Текст книги "Вечная ночь"

Автор книги: Гильермо Дель Торо

Соавторы: Чак Хоган
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Лагерь «Свобода»

Нора посмотрела на заточку.

Она возилась с ней всю ночь. Устала, но гордилась собой. Мимо нее не ускользнула ирония ситуации: столовый нож-убийца. Такой изящный, а теперь с заточенным острием и лезвием. Еще есть несколько часов – она наточит его до идеального состояния.

Нора заглушала лязганье металла об угловой бетонный выступ, прикрывая нож пухлой подушкой. Мать спала в нескольких шагах от нее. Спала без просыпу. Они вместе ненадолго. Днем ранее, может быть через час после возвращения от Барнса, им вручили приказ на переработку. В нем содержалась просьба к матери Норы покинуть зону отдыха на рассвете.

Обеденное время.

Как они собираются «перерабатывать» ее? Нора не знала. Но она этого не допустит. Она вызовет Барнса, сдастся, подойдет к нему и убьет. Она либо спасет мать, либо покончит с ним. Если она и останется с пустыми руками, то они, по крайней мере, будут в крови предателя.

Мариела пробормотала что-то во сне, а потом снова захрапела – низкий, но тихий храп был так хорошо знаком Норе. Этот звук и ритмическое колыхание материнской груди убаюкивали Нору ребенком.

Ее мать в те времена была внушительной женщиной. Природа ее не обидела. Она работала без устали и правильно воспитывала Нору – всегда в заботе, всегда готовая дать то, что ей нужно, – образование, степень, а также приличествующую им одежду и роскошь. Нора получала и выпускное платье, и дорогие учебники, и ни разу мать не пожаловалась.

Но как-то ночью перед Рождеством Нору разбудили приглушенные рыдания. Ей тогда было четырнадцать, и она особенно доставала мать – ей ужасно хотелось новое платье к пятнадцатилетию…

Она тихо спустилась по лестнице и остановилась в дверях. Мать сидела одна, перед ней стоял полупустой стакан с молоком, лежали очки и счета к оплате.

Нору парализовало это зрелище. Это было все равно что увидеть плачущего Бога. Она хотела было войти и спросить, что случилось, но тут плач перешел в рыдания. Мать заглушала эти звуки, нелепо закрывая рот обеими руками, но из глаз ее текли слезы. Это повергло Нору в ужас. Кровь застыла в жилах. Они никогда потом не говорили об этом случае, но в ее памяти навсегда остался этот образ боли. Нора изменилась. Может быть, навсегда. Она стала лучше заботиться о матери и о себе и всегда работала больше, чем остальные.

С развитием слабоумия мать Норы все чаще стала сетовать. На все и постоянно. Ее негодование и гнев, которые копились годами и смирялись благовоспитанностью, теперь проливались потоками несвязного занудства. И Нора принимала все это. Она знала, что никогда не бросит мать.

За три часа до рассвета Мариела открыла глаза, и короткое мгновение их взгляд был ясен. Время от времени подобное случалось, но теперь реже, чем прежде. В некотором роде, думала Нора, ее мать как стригой: ее воля вытеснена чужой волей, и когда она вырывалась из клетки своей болезни и смотрела на Нору, у той мороз подирал по коже. Смотрела на Нору, как сейчас, здесь, в этой комнате.

– Нора? Мы где?

– Ш-ш-ш, мама. Все хорошо. Поспи еще.

– Мы в больнице? Я больна? – возбужденно спросила она.

– Нет, мама, ты не больна. Все в порядке.

Мать крепко сжала руку Норы и улеглась на кушетку. Погладила ее бритую голову:

– Что случилось? Кто это с тобой сделал?

Нора поцеловала старческую руку.

– Никто, мама. Они отрастут, вот увидишь.

Мариела посмотрела на Нору абсолютно ясным взглядом и после долгой паузы спросила:

– Мы умрем?

И Нора не знала, что ответить. Она разрыдалась, и теперь мать утешала ее – обняла, нежно поцеловала в голову.

– Не плачь, детка. Не плачь.

