то работала ночью. Я опешила. Кому еще взбрело в голову укладывать бетон в три часа ночи, да еще в собачий холод?! Я почувствовала, что рядом кто-то есть, и вздрогнула. А когда оглянулась, увидела Ахмеда Газуани, рабочего из конторы Франсиса Бьянкардини. Он глядел на меня испуганными глазами, так же как я на него. Я закричала и пустилась наутек – скорее бы закрыться у себя в комнате, тем более что мне было совершенно ясно: этой ночью я стала свидетельницей чего-то такого, чего не должна была видеть.

– Как ты догадалась, что Ахмед собирался замуровать труп Алексиса Клемана?

– А я ни о чем не догадывалась – Ахмед сам мне признался… почти через двадцать пять лет…

– С какой еще стати?

Фанни развернулась и показала на здание у себя за спиной.

– В прошлом году его привезли в больницу с раком желудка и положили на втором этаже. Он не был непосредственно моим пациентом, но иногда я встречала его вечером, когда уходила с работы. В 1979 году мой отец работал с ним на строительстве торгового порта в Ницце, и связи у них сохранились. Ахмед знал, что его болезнь зашла слишком далеко. Так вот, перед смертью ему захотелось облегчить душу, и он мне все рассказал. В точности, как ты.

Я испугался не на шутку.

– Если он признался тебе, значит, мог рассказать и кому другому. Помнишь, кто его навещал?

– Никто, точно. Его совсем никто не навещал – он даже жаловался. У него было только одно желание: вернуться к себе в Бизерту.

И тут я вспомнил, как Максим мне сказал: Ахмед умер у себя на родине.

– Что он, должно быть, и сделал, – предположил я. – Он вышел из больницы и подался в Тунис…

– …где через несколько недель умер.

И снова у Фанни в кармане зазвонило вызывное устройство, нарушив тишину на безлюдной автостоянке.

– На этот раз мне действительно пора за работу.

– Да, конечно, ступай.

– Свяжись со мной, как только поговоришь с отцом.

Я кивнул и отправился на автостоянку для посетителей. Подойдя к своей машине, я невольно оглянулся назад. Я прошел метров двадцать, а Фанни даже не шелохнулась и все это время провожала меня взглядом. Глядя на нее против света, я заметил, что ее белокурые пряди сверкают, точно нити накала волшебной лампы. Черты ее лица было не разглядеть, как нельзя было определить и ее возраст.

На мгновение-другое в моей памяти возник образ Фанни, какой она была тогда, летом «Голубой бездны». Когда я сам был «не таким, как все мальчишки».

А тем единственным Тома Дегале, который мне нравился.

9. Сколько живут розы

Где еще чувствуешь себя лучше, чем в семейном кругу? Да где угодно!

Эрве Базен

1

Своими извилистыми дорогами, оливковыми рощами и ровными изгородями район Констанс всегда напоминал мне арабески – причудливые джазовые импровизации. Изящные украшения, повторяясь за каждым поворотом, тем не менее выглядели все богаче и как бы перекликались меж собой, сплетаясь в беспечные пасторальные переливы.

Дорога Сюкетт, где жили мои родители, была обязана своим названием провансальскому слову, означающему бугор или, в более общем смысле, любую возвышенность. Когда-то на этом холме, возвышающемся восточнее Антиба, располагался замок Констанс с прилегающими к нему обширными земельными угодьями. Со временем в замке разместилась клиника, а затем ее отдали под доходный дом. Близлежащие угодья разбили на отдельные земельные участки с виллами. Мои отец с матерью, как и родители Максима, обосновались здесь вскоре после моего рождения, когда современная магистраль представляла собой всего лишь узкую дорожку, пролегающую сквозь густую растительность и практически безлюдную. Помню, например, как мы с братом учились здесь кататься на велосипеде, а местные жители по выходным здесь же играли в шары. Сегодня дорогу расширили, и движение по ней стало довольно плотным. Понятно, ее нельзя было сравнивать с национальным шоссе номер 7, хотя что-то общее между ними, конечно же, было.

