Текст книги "Реквием"

Автор книги: Гирдир Элиассон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Времени на все это у меня больше, чем прежде. Я отказался от заказов на множество рекламных текстов, хотя деньги для меня, конечно, были бы не лишними, а рекламному агентству передал, чтобы не ждали меня в ближайшее время. Начальнику сказал, что сейчас не в форме для слов. Ему такое выражение показалось странным, и он спросил, не хочу ли я тогда взамен сочинять музыку для рекламы. Это показалось мне ударом ниже пояса. Однажды, когда мы, сотрудники агентства, развлекались вместе, я наедине поведал ему, что сочиняю музыку, но не хочу смешивать это занятие с другими, тем более с рекламой. Так что, когда он задал мне этот вопрос по телефону, я не стал отвечать, – но, может, ему просто хотелось меня лишь поддеть. Ему, разумеется, уже слегка надоело, что не получится во всем на меня рассчитывать, что я буду сдавать ему тексты и концепты, как другие сотрудники. Он не стал намекать, что уволит меня, если я как можно скорее не вернусь, но в его голосе слышался смутный упрек, когда он спросил, как долго я еще собираюсь пробыть, по его выражению, в «ближневосточных краях». Я никогда не слышал, чтобы Восточные фьорды так прозывали, и это показалось мне остроумным, но я постарался отвечать осторожно и не называть конкретных дат. А про себя прошептал: «Тысячу и одну ночь!»

*

Солнце уже давно не показывалось. Сегодня утром я выносил мусор в бак в углу двора перед домом, и так совпало, что сосед из дома к западу от моего тоже вышел выкидывать мусор в свой бак.

– У желтенького сейчас отпуск, – крикнул он мне.

– А? – не понял я. Только что проснувшись, я еще толком не установил связь с действительностью. И хотя я в каком-то смысле композитор, но на удивление часто «не попадаю в ноты» в бытовых разговорах. Как будто для таких нот у меня специальную антенну забыли установить.

– Ну, солнце, – пояснил он. – Его совсем не видать.

– А, вот вы о чем! – ответил я, всей душой радуясь, что наконец понял смысл слов.

– Лето было какое-то бледненькое, – сказал он.

– Это точно, – согласился я.

На миг я засомневался, не надо ли прибавить еще что-нибудь, но не стал.

Мы оба почти одновременно бросили свои пакеты с мусором в баки, и когда крышки захлопнулись в такт, мне пришел в голову звук ударных в симфоническом оркестре, я поспешил в дом, больше ничего не сказав соседу. Молниеносно записал в книжку то, что услышал. Вдруг это станет началом чего-нибудь. Я был толком не уверен. От мусорного бака к рапсодии – никому не ведомо, как будут развиваться события. А в обратную сторону могут еще быстрее: от рапсодического настроения – до такого, что прямо хоть в бак!

* * *

Наверное, мне следовало бы сочинить музыкальное произведение, посвященное Анне, – как в свое время Иоганн Себастьян ее тезке. Но когда я задумываюсь об этом, то не слышу никаких нот, а только ощущаю смутную боль – словно бы приглушенную или задавленную каким-то грузом, которого я не могу постичь и над которым не властен.

Дни проходят, солнце вернулось, но сейчас оно как будто не трогает меня, не проникает, так сказать, в нутро (каким бы оно ни было), когда я сижу в саду с записной книжкой. Соседка больше не подходит к моему забору, хотя и видит меня во дворе, и даже словно не замечает меня, если я ей киваю. Может, считает, что Андрьес не приезжает из-за того, что дом занял я. Но ей бы надо знать, что это не помеха: ведь дом принадлежит ему, и он может жить здесь одновременно со мной или велеть мне уехать. Так что если он не приезжает, то причина не во мне. По-моему, на склоне лет, в своем зрелом возрасте, он испытывает к родному поселку какие-то весьма сложные чувства, и эта женщина, несомненно, играет в этом определенную роль. Я выяснил, что она тоже здесь родилась и в молодости водила дружбу с Андрьесом, но, когда тот уехал, их отношения распались. Когда же он построил себе дачу, искра разгорелась вновь, и эта женщина сняла дом по соседству – в то время поселок уже дотянулся до дачных мест, а она уже была в разводе. А потом вроде бы все опять угасло, но уже у него.