Мариела обхватила голову дочери руками, посмотрела ей прямо в глаза и сказала:

– Оглядываясь на свою жизнь, понимаешь, что ответ на все вопросы – любовь. Я люблю тебя, Нора. И всегда буду любить. И этого никто у нас не отнимет.

Они уснули вместе, и Нора забыла о времени. Когда она проснулась, на небе только-только начало проясняться.

Что теперь? Они в ловушке. Рядом нет ни Фета, ни Эфраима. Отсюда нет выхода. Один только столовый нож.

Она в последний раз посмотрела на его заточку. Она подойдет к Барнсу и убьет его, а потом… потом, может быть, убьет и себя.

Вдруг Норе показалось, что нож туповат. Она точила лезвие и острие до самого рассвета.

Станция очистки сточных вод

Стэнфордская станция очистки сточных вод располагалась под шестиугольным зданием красного кирпича на Ласалль-стрит между Амстердам-авеню и Бродвеем. Построенная в 1906 году станция отвечала потребностям района с учетом его роста на ближайшие сто лет. В течение первого десятилетия станция перерабатывала около четырех миллионов литров нечистот в день, но приток населения, ускоренный двумя мировыми войнами, привел к тому, что мощности станции перестали справляться с очисткой возросших объемов. Кроме того, жители района стали жаловаться на удушье, глазные инфекции и сероводородный запах, круглосуточно исходящий из здания. Станцию закрыли частично в 1947 году и полностью – пять лет спустя.

Внутри она была громадной, даже величественной. В промышленной архитектуре начала века было какое-то благородство, позднее утраченное. Сдвоенные кованые лестницы вели к мосткам наверху, а чугунные структуры, которые отфильтровывали и обрабатывали нечистоты, остались практически в своем изначальном виде. Выцветшие граффити и отложения ила глубиной в метр, сухие листья, собачье дерьмо и мертвые голуби – только они и свидетельствовали о том, что станция заброшена. Год назад Гус Элисальде набрел на это сооружение, вручную вычистил один из резервуаров и превратил его в личный арсенал.

Попасть туда можно было только через туннель и только через массивный железный клапан, запертый на тяжелую цепь из нержавеющей стали. Гус хотел продемонстрировать свой потайной арсенал и вооружиться к предстоящему налету на лагерь. Эф остался снаружи – ему нужно было побыть одному, после того как он впервые за два года увидел на экране монитора сына стоящим рядом с Владыкой и обращенной матерью. Фет снова проникся пониманием к Эфу – зловредный вампирский штамм поставил доктора в поистине безвыходное положение. Фет сочувствовал товарищу. И тем не менее на пути к импровизированному арсеналу Василий сдержанно осуждал Эфа, сетовал, что тот никак не может сосредоточиться на главном. Но его сетования носили чисто практический характер, в них не было злобствования или ненависти. Может быть, немного ревности, поскольку Гудвезер мог встать между ним и Норой.

– Не нравится он мне, – признался Гус. – И никогда не нравился. Он грызет себя, потому что у него нет того, что было, и из-за этого он теряет то, что есть, и потому постоянно несчастлив. Он этот… как ты говорил?

– Пессимист, – подсказал Фет.

– Говнюк, – кивнул Гус.

– Досталось ему в жизни, – пожал плечами крысолов.

– Неужели? Ах, какая жалость. А я вот тоже всегда мечтал, чтобы моя мать стояла голой в каком-то долбаном шлеме, приклеенном к ее долбаной cabeza.[17]17
  Голова (исп.).


[Закрыть]

Фет еле сдержал улыбку. По большому счету Гус был прав. Испытания, какие выпали на долю Эфа, не должны доставаться никому. Но при этом Эф был нужен Фету в состоянии боевой готовности. Численность отряда сокращалась, и все оставшиеся должны были прикладывать максимум усилий.