Подъехав к дому номер 74 по адресу Вилла-Виолетт, я опустил стекло и погудел, объявляя о своем прибытии. Мне никто не ответил, но через мгновение открылись электрические ворота. Я включил скорость и вырулил на узенькую бетонную подъездную дорожку, которая, петляя, вела к дому моего детства.

Верный марке «Ауди», отец оставил свой «Универсал А4» у самых ворот. Таким образом, он мог ускользнуть из дома никем не замеченный (в этом был весь Ришар Дегале). Я припарковался чуть поодаль, на гравийной площадке рядом с «Мерседесом Родстером», принадлежавшим, должно быть, матери.

Я немного прошелся по солнышку, пытаясь собраться с мыслями и обдумать, чем бы здесь заняться: ведь до вечера было еще далеко. Дом стоял на вершине холма, и меня всякий раз завораживал открывавшийся отсюда вид: долговязые пальмы, чистое небо, море и неоглядный горизонт. Ослепленный солнечным светом, я приложил руку козырьком к глазам и, повернув голову, заметил мать: она стояла под сенью веранды, скрестив руки, и ждала меня.

Я не виделся с ней почти два года. И, пока поднимался ей навстречу по ступеням лестницы под ее пристальным взором, тоже приглядывался к ней. В ее присутствии я всегда немного робел. И все же с матерью мое детство было безоблачным и счастливым, хотя в пору моей юности и в более зрелом возрасте мы с ней понемногу отдалялись друг от друга. Аннабель Дегале, урожденная Аннабелла Антониоли, обладала холодной красотой. Она принадлежала к числу так называемых хичкоковских блондинок, хотя ей откровенно недоставало яркости Грейс Келли[99]99
  Грейс Келли (1929–1982) – американская актриса, супруга князя Монако Ренье III.


[Закрыть] и воображения Эвы Мари Сейнт[100]100
  Эва Мари Сейнт (р. 1924) – американская актриса.


[Закрыть]. При этом чисто физически, с какой стороны ни глянь, она была под стать моему отцу. Она носила брюки современного покроя в комплекте с куртками. Ее белокурые волосы почти целиком обрели серебристый оттенок, хотя пока еще не поседели. С тех пор как мы виделись последний раз, она немного постарела. Несмотря на то что, как мне показалось, ее осанка утратила былое величие, она по-прежнему выглядела лет на десять моложе своего возраста.

– Привет, мама!

– Здравствуй, Тома!

Пожалуй, еще никогда ее холодный взгляд не был таким ясным и острым. Я никогда не осмеливался ее обнять. Мне всегда казалось, что она отпрянет от меня. И в этот раз я решил даже не рисковать.

Австриячка. Так, помнится, ее дразнили в школе – еще в детстве, в Италии. Семейная история Аннабель была непростая – пожалуй, только этим и можно было оправдать ее холодность. Во время войны моего деда, Анджело Антониоли, – он был из пьемонтских крестьян – силой загнали в итальянский экспедиционный корпус. С лета 1941 года по зиму 1943-го двести тридцать тысяч солдат с Полуострова[101]101
  Зд.: Апеннинский полуостров.


[Закрыть] развернулись во всю линию Восточного фронта: от Одессы до берегов Дона и Сталинграда. Больше половины из них не вернулись домой. В том числе и Анджело, который попал в плен к русским во время Острогожско-Россошанской наступательной операции. Его отправили в лагерь для военнопленных, и по дороге в ГУЛАГ он отдал богу душу. Сын солнечной Северной Италии, он замерз насмерть посреди ледяной русской степи, пав жертвой чужой войны. А тут еще, на беду семейства Антониоли, пока он проливал кровь на чужбине, его жена оказалась в интересном положении, что иначе как супружеской неверностью объяснить было невозможно. Моя мать, будучи плодом запретной любви моей бабки и австрийского сезонного работника, родилась в ореоле скандала. В результате столь тонкого хитросплетения судьбы она не только получила своего рода боевое крещение, но и унаследовала редкую силу и бесчувственность. Мне всегда казалось, что по-настоящему ее ничто не трогает и не волнует. Таким образом, она являла собой полную противоположность моей чувствительной натуре.