*

Я проснулся от пения птицы в саду: не узнаю, что это за вид, – видимо, какая-то пролетная. Я слушаю ее трели – вверх, вниз – и постепенно осознаю, что мог бы где-нибудь использовать это пение, раз уж я смягчил требования к происхождению мелодий, которые записываю в свою книжку. Теперь мне кажется верным мнение Стравинского, что птичье пение не собственно музыка, и чтобы оно ею стало, его надо обработать. Тем самым Мессиан в моих глазах окончательно оправдан.

Иду на кухню, готовлю овсяную кашу, варю кофе, включаю радио, некоторое время сижу за столом и смотрю в окно. Сперва передают музыку Эрролла Гарнера, а прямо после него – Вуди Гатри. Почему-то это вызывает ассоциации с тем птичьим пением, так что я снова достаю записную книжку и по привычке начинаю записывать в нее почти нечитаемые ноты. Вскоре радио начинает меня раздражать, я выключаю его и продолжаю писать.

Как это часто бывает, совсем забываю, где я, слышу лишь шорох ручки по желтоватой бумаге. Не успел даже сообразить, что к чему, а уже готово маленькое произведение, которое сразу продвинулось дальше, чем мои обычные так называемые предварительные наброски. Как говорится, лучше птица в руке, чем две в кустах. А по-моему, лучше всего – птица в саду. Ведь это она дала мне импульс, и впервые за очень долгий период мне кажется, что я создал что-то ценное и для других, а не только для себя. Правда, сомневаюсь, что другие это услышат.

«Птица в саду», – надписываю я свое произведение. «Для двух альтов и гитары». Конечно, партии отдельных инструментов можно было бы расписать и получше, но основной мотив создан. «Посвящается Анне», – приписываю я на полях, но потом зачеркиваю.

«Посвящается Анне»

* * *

Ночью я не могу заснуть. Ворочаюсь, ерзаю, а сон все не приходит. Но спать мне мешают не сладкие звуки, а умопомрачительная дисгармония моей жизни. Я выкапываю в памяти все случаи, когда в чем-то дал маху, и скрежещу зубами от бессилия и унижения, лежа в кровати.

Так проходит значительная часть ночи, но вот постепенно какофония звуков затихает. На меня нисходит какое-то необъяснимое спокойствие, однако это безжалостное просвечивание моей жизни меня вымотало. Не знаю, наверное, это значит, что я сдался. И все же заснуть не могу, хотя буря внутри меня и улеглась.

Я думаю, что, может, мне было бы лучше поехать в столицу и попробовать поговорить с Анной, убедить ее пересмотреть свое решение, но понимаю, что из этой затеи ничего не вышло бы. Изменить ее чувства я не в силах. Если она встретила другого – значит, встретила другого, и больше тут сказать нечего. Я сам виноват, но об этом тоже больше сказать нечего.

А потом в голове всплывают воспоминания о ребенке, и тут мне окончательно становится ясно, что именно тогда мы с Анной начали по-настоящему отдаляться друг от друга. Ведь что тогда сделал я? Вообще прекратил всякие разговоры.

Вот как я себя повел.

Подвел.

Ночь проходит, а я глаз не сомкнул. Почему-то в уме всплывает песня «Дип Перпл» «Child in Time», которую я с подросткового возраста не переслушивал. Это единственная музыка, приходящая ко мне этой беспросветной бессонной ночью, пока птицы спят. Все другие песни держатся на расстоянии.