– Он всегда недоволен. Жена его слишком достает? Бац – и нет жены! А теперь смотри: ай-ай-ай, если бы я только мог ее вернуть… Бац! Она оказывается немертвой. Ай-ай-ай, какой я бедный, моя жена – долбаная вампирша… Бац! Они забирают его сына. Ай-ай-ай, что за хрень, если бы я мог его вернуть… У него это никогда не кончается. Есть только те, кого ты любишь и защищаешь, а больше ни хрена. А что там будут говорить – мне до лампочки. Пусть моя мать выглядит как шлюха из самого вонючего порнофильма, мне плевать, старина. Это моя мама, другой у меня нет. Понял? Я не сдаюсь. И мне насрать. Если я куда иду, я хочу убивать этих говнюков. Может, потому, что я родился в месяц огненного знака.

– И какого?

– Близнецы, – сказал Гус. – Это знак огня.

– Близнецы – это знак воздуха, – заметил Фет.

– Ну и что? Да мне насрать. – После долгой паузы Гус добавил: – Будь старик все еще с нами, мы бы уже победили.

– В это я верю, – согласился Фет.

Гус остановился в темном туннеле и принялся отпирать замок.

– Да, а как насчет Норы, – спросил он вдруг. – Ты с ней?..

– Нет-нет, – зарделся Фет. – Я… нет.

– Она что, даже не знает? – улыбнулся в темноте Гус.

– Знает, – отозвался крысолов. – По крайней мере, я думаю, что знает. Но мы в этом направлении почти и не продвинулись.

– Еще продвинетесь, старина, – пообещал Гус, открывая впускной клапан – вход в его арсенал. – Bienvenido a Casa Elizalde![18]18
  Добро пожаловать в дом Элисальде! (исп.)


[Закрыть]

Гус раскинул руки, обводя широким жестом автоматическое оружие, мечи и боеприпасы разного калибра.

Фет, кивая, похлопал его по спине, потом увидел ящик с ручными гранатами.

– Ни хрена себе. Где ты все это взял?

– Мальчик не может без игрушек, старина. И чем больше игрушки, тем лучше.

– У тебя были конкретные планы? – спросил Фет.

– Много планов. Я их берегу для чего-нибудь особенного. А у тебя есть предложение?

– А как насчет взрывателя для атомной бомбы?

Гус издал резкий смешок:

– Вот это уже похоже на настоящее дело!

– Рад, что ты так думаешь. Потому что я вернулся из Исландии не с пустыми руками.

Фет рассказал Гусу про русскую атомную бомбу, которую обменял на серебро.

– No mames?[19]19
  Без шуток? (исп.)


[Закрыть] – воскликнул Гус. – У тебя есть атомная бомба?

– Но без детонатора. Я надеялся, ты мне с этим поможешь.

– Серьезно? – не унимался Гус, не в силах поверить в слова Фета. – Ядерная бомба?

Крысолов скромно кивнул.

– Респект и уважуха, Фет, – сказал Гус. – Большой респект. Давай взорвем к чертям Манхэттен. Вот прям сейчас!

– Что бы мы с этой бомбой ни сделали, она у нас одна. Нужно действовать наверняка.

– Я знаю, кто может достать детонатор, братишка. Единственный засранец на всем Восточном побережье, который все еще может достать что-нибудь нелегальное. Альфонсо Крим.

– И как ты с ним свяжешься? Перебраться в Нью-Джерси – все равно что попасть в Восточную Германию.

– Есть у меня свои методы, – сказал Гус. – Предоставь это мне. Как, думаешь, я достал эти долбаные гранаты?

Фет помолчал, задумавшись, потом снова посмотрел на Гуса:

– Скажи-ка, ты бы доверил книгу Квинлану?

– Ты это о книге старика? Что-то там «Серебряное»?

– Ты бы дал ему на время эту книгу? – кивнул Фет.

– Не знаю, братишка, – дернул плечами Гус. – Я что хочу сказать: ведь это всего лишь книга.

– Владыке эта книга нужна не просто так. Сетракян ради нее пожертвовал жизнью. То, что в ней написано, – правда. Твой приятель Квинлан тоже так думает…

– А что думаешь ты?

– Я? – переспросил Фет. – Книга у меня, но для меня это китайская грамота. Ты ведь знаешь выражение: «Он такой тупой, что и молитву в Библии не найдет»? Так вот, я ничего не могу найти. Может, в тексте какая-то хитрость. Может, мы близки к разгадке.