– Почему ты не сказала, что болеешь?

Вопрос сорвался с моих губ чуть ли не произвольно.

– А что бы это изменило? – удивилась она.

– Просто хотелось бы знать, только и всего.

Еще никогда она не держалась со мной настолько отстраненно. Перебирая детские воспоминания, я понимал, что иногда мы с ней действительно переживали минуты взаимного согласия и сочувствия, особенно когда обсуждали романы и театральные пьесы. И это не было игрой моего уязвленного самолюбия: в семейном фотоальбоме я видел множество фотографий, где я еще совсем маленький и где она улыбается, явно счастливая тем, что у нее есть сын. А потом все испортилось, но почему, мне, честно говоря, было непонятно. Сейчас она прекрасно ладила с моими братом и сестрой, а со мной как-то не очень. Может, оттого, что я казался ей ненормальным – чудаком. Во всяком случае, у меня было что-то такое, чего не было у них.

– Значит, ты был на пятидесятилетии лицея? Стоило ли тратить время на такую ерунду?

– Просто мне хотелось повидаться со старыми товарищами.

– У тебя никогда не было товарищей, Тома. Твоими единственными друзьями были книги.

Конечно, это была правда, но в ее словах прозвучали беспощадность и грусть.

– Максим – мой друг.

Мать стояла совершенно неподвижно и глядела на меня не мигая. В переливчатом солнечном свете она походила на мраморную статую Мадонны, что украшают итальянские церкви.

– Зачем ты вернулся, Тома? – продолжала она. – Ты же не написал ничего нового, и тебе пока нечего рекламировать.

– А ведь ты могла хотя бы сделать вид, что рада мне, нет?

– Как ты?

Я вздохнул. Мы опять вышли на круги своя. Старые взаимные обиды снова всплыли наружу. Еще мгновение – и я выложил бы ей всю правду. Признался бы, что убил человека, что тело его замуровано в стене спортивного зала и что уже в понедельник меня могут упечь за решетку по обвинению в убийстве. В следующий раз, мама, ты увидишь меня под стражей или за стеклянной перегородкой в тюремной комнате для свиданий.

Но я ей, конечно, ничего не сказал – во всяком случае, она не дала мне времени. Не приглашая меня в дом, мать направилась к лестнице, что вела на первый этаж. Похоже, она получила то, что заслужила, равно как и я.

Я постоял еще какое-то время на веранде, выстланной крупной керамической плиткой. А потом услышал голоса и подошел к увитому плющом балкону из кованого железа. Отец оживленно спорил с Александром, стариком-садовником, в чьи обязанности входило приглядывать и за бассейном. А бассейн дал течь. Отец думал, что прохудилась ванна бассейна, а Александр, настроенный куда более пессимистически, уверял, что придется перекопать лужайку и проверить трубу.

– Привет, папа!

Ришар вскинул голову и подал мне знак, как будто мы с ним расстались только вчера. Я приехал домой только ради того, чтобы с ним повидаться, и, памятуя об этом, решил подождать, когда уйдет Александр, а пока отправился на чердак.

2

Впрочем, я оговорился. Чердака как такового в доме не было, зато был громадный подвал, куда можно было проникнуть со двора. Это было глухое, необустроенное подземелье площадью сто квадратных метров, где царил полный кавардак.