* * *

С похорон владельца магазина прошла примерно неделя. Когда я в понедельник утром захожу в магазин, за прилавком стоит молодой человек лет двадцати. Одет он в красный халат: разумеется, сейчас магазин пережил смену владельцев, и курс тут теперь тоже новый. Разговаривает он автоматически, не меняя выражения лица, произносит лишь несколько слов, вылетающих машинально. Я стою четвертым в очереди к кассе и наблюдаю за ним. Недавно я прочитал, что сейчас начались эксперименты по внедрению роботов, практически неотличимых от живых людей, – и в голове проносится: а вдруг эти эксперименты проводят в глухих местах, чтобы было незаметнее, и наш поселок попал в их число? Во всяком случае, когда подходит моя очередь, мне кажется, будто я ощущаю, что меня обслуживает именно техника. К счастью, этого робота еще не запрограммировали на фразу «Хорошего дня!», и я надеюсь, что такого никогда не случится, коль скоро будущее за роботами. Слово «робот» выдумал чешский писатель Карел Чапек в двадцатых годах прошлого века. Если б он тогда хотя бы смутно догадывался, что нас ожидает! Однажды я был вместе с Анной в короткой поездке в Чехии, потому что мне хотелось попутешествовать по дворжаковским местам (позже я выяснил, что и Дворжак в своей музыке использовал пение птиц), и мы проезжали мимо внушительной дачи Чапека, теперь превращенной в музей. Я когда-то давно читал его «Войну с саламандрами» и попросил Анну остановить машину. (За рулем была она. Я слишком нервный, чтобы водить машину за границей. Я вообще не очень хорошо вожу.) Она не хотела соглашаться, говорила, что до вечера нам надо успеть в Прагу, потому что это последний день нашего путешествия, но я все канючил, и в конце концов она уступила. В какой-то мере этот летний дворец Чапека запомнился мне больше, чем все места, связанные с главным объектом нашего интереса в поездке – самим Дворжаком. Его «Симфония Нового света» – мое любимое музыкальное произведение, ее я могу слушать бесконечно. С детства ее постоянно слушал. У мамы она была на пластинке, с которой она обращалась как со священной реликвией. Включали ее, только когда отца не было дома.

*

Во второй половине того же самого дня я направился в лесничество, видимо, потому что подсознательно все еще надеялся найти свою записную книжку, хотя с тех пор, как она пропала, минуло уже несколько недель, а в последнее время шли сильные дожди. Так что даже если она валяется там нетронутая на малолюдной тропинке, что в лучшем случае маловероятно, она превратилась в папье-маше, и все музыкальные задумки из нее утрачены для этого мира.

Я находился там почти в полном одиночестве, как и в прошлые разы, но вот увидел пожилую женщину на зеленой скамейке под раскидистыми рябинами; волосы у нее были серые, как туман, и хорошо сочетались по цвету с небесами над древесными кронами. Проходя мимо, я кивнул ей, а она даже не подняла глаз, и я решил, что она, наверное, задремала, потому что она так и продолжала сидеть опустив голову, но потом я разглядел, что на коленях у нее смартфон и она что-то смотрит в нем.

Рябины мало-помалу начали менять цвет, листья медленно желтели. Я заметил, как они изменились с того дня, как я заглядывал сюда в последний раз. Но большая часть этих восьмидесяти гектаров покрыта хвойными деревьями, так что остается вечнозеленой. Мне рассказывали, что осенью сюда тайком пробираются охотники, чтобы настрелять себе куропаток к рождественскому столу, и им неважно, что в зоне выстрела могут оказаться люди, идущие по узким тропинкам. Осадки всякие бывают, иногда это не просто дождь, а дождь пуль, настигающий человека даже там, где, казалось бы, есть безопасное убежище.

Моя новая записная книжка была со мной, я держался за нее в кармане, словно она неизъяснимое сокровище – впрочем, для меня она как раз таковым и была, хотя заполнена едва ли наполовину. А та, другая, была исписана почти целиком. Я снова стал думать о молодом роботе в магазине, и, как ни странно, у меня родилось что-то вроде идеи однотонной минималистической песни в духе Филипа Гласса: на нее меня вдохновил металлический оттенок в его голосе. Я уселся на поваленное дерево, которое не увезли, когда прореживали лесопосадки, и некоторое время делал заметки. Затем поднялся, накинул резинку на обложку и поглубже запихнул книжку в карман пальто. Свою летнюю куртку я сменил на эдакое осеннее пальто, которое при настоящем похолодании уже вряд ли спасет. Правда, изведать это мне еще не пришлось, но доверия к этому пальто я не испытывал и постоянно проверял, нет ли в карманах дыр, сквозь которые может провалиться записная книжка. От рукавов исходил слабый, но явный запах плесени. Это одеяние я нашел в гардеробе Андрьеса. Оно не модное, ну да ладно, я за модой никогда не гонялся, да и она за мной по моим окольным тропинкам тоже, – в зависимости от того, как посмотреть. Я поднял воротник от холодного ветра, гуляющего среди деревьев, и повернул назад в поселок, по проселочной дороге, усеянной колдобинами, которые после недавних дождей превратились в лужи.