– Видел я его, этого Квинлана. Черт, я снял, как этот деятель в одну минуту расхреначил вампирское гнездо в Нью-Йорке. Два-три десятка кровососов.

Гангстер улыбнулся воспоминаниям. Улыбающийся Гус нравился Фету еще больше.

– В тюрьме узнаешь, что в этом мире есть два типа людей (и мне плевать, кто они – люди или кровососы): те, кто берет, и те, кто дает. И вот этот парень, братишка, он раздает, что имеет, как конфетки… Ему нужна эта охота. Ох как нужна. И он, может быть, еще один сирота, который ненавидит Владыку не меньше, чем мы.

Фет кивнул. Глубоко в сердце он уже решил эту дилемму.

Квинлан получит книгу. А Фет получит кое-какие ответы.

Отрывок из дневника Эфраима Гудвезера

Большинство переживают кризис среднего возраста не так тяжело. В прошлом кризис возникал из-за увядания молодости, разрушения брака, прекращения карьерного роста. Тяжесть этих периодов смягчалась приобретением новой машины, походом в парикмахерскую, где тебе замазывали седину, или покупкой шикарной авторучки от «Мон Блан», в зависимости от бюджета. Но боль моих утрат не унять. Сердце стучит быстрее, когда я думаю об этом, когда переживаю все заново. Все кончено. Или будет кончено очень скоро. Я промотал все, что имел, а то, на что надеялся, никогда не получу. То, что меня окружает, приняло свою окончательную ужасную форму. Все, что сулила мне жизнь: самый юный выпускник в классе, многообещающий переезд на восток, знакомство с идеальной девушкой, – все это пошло прахом. Вечера наедине с остывшей пиццей и фильмами. Вечера, когда я был гигантом в глазах сына…

Помню, в детстве был такой телеперсонаж – мистер Роджерс, он пел песенку: «Ты никогда не попадешь, никогда не попадешь, никогда не попадешь в сточную трубу». Гребаная ложь!

Было время, я мог структурировать свою жизнь в виде биографической справки или списка личных достижений, планов, но теперь… теперь это лишь набор тривиальностей, событий, которые могли бы произойти, но не произошли. Молодым человеком я воспринимал мир и свое место в нем как часть некоего сценария. Я думал, что успех (бог его знает, что это такое) – это нечто, чего можно добиться, просто отдавая себя работе, хорошо делая свое дело. Как отец-трудоголик, я чувствовал, что ежедневная упорная работа – способ обеспечивать нас, помочь нам достойно пройти по жизни до самого конца. А теперь… теперь мир вокруг превратился в место, где невозможно жить, а у меня осталась лишь боль ошибок и утрат. Теперь я знаю: вот он я настоящий. Постоянный. Кристаллизованное разочарование того молодого человека (за вычетом всех достижений ранних лет), пущенный под нож плюс, который так никогда и не был учтен. Вот он я: слабый, нерешительный, увядающий. Нет, я не сдаюсь, потому что не сдаюсь никогда… но живу без веры в себя или свою жизнь.

Мое сердце трепещет при мысли о том, что я больше не увижу Зака, что я потерял его навсегда. Это я не могу принять. И не приму никогда.

Не знаю как, но я его найду. Обязательно найду. Он снился мне. Смотрел на меня – и я снова становился тем гигантом, а он называл меня лучшим именем, о каком может мечтать человек: папа.

Я видел вокруг свет. Этот свет очищал нас. Прощал мне пьянство, наркотики и темные пятна моей души. Я видел этот свет. Я жажду снова увидеть его в этом темном-темном мире.

Под Колумбийским университетом

Эф заплутал в туннелях бывшего сумасшедшего дома под бывшим Колумбийским университетом. Он хотел одного – не останавливаться. Его до глубины души потрясло зрелище: Зак, Келли и Владыка на стене замка Бельведер. Он боялся за сына, представлял всякие ужасы (Зак убит или голодает, запертый где-то в клетке), но чтобы Зак стоял рядом с Владыкой – такого Эфу и в голову не приходило.