В то время как в доме все комнаты были прибраны, вылизаны до блеска и обставлены со вкусом, подвал представлял собой неописуемую свалку, едва освещенную вечно мигающими лампочками. Гнетущее воспоминание о Вилле-Виолетт. Я продирался сквозь весь этот хаос. В передней части подземелья валялись старые велосипеды, самокат и роликовые коньки, которые, должно быть, когда-то принадлежали дружкам моей сестры. Возле ящика для инструментов, наполовину прикрытого брезентом, я наткнулся на свой старенький мопед. Отец, страстно увлекавшийся механикой, не мог пройти мимо и починил мой драндулет. Очистил раму и покрыл ее блестящей краской, заменил обода колес со спицами и шины – словом, мой «Пежо 103 MVL» выглядел как новенький и сверкал мириадами блесток. Ришар даже где-то откопал фирменные наклейки «Пежо»! Дальше громоздились игрушки, сумки, чемоданы вперемешку с кучей тряпья. Что касается шмоток, на них отец с матерью не экономили. Еще дальше стояли стопки книг. Уже прочитанных, но недостаточно ценных с литературной точки зрения, чтобы затеряться на библиотечных стеллажах в гостиной. Тут были детективы и женские романы, которые мать поглощала пачками, а также всякая документальная и не слишком мудреная эссеистика, которая относилась к излюбленному чтиву отца. Если облаченным в кожаные переплеты Сен-Жону Персу[102]102
  Сен-Жон Перс (1887–1975) – литературный псевдоним французского поэта и дипломата Алексиса Леже, лауреата Нобелевской премии 1960 года.


[Закрыть] и Мальро по праву нашлось место на книжных полках в доме, то Дэну Брауну и «Пятидесяти оттенкам»[103]103
  Эротическая трилогия «Пятьдесят оттенков» британской писательницы Эрики Леонард Джеймс (р. 1963), опубликованная в 2011 году.


[Закрыть] было уготовано пылиться в подвале, и впрямь «за кулисами жизни».

Я нашел то, за чем пришел, в самом дальнем закутке. На теннисном столе стояли две картонные коробки для переезда, подписанные моим именем и полные ностальгических воспоминаний. В два захода я перенес коробки наверх и вскрыл, собираясь разобрать их содержимое.

Я вывалил на кухонный стол все, что имело прямое или косвенное отношение к событиям 1992 года и могло быть полезно для моего расследования. Бирюзовый рюкзак «Истпак», перепачканный замазкой, папки, набитые конспектами на листках в клеточку. Школьные дневники, свидетельствовавшие о том, что их хозяин был примерным и послушным учеником: «образцовое поведение на уроках», «добросовестный и старательный ученик», «неизменно серьезное отношение к учебе», «сообразительность».

Я перелистал пару запомнившихся мне сочинений: одно по «Спящему в долине»[104]104
  Стихотворение Артюра Рембо (1854–1891)).


[Закрыть], а другое по «Любви властелина»[105]105
  Роман Альбера Коэна (1895–1981), опубликованный в 1981 году.


[Закрыть]. Я даже нашел несколько письменных работ по философии с пометками самого Алексиса Клемана, преподававшего у меня в выпускном классе. «Замечательные аналитические способности. 14/20», проявленные в сочинении на тему «Может ли искусство обходиться без правил?». А другое задание, на тему «Можно ли понять страсть?», сопровождалось уже целым программным заявлением, в котором преподаватель меня даже хвалил: «Работа превосходная, поскольку, несмотря на некоторую легкость суждений, она основана на прекрасном знании понятий и проиллюстрирована примерами, которые свидетельствуют о подлинной литературной и философской культуре. 16/20».

Среди прочих сокровищ в коробке лежала фотография нашего выпускного класса, а также целая серия музыкальных сборников на аудиокассетах, которые я тщательно подбирал для Винки и которые по той или иной причине так ей и не передал. Я вскрыл навскидку одну из кассет и перечитал названия когда-то любимых моих звуковых дорожек. В словах и музыке целиком отражался тогдашний Тома Дегале. Не такой, как другие мальчишки: странноватый, добрый, равнодушный к веяниям моды, который живет в полной гармонии со своими глубокими переживаниями и слушает: Самсона Франсуа[106]106
  Самсон Франсуа (1924–1970) – французский пианист.


[Закрыть], исполняющего Шопена, Жана Ферра[107]107
  Жан Ферра (1910–2010) – французский композитор, поэт-песенник.


[Закрыть], поющего «Глаза Эльзы», Лео Ферре[108]108
  Лео Ферре (1916–1993) – популярный французский автор-исполнитель, франко-итальянский поэт, переводчик певец и композитор.