* * *

На следующий день я снова иду в магазин, за кофе, который забыл купить в прошлый раз. Не успев переступить порог, замечаю, что над дверью прикрепили новую вывеску, фон у нее бледно-красный, а на нем большими черными цифрами написано лишь:

9/11

И внизу более мелким шрифтом приписка: «ЗДЕСЬ НАЙДЕТСЯ ЧТО-НИБУДЬ ДЛЯ КАЖДОГО». Пока магазином владел усач, название было «Щебенмаг» – и оно отлично передавало дух этого магазина и вдыхало в него жизнь. А название «9/11» отсылает к современности. Я слышал, что были «10/11», «11/11»[13]13
  «10–11» и «11–11» – названия сети супермаркетов в Исландии (в настоящее время от нее осталось лишь несколько магазинов в Рейкьявике). Название отражает часы работы.


[Закрыть] или даже «7/11», но «9/11» – это что-то новенькое. В смысле, в качестве названия магазина. Наверное, в Америке такой магазин и открыть бы не дали. Подозреваю, что такое название там сочли бы безвкусным или даже противозаконным, приравнивающимся к косвенной поддержке терроризма.

За прилавком снова робот, и я спрашиваю у него кофе «Максвелл Хаус», но он о таком даже не слышал.

– У нас нет, – отвечает он безразличным голосом.

– А заказать можно? – спрашиваю я.

– Не знаю. Надо уточнить, – отвечает он все тем же стальным тоном.

«Что-нибудь для каждого, ага…» – думаю я про себя.

Я выхожу с маленькой упаковкой кофе другой фирмы и спускаюсь к причалу. Лучи предосеннего солнца пробились из-за туч и ласково светят на поселок и горы с острыми краями. Я замечаю, что на самых высоких горных вершинах за ночь появилось немного седины. Осень уже близко, она медленно подкрадывается к поселку. Я до сих пор не решил, где и как проведу зиму и как вообще устрою свою жизнь. Ведь принимать решения бессмысленно, все равно сам человек не властен в том, как будут развиваться события, – вот какой урок я недавно усвоил.

Море, как обычно, плещет в борта лодок, которые все или почти все стоят у причала: по-моему, сейчас у них какой-то запрет на промысел.

В той потерянной записной книжке было что-то по поводу плеска волн, но этих записей след простыл, и я вынимаю новую книжку и заношу туда все, что навеяло мне услышанное. Принимая во внимание то, что я рассказывал раньше, можно подумать, будто я пишу одну сплошную программную музыку, однако это не так. Звук, служащий для меня импульсом, – всего лишь подобие стартового пистолета для бегуна. Важен ведь не выстрел, а бег. «Со звуками надо работать», – сказал Стравинский. Пока пишу, положив книжку на столбик причала, надо мной пролетает чайка-поморник. Его крик прибавляется к тому, что уже попало ко мне на страницу.

*

Под вечер, когда я, сидя в гостиной и плеснув в бокал глоток виски, слушаю «Струнный квартет, опус 74» Гайдна, наконец решаю позвонить Андрьесу. После нескольких звонков он берет трубку – он запыхался, словно бежал вверх по лестнице. Я не спрашиваю его напрямую о том, как в дальнейшем быть с домом, но говорю, что мне придется на несколько дней уехать в столицу – мол, не хочет ли он на это время приехать сюда? Он на минуту задумывается, а потом отвечает: «Нет, вряд ли». В его тоне я не замечаю ничего, что свидетельствовало бы об изменившемся ко мне отношении, хотя сейчас ему наверняка уже все известно о нас с Анной. Но я о нас ни словом не обмолвился – опасаюсь этого как огня. Как всегда, не говорю о самом важном, Анна ведь не уставала пенять мне именно за это.