Неужели дьяволица Келли доставила сына в эту помойку? Или Владыка пожелал, чтобы Зак был рядом с ним. А если так, то для чего?

Может быть, вампир угрожал Келли, а у Зака не оставалось выбора – только подыгрывать. Эфу хотелось держаться этой гипотезы. Потому что мысль о том, что мальчик добровольно сблизился с Владыкой, была невыносима. Растление ребенка – худший из страхов родителя. Эфу необходимо было верить, что Зак – его маленький потерявшийся мальчик, а не заблудший сын.

Но страх мешал ему предаться этой фантазии. Эф отошел от монитора, чувствуя себя призраком.

Эф залез в карман куртки, нашарил две белые таблетки викодина. Они сияли на его ладони в свете налобного фонаря. Он сунул таблетки в рот, проглотил всухую. Одна из них застряла у основания пищевода, и ему пришлось подпрыгнуть несколько раз, чтобы она проскочила в желудок.

Он мой.

Эф резко оглянулся. Голос Келли – приглушенный и далекий, но явно ее голос. Он дважды развернулся, но никого в туннеле не увидел.

Он всегда был моим.

Эф на несколько сантиметров вытащил меч из ножен. Он двинулся вперед к короткому лестничному пролету, уходящему вниз. Голос звучал в его голове, но шестое чувство показывало ему путь.

Он сидит по правую руку от Владыки.

Эф снова побежал, кипя от ярости, свет налобного фонарика скакал по стенкам. Он свернул в темный коридор, который вывел его…

В узилище. К заключенной в клетку матери Гуса.

Мужчина оглядел помещение. Больше в нем никого не было. Он медленно повернулся к облаченному в шлем вампиру, который недвижимо высился посреди своей клетки. Обращенная мать Гуса стояла совершенно неподвижно, от налобного фонарика на ее тело упала решетчатая тень.

Он снова услышал голос Келли:

Зак считает, что ты умер.

Эф вытащил меч из ножен:

– Заткнись.

Он постепенно забывает. Старый мир и все прежнее. Этого больше нет, сон молодости.

– Замолкни! – приказал Эф.

Он внимательно слушает Владыку. С уважением. Он учится.

Эф сунул меч между прутьев решетки. Мать Гуса отшатнулась, почувствовав серебро, ее отвислые груди раскачивались в полутьме.

– Чему он учится? – спросил Эф. – Отвечай!

Келли молчала.

– Вы промываете ему мозги.

Мальчик был в изоляции, он был умственно уязвим.

– Вы промываете ему мозги?

Мы воспитываем его.

Эф сморщился – слова полоснули его, точно бритва.

– Нет. Нет… что вы можете понимать? Что вы можете знать о любви… о связи между отцом и сыном?..

Мы – плодовитая кровь. Мы породили много сыновей… Присоединяйся к нам.

– Нет.

Только так ты можешь воссоединиться с ним.

Рука Эфа чуть опустилась.

– Пошла ты. Я тебя убью…

Иди к нам, и будешь с ним вечно.

Эф замер на мгновение, парализованный отчаянием. Ей что-то нужно от него. Владыке что-то нужно. Он отпрянул от клетки. Не поддавайся. Прекрати с ними говорить. Уходи отсюда.

«Заткнись, ты, сука!..» – подумал Эф, его гнев звучал громче его голоса.

Крепко держась за серебряный клинок на своем боку, Эф побежал из этой камеры в ходы туннеля, но голос Келли звучал в его голове.

Иди к нам.

Он завернул за угол, распахнул ржавую дверь.

Иди к Заку.

Эф побежал, с каждым шагом наливаясь злобой.

Ты же знаешь – ты сам этого хочешь.

А потом ее смех. Не ее человеческий смех, не высокий, легкий и заразительный, а издевательский, имеющей целью спровоцировать его. Вернуть назад.

Но он бежал вперед. И смех стал смолкать, заглушенный расстоянием.