[Закрыть], читающего «Одно лето в аду». А еще – «Лунный танец» Вана Моррисона и «Любовь убивает» Фредди Меркьюри, предвестника этого убийственного чувства…

Были там и книги. Старенькие покетбуки с пожелтевшими страницами, с которыми я не расставался в ту пору. Их названия я перечислял в своих интервью, когда утверждал, что «в далекой юности только благодаря книгам понял, что никогда не останусь в одиночестве».

Если бы все было так просто…

Одна из этих книг была не моя. Поэтический сборник Марины Цветаевой, который я взял из комнаты Винки на другой день после убийства.

Винке.

Мне хочется быть душой бестелесной,

Чтобы не расставаться с тобой никогда.

Любить тебя – значит жить.

Алексис

Я не смог сдержать злорадной усмешки. Тогда это посвящение потрясло меня до глубины души. Теперь же я знал: мерзавец украл эти слова у Виктора Гюго – из его переписки с актрисой Жюльеттой Друэ. Вор несчастный!

– Ну что, Тома, чем ты здесь занимаешься?

Я оглянулся. В кухню зашел отец с садовыми ножницами в руке.

В ту самую минуту, когда я подумал про вора…

3

Отец мой никогда особо не отличался радушием, предпочитал держать дистанцию и был скуп на объятия, но в этот раз я сам уклонился от него, когда он попытался было меня обнять.

– Как там жизнь в Нью-Йорке? При Трампе-то, поди, несладко? – спросил он, тщательно моя руки под краном.

– Может, пройдем к тебе в кабинет? – предложил я, пропустив его вопрос мимо ушей. – Я хочу тебе кое-что показать.

Мать ходила где-то рядом, и мне пока не хотелось посвящать ее в наши дела.

Ришар вытер руки, ворча по поводу того, что я начал разговор с загадок, и повел меня наверх, в свою нору. Вернее, в большой кабинет-библиотеку, обустроенный под английскую курительную комнату, с диваном «честерфилд», африканскими статуэтками и коллекцией старинных охотничьих ружей. Из двух широких остекленных проемов открывался самый живописный вид во всем доме.

Когда мы вошли, я протянул ему мой телефон с выдержкой из «Нис-Матен», где говорилось о том, как была обнаружена сумка с сотней тысяч франков.

– Читал эту статью?

Взяв очки, но не надев их, а всего лишь поднеся к глазам, Ришар мельком просмотрел статью и отложил очки в сторону.

– Да уж, странная история. – Скрестив руки, он подошел к одному из окон и кивнул подбородком в сторону пятнистой лужайки вокруг бассейна. – От этих чертовых азиатских белок совсем спасу нет. Перегрызли всю электропроводку, представляешь?

Я вернул его к статье:

– Эти деньги спрятали примерно в то время, когда ты еще работал в лицее, так?

– Возможно, не знаю, – проговорил он, поморщившись, но не повернув головы. – Видал, пришлось даже пальмы срубить? И все из-за красных долгоносиков.

– Не знаешь, кому могла принадлежать та сумка?

– Какая еще сумка?

– Ну та, в которой нашли деньги.

Ришар разозлился:

– А я почем знаю? Да что ты пристал ко мне с этой историей?

– Один журналист сказал мне, что полицейские обнаружили там две пары отпечатков пальцев. И одна принадлежала Винке Рокуэлл. Помнишь ее?

При упоминании имени Винки Ришар повернулся ко мне и сел в потрескавшееся кожаное кресло.

– Конечно, это та пропавшая девица. Она еще благоухала… как свежая роза.

Он сощурился и, к моему величайшему удивлению, как истинный преподаватель французской словесности, хоть и бывший, принялся читать из Франсуа де Малерба[109]109
  Франсуа де Малерб (1555–1628) – французский поэт-классицист.


[Закрыть]:

 
…Но она была из мира, где лучшее
Имело худшую судьбу:
И роза, она жила столько, сколько живут розы —
Лишь одно утро.
 

Выждав мгновение-другое, он вдруг сам перешел в наступление:

– Ты говорил про две пары отпечатков пальцев, так?

– Полицейские пока не знают, кому принадлежит вторые отпечатки: они не значатся у них в картотеке. Но я готов дать руку на отсечение, что они твои, папа.