Словно само собой разумеющееся, сообщаю, что вернусь в дом, закончив свои дела в столице. Жду его возражений, намеков, что его это не устраивает, но этого не происходит. Он ничего такого не выражает. Мне кажется, он бросил эту дачу, по крайней мере на время, и попросту рад, что там хоть кто-то захотел поселиться и, так сказать, поддерживает в ней жизнь.

Но вдруг он все-таки спрашивает:

– А что там с Анной?

– Анной? – повторяю я таким тоном, словно это имя мне не совсем знакомо.

– Она недавно звонила, – говорит он.

– Да? – говорю я, но замолкаю. Мне не хочется больше разговаривать – я не стану что-то обсуждать.

– Я знаю человека, с которым она сейчас, – произносит он как бы в нерешительности.

– Да? – повторяю я. В этот раз мне хочется прибавить еще что-то, но я не могу. Вот не могу – и все тут.

– Можешь жить там сколько захочешь, – в итоге произносит Андрьес.

Я благодарю его, и этот короткий телефонный разговор подходит к концу.

*

Через несколько дней я собираюсь съездить на автомобиле в столицу, пока не нагрянула настоящая осень. Но перед этим мне надо полностью проверить машину в автосервисе. Поездка предстоит долгая, и все надо учесть. Я хочу забрать оттуда и привезти на дачу кое-какие вещи (в основном книги о музыке), стопку музыкальных дисков и, конечно же, одежду и тому подобное на зиму. Зимние шины у меня в гараже дома – хотя это уже не мой дом, их надо поставить перед тем, как я поеду обратно. Конечно, надо бы встретиться и поговорить с Анной, но, по-моему, не о чем нам теперь говорить. Она встретила другого, так что между нами все кончено. Об этом и сказать нечего, кроме того, что для меня она потеряна. Ничего не поделаешь – такова жизнь; как записная книжка, которая теряется и не находится, и нужно заново писать всю ту музыку или делать наброски, которые были на ее страницах. Я задумываюсь: а вдруг я просто-напросто питаюсь несчастьями, как часто говорила мне Анна.

* * *

Читая биографию Листа, я выяснил, что он еще один из числа композиторов, использовавших в музыке птичье пение. Я уже прочитал много страниц, и чем дальше, тем познавательнее становится эта книга. Параллельно продолжаю читать дневники Прокофьева – погружение совсем в другой мир: так не похожи были эти два человека в жизни и в искусстве.

По-моему, Шопенгауэр сказал, что музыка – самое могущественное из искусств. Не знаю, прав ли он, но, очевидно, без музыки жизнь оказалась бы невыносимой. Во всяком случае, для меня. И тем более сейчас. Даже не знаю, что дает мне больше: когда я сам пытаюсь сочинять или когда слушаю творения других – по-моему, то и другое сливается в моем сознании в некий унисон, чтобы дать мне возможность бороться (разумеется, по мере моих слабых сил) с тем, что жизнь неизбежно преподнесет мне в будущем. После того звонка Анны я стал слушать музыку чаще, чем раньше, и писать, очевидно, тоже больше. Хотя порой чувствую себя так, что, кажется, больше не могу. Лежу и слушаю, совершенно обессиленный, а через некоторое время, прослушав иногда все произведение Баха или Генделя целиком, постепенно набираюсь сил и мужества, чтобы встать и идти дальше. Для меня самого загадка, как это происходит, но таков факт. А те музыкальные произведения, которые я пытаюсь сочинять, – где-то на противоположном конце шкалы во всех смыслах, бесконечно далеко от этих гениев былых времен. Моя музыка как будто систематически отрицает всякое величие, все возвышенное и всегда ищет, если так можно выразиться, точку заземления – мой личный контрапункт.

* * *

Утром накануне моего планируемого отъезда в столицу, выходя в магазин «9/11», я обнаруживаю на дорожке перед домом особую посылку, адресованную мне. Это картонная коробка с надписью «California Peaches», под которой напечатано еще «Since 2001». Я не сразу решаюсь ее открыть. Не то чтобы боюсь, будто там бомба или что-нибудь в этом духе, но кто знает, что у людей на уме. Некоторым вот так подкидывают в посылках отрубленные головы животных – если у этих людей завелись недоброжелатели. Правда, я не уверен, что здесь меня кто-нибудь по-настоящему недолюбливает. Но все равно неизвестно, когда у кого-либо может пробудиться такое чувство. Наконец все-таки решаюсь поднять картонные клапаны, заткнутые один за другой. Оказывается, коробка доверху наполнена морковью. Морковь первосортная, свежая, мытая. Если бы такое увидел Багз Банни – он бы от счастья в обморок упал!

Конечно, я сразу догадался, кто мне это прислал, и все же удивлен. Я ничем не заслужил морковь. Когда мы с художником общались, я не выказал по его поводу особых восторгов, и он, кажется, обиделся. С какой стати он тогда прислал мне посылку? Понятия не имею! И все же беру одну морковку и откусываю, она «хорошая и сладкая», как говорил лис в музыкальной пьесе Турбьёрна Эгнера[14]14
  Речь идет о сказке норвежского писателя Турбьёрна Эгнера «Приключения в лесу Ёлки-на-Горке»; музыкальный спектакль по этой сказке по сей день часто ставится в исландских театрах.


[Закрыть] правда там он так говорил о прянике. А овощи распробовал только потом, да и то его заставили, он же все-таки хищник. Кстати, однажды я видел здесь лисицу: она перебежала мне тропинку в лесничестве, когда я в очередной раз искал там сгинувшую записную книжку. И я на сто процентов уверен, что та лисица питалась отнюдь не морковкой.

Вношу коробку на кухню, ставлю ее на тумбу и начинаю пригоршнями перекладывать морковь в холодильник – шведский «Исмаэль», и в конце концов он оказывается битком набит ею, а коробка с надписью «California Peaches / Since 2001» пустеет. Не знаю, хотелось бы мне, чтобы в коробке оказались персики. Эта морковь мне нравится. Она свежа как персик – правда, разумеется, по-другому.

Пустую коробку я отношу в гостиную, где в углу устроен небольшой камин, и рву на кусочки для растопки. Складываю их аккуратной стопкой возле камина. Этим летом я редко топил его, но скоро ситуация изменится, ведь приближается осень. Когда я вернусь из столицы, буду лакомиться морковкой и смотреть на огонь – и не шевелиться. Так я начну бороться с призраками прошлого.

* * *

Вечером, последним накануне долгой поездки на юг, я сижу на кухне и пишу короткий рекламный текст, который давно обещал сдать. Хотя текст невелик, дается он мне с большим трудом. В итоге я понимаю, что не в состоянии более писать эту ерунду про новый шампунь, которую мне заказали, и в мгновение ока решаю вместо нее сочинить рекламу «Калифорнийских персиков/ с 2001 года». Я пишу длинный пафосный абзац об этих персиках, которые я, разумеется, никогда не пробовал, и к тому же меня совсем не просили о них что-либо сочинять. Когда я считаю, что текст готов, нажимаю кнопку «Отправить» и посылаю его в эфир или куда он там улетает. Очевидно, в итоге мне больше не будут давать сочинять рекламу – пусть, ничего не попишешь. Да я, собственно, этого и добивался. Наверное, это самое абсурдное в мире заявление об увольнении, но меня оно устраивает. Принимая это во внимание, перемещаюсь в гостиную, где у Андрьеса хранятся виниловые пластинки: я уже осмотрел эту стопку и знаю, что в ней скрывается «Отель „Калифорния“». Я ставлю в проигрыватель заглавную песню и слушаю на максимальной громкости, чтобы ознаменовать таким образом мое письмо рекламному агентству. Вероятно, в отеле «Калифорния» к завтраку подают персики, иного просто и быть не может. Больше чем уверен в этом.

Может быть, я схожу с ума; ведь человек сам не осознает, когда разум покидает его, – в противном случае это не настоящее сумасшествие.