– Только этого не хватало! – удивился он.

Я сел напротив него и показал ему скриншоты из социальных сетей, которые прислал мне Пьянелли.

– Помнишь ту сумку? Ты еще брал ее с собой, когда мы вдвоем ездили играть в теннис. Ты обожал ее мягкую кожу с зеленоватым налетом на черном фоне.

Ему вновь понадобились очки, чтобы глянуть в мой телефон.

– Да здесь ничего не разглядеть, на таком крохотном экранчике!

Он взял с журнального столика пульт дистанционного управления, включил телевизор, как будто наш разговор закончился, и принялся перелистывать спортивные каналы: «Экип», «Канал+ Спорт», «Евроспорт», «бэИН», – задержался ненадолго на ретрансляции велогонки из Италии, затем переключился на полуфинал турнира «Мастерс» в Мадриде, где состязались Надаль[110]110
  Рафаэль Надаль Парера (р. 1986) – испанский теннисист, первая ракетка мира в одиночном разряде.


[Закрыть] и Джокович[111]111
  Новак Джокович (р. 1987) – сербский профессиональный теннисист, бывшая первая ракетка мира в одиночном разряде.


[Закрыть].

– Как же нам не хватает Федерера![112]112
  Роджер Федерер (р. 1981) – швейцарский профессиональный теннисист, вторая ракетка мира в одиночном разряде.


[Закрыть]

Но я вцепился в него мертвой хваткой.

– Взгляни-ка лучше вот сюда. Не волнуйся, это снято крупным планом. – И я протянул ему конверт из крафтовой бумаги. Он извлек оттуда снимки и все просмотрел, следя одним глазом за теннисным матчем.

Я думал – уж эти фотографии наверняка выведут его из себя, но он только покачал головой и, вздохнув, спросил:

– Кто их тебе дал?

– Не важно! Лучше скажи, что это значит?!

– Ты же видел фотографии. Что же тебе непонятно?

Он прибавил звук у телевизора, но я вырвал у него пульт и выключил телевизор.

– Думаешь, тебе удастся выкрутиться?

Он снова вздохнул и полез в карман блейзера за надрезанной сигарой, которую всегда носил с собой.

– Ну хорошо, меня облапошили, – сдался он, крутя в пальцах сигару. – Эта маленькая негодница не давала мне прохода. Она беспрестанно завлекала меня, и я поддался. А потом она вздумала меня шантажировать. И я, дурак, согласился заплатить ей сто тысяч!

– Как же ты мог?

– Ты о чем? Ей было девятнадцать. И она уже спала со всеми без разбора. Я же не насиловал ее. Она сама прицепилась ко мне.

Я встал и ткнул на него пальцем.

– Ты ведь знал, что мы с ней дружили!

– Думаешь, это что-то меняло? – огрызнулся он. – В таком деле каждый сам за себя. Да и потом, между нами, ты не много потерял. Винка была подлой стервой. Ее интересовали только деньги.

Не знаю, что больше вызывало у меня отвращение – отцовское высокомерие или злость.

– Ты хоть понимаешь, что говоришь?

Ришар усмехнулся: он прекрасно владел собой – ему все было нипочем. Мне даже казалось, что наш разговор отчасти доставляет ему удовольствие. Образ отца, который вновь обрел власть над сыном и заставил его страдать от унижения, явно пришелся ему по душе.

– Ты ведешь себя подло. Ты мне противен.

Мои оскорбления наконец задели его за живое. Вскочив в свою очередь со стула, он двинулся на меня и остановился в каких-нибудь двадцати сантиметрах.

– Ты плохо ее знал, эту девчонку! Она была нам врагом – хотела разбить нашу семью! – Он показал на фотографии, разбросанные по столу. – Представляешь, что бы случилось, наткнись твоя мать или родители учеников вот на это? Ты живешь в романтическом мире литературы, а в реальной жизни все по-другому. Настоящая жизнь – штука жестокая.

Меня так и подмывало дать ему в рожу, чтобы показать – жизнь и впрямь жестокая штука, только какой в этом был бы прок? К тому же я собирался выудить из него побольше информации.