* * *

Йоунас – это я. И что с того? Проснувшись утром, я не был в этом полностью уверен. Мне показалось, что я кто-то другой, совсем незнакомый. Да и кто хотя бы в малой степени знает самого себя? Если здесь есть такие, поднимите руки! Например, я не знаю, откуда в мою голову все время приходят эти мелодии. Ведь воспитывали меня совсем не как будущего музыканта. Отец не любил клавесин, хотя он же сам, бог весть по какой причине, притащил его в нашу гостиную. И без конца твердил маме, что инструмент мешает, его надо отнести в сарай или вовсе продать. Но мама и слышать не хотела. Поначалу я не особо интересовался этим старым инструментом, а потом попросил маму научить меня самому основному: как играть и как читать ноты, но этим все и исчерпалось – кроме этого, я мало что выучил по части музыки. А все остальное, впоследствии излившееся в записные книжки, потерянные и непотерянные, исходит из какого-то места внутри меня самого, к которому в сознательном состоянии у меня доступа нет. Это словно дверца старой печки в темной котельной непонятного здания – и она открывается и закрывается. Порой она открыта, и тогда видно, как внутри что-то пылает, а потом ее вновь захлопывают, и тогда кажется, что печь даже и не топится. Но в последние годы эта дверца как будто стала открываться чаще прежнего, а то и целыми днями распахнута. Но все же я ничего не знаю об этой печке: как она устроена, все время ли работает, хватает ли ей топлива.

Я точно Йоунас – или как?

*

Мне предстоит отъезд как раз этим утром, когда я впервые по-настоящему усомнился, кто я и даже существую ли вообще. Из-за длительного одиночества бытие стало сноподобным, отдаленным, нереальным, превратилось в какой-то кинопоказ в 3D, на который тебе забыли выдать специальные очки.

Когда я выглядываю в окно кухни, от этого зрелища становится зябко. Листва на кустах стала еще краснее, чем прежде, а на двух березах в углу сада листья пожелтели настолько, что напоминают перезрелые лимоны. Трава в саду снова выросла высоко, потому что я не косил ее вторично, хотя Андрьес и просил меня. Но меня это не беспокоит, все равно к зиме вся эта трава поникнет. Да и Андрьес ее не увидит. Наверное, сейчас у него есть более важные заботы, чем какая-то трава в дальнем уголке страны, где осень наступает быстрее, чем у него. Вряд ли он услышит, как она растет. Он явно переживает за свою племянницу Анну, они всегда были близки, совсем как дочь и отец, хотя на самом деле он брат ее матери. Это, конечно, потому, что мать Анны рано умерла. Она была у Андрьеса любимой сестрой, и Анна утверждает, что он после ее смерти так и не оправился. По-моему, с Анной так же: она так до сих пор и не оправилась, а я это понял только сейчас – когда уже поздно.

*

Погрузив в машину все, что я беру с собой в столицу (а это немного; ведь я туда ненадолго), для верности похлопываю по нагрудному карману рубашки, где лежит записная книжка. Даже компьютер оставляю здесь: его я и не включал с тех пор, как написал текст той рекламы калифорнийских персиков, и даже не смотрел, что ответили на мое сообщение. Мне это не интересно. Мне это не важно. Зато у меня пробудилось желание отведать калифорнийских персиков, лучше всего – прямо в месте произрастания. Я внес это в свой план, вернее, в «Список того, что я хочу успеть до смерти».

Холодильник, забитый морковью наполовину, ждет моего возвращения. Мне точно не грозит дефицит витамина А, если я на всю зиму останусь здесь, – хота в последнем я не уверен.

Какое-то время машиной (ее марку напоминать не стану, ведь я ушел из рекламной отрасли) пользоваться мне не приходилось, так что она не заводится ни с первой попытки, ни со второй. Это непривычно. Обычно завести ее – раз плюнуть, а вот кое-что другое в ней не мешало бы проверить. С третьей попытки она все же завелась, но мотор вращается с какими-то перебоями. Надо было провести техосмотр, как я и собирался, да только руки не дошли. Буду надеяться, что работа мотора наладится и он довезет меня до столицы.

Я выезжаю задним ходом со своей стоянки, ненадолго задерживаю взгляд на доме и заборе перед ним, и на миг мне кажется, что хозяин этого дома я, а вовсе не Андрьес. Ведь забор перекрашен мной. Затем мне приходит на ум Анна. Я не предупреждал, что собираюсь к ней.

Вечно я все что-то собираюсь.

Когда проезжаю мимо магазина «9/11», на часах в машине 8:45. До открытия еще четверть часа. В ближайшие дни меня в числе покупателей не будет, хотя вряд ли это заметят. Человек, владевший магазином еще до того, как сюда пришла эта торговая сеть, лежит на кладбище. Я вдруг начинаю думать о его усах: продолжают ли они расти в могиле? Мысль, конечно, бредовая, но отделаться от нее я не могу. Я слышал, что, мол, будто после смерти волосы, бороды и ногти продолжают расти – это миф. Однако люди, которые недавно эксгумировали Сальвадора Дали в ходе какого-то судебного дела об отцовстве, рассказывали, что борода у него стала еще пышнее, чем при жизни. Правда, Дали был сюрреалистом, так что, может, он здесь то самое исключение, которое подтверждает правило.

Дорога на юг, в столицу, пролегает мимо морковной теплицы художника. Не знаю, встал ли он в такой ранний час. Мне кажется, тому, кто выращивает морковь, по утрам спешить некуда, тем более он бывший художник, а те вообще встают поздно, следовательно, раз уж человек одновременно и овощевод, и художник (пусть и бывший), то он точно не жаворонок. На улице нет никакого движения. Во дворе неподвижно стоят два трактора, словно динозавры, которые ошиблись эпохой.

«Спасибо за посылку», – бормочу я и вцепляюсь в руль, потому что при подъезде к хутору художника дорога становится заметно хуже. Затем начинается тот маленький песчаный пляж в глубине фьорда, где я нашел яшму. Мне надо переписать «Напев камня», который утрачен вместе с записной книжкой; я уже почти забыл задумку этого произведения. Может, она вспомнится мне за предстоящий долгий путь.

*

Дорога поворачивает на юг, в горы, на высокий крутой подъем. Там шоссе петляет, местами превращаясь в настоящий серпантин. А для меня это даже не серпантин, а как бы электрогирлянда под напряжением, особенно за перевалом, при спуске с другой стороны высокогорья, потому что там тоже сотни крутых поворотов, – и они держат водителя в напряжении, словно там везде написано: «Не влезай, убьет!» Я издавна боюсь таких поворотов – наверное, из-за одного сна: он слишком длинный, чтобы пересказывать его, но после него я проснулся весь в поту, а в голове у меня так и стояли целые лабиринты таких напряженных – и очень напряжных – крутых поворотов. Обычно я снам особого значения не придаю, но бывает, что они вдруг всплывут и давай мучить, порой через много лет после того, как собственно приснились.

* * *

Поселок давно исчез из зеркала заднего вида. Он скрылся резко, как самолет, исчезающий с радаров в Бермудском треугольнике, и на миг мне показалось, что его и не существовало, а я, Йоунас (если я – это он) никогда там не бывал. Когда я однажды этим летом прокатился вглубь фьорда, стояла такая жара, что поселок в зеркале заднего вида как будто парил над утесами. Он был нереален – крошечный оазис в каменистой пустыне. Явно фата-моргана. Воспоминание о той летней поездке порождает у меня в голове мелодию с арабскими мотивами. Я отъезжаю на обочину, заглушаю мотор, тянусь за записной книжкой, кладу ее на руль, как иногда делаю, и нацарапываю там для памяти несколько нот, чтобы ухватить момент. «Оазис», – пишу я над нотами и пририсовываю небольшую пальму. Рисунок неумелый и напоминает скорее ветряную мельницу, но для меня это все равно пальма. «Фата-моргана». Эти слова всегда звучали по-волшебному, с тех пор как я, еще мальчишкой, впервые прочитал их – и где я их прочитал? В «1001 ночи»? Миражи, сплошные миражи. Потом, когда я повзрослел и стал больше бояться жизни, они (и мне ничего не удавалось с этим сделать) приобрели свое дополнительное значение и отдавались во мне эхом как «фатальное моргание». Так оно с того времени и было, подспудно. А сейчас я сколько ни моргаю, а миражей в воздухе нет, одна серая пасмурность над перевалом, через который мне предстоит проехать.