Эф шел вслепую, клинок меча бил по ножкам выброшенных стульев, скреб по полу. Викодин начал действовать, и Эфа слега повело, тело его начало неметь, но голова оставалась ясной. Уходя прочь от клетки, он сделал поворот в собственном мозгу. Теперь сильнее, чем раньше, он хотел освободить Нору из кровезаборного лагеря. Вырвать ее из вампирских лап. Он хотел показать Владыке, что даже в такие долбаные времена, как нынешние, это возможно – реально спасти человека. Что Зак не потерян для Эфа и что влияние на него вампира вовсе не так безусловно, как он, вампир, вероятно, считает.

Эф остановился перевести дыхание. Налобный фонарь стал тускнеть, он постучал по нему – свет замигал. Нужно было сообразить, где он находится, и выбраться на поверхность, иначе он потеряется в этом темном лабиринте. Не терпелось сообщить остальным, что он готов идти в лагерь и сражаться.

Свернув за угол еще раз, Эф увидел в конце длинного темного коридора фигуру. Что-то в ее позе – низко повисшие руки, чуть согнутые в коленях ноги – подсказало: вампир.

Эф выхватил меч и сделал несколько шагов вперед, надеясь получше осветить существо.

Оно не двинулось с места. Узкие стены коридора благодаря викодину чуть покачивались на периферии видимости. Может, это галлюцинации и он видит то, что хочет видеть. А хотел он драки.

Убедив себя, что это лишь плод воображения, Эф смелее пошел на призрака.

– Ну, иди ко мне.

Его переполняла злость на Келли и Владыку.

– Иди ко мне и получи, что заслужил.

Существо не двигалось, позволяя себя разглядеть. Капюшон свитера образовывал полотняный треугольник над его головой, затеняя лицо и скрывая глаза. Ботинки и джинсы. Одна рука опущена вдоль туловища, другая заведена за спину.

Эф подошел к фигуре с гневной решимостью человека, который вознамерился выйти из комнаты, хлопнув дверью. Призрак так и не шелохнулся. Эф выставил одну ногу вперед, сохраняя опору на другой, прицелился в шею и нанес удар мечом, словно бейсбольной битой.

К удивлению Эфа, его меч звякнул, руки отбросило назад, рукоять чуть не выскочила из пальцев. Сноп искр на мгновение осветил коридор.

В следующее мгновение он понял: вампир парировал его удар стальным стержнем.

Эф перехватил меч горящими ладонями, звенящими пальцами и отступил назад, чтобы замахнуться еще раз. Вампир одной рукой выставил перед собой стальной брусок и легко отразил удар. Неожиданный пинок в грудь – и Эф распростерся на полу. Падая, он порезал ноги.

Доктор уставился на нечеткую фигуру. Абсолютно реальную, но… при этом иную. Противник не был похож на автомат, едва наделенный зачатками разума, с какими в последнее время сталкивался Эф. Этот вампир был спокоен, владел собой, что выделяло его из остальной массы кровососов.

Эф с трудом поднялся на ноги. Отпор противника раздул пожар, разгоравшийся в нем. Он не знал, кто этот стригой, и ему было все равно.

– Ну давай! – крикнул он, маня вампира к себе.

И опять существо не шелохнулось. Эф выставил вперед меч, показывая серебряное острие. Он сделал ложный выпад, быстро развернулся (это был один из лучших его приемов), а потом обрушил удар, способный рассечь вампира пополам. Но тот предвидел его действия и снова поднял стальной стержень. Эф отклонился и зашел с другой стороны, целясь на сей раз в шею стригоя.

Вампир был готов к этому – он ухватил противника за предплечье, сжал его, словно клещами, и скрутил руку с такой силой, что Эфу пришлось выгнуться дугой, чтобы стригой не вывернул его локоть и плечевую кость из суставов. Эф взвыл от боли, меч выпал из его руки и со звоном упал на пол. Свободная рука метнулась к поясу – к набедренному кинжалу, которым он полоснул воздух у лица противника.

Тот от неожиданности отпустил Эфа – бросил его на пол, а сам отскочил назад.

Эф отполз, его локоть горел от боли. В конце коридора появились две фигуры – к нему бежали Фет и Гус.

Очень вовремя. Эф повернулся к вампиру, который оказался теперь в численном меньшинстве. Он ожидал, что стригой зашипит и бросится в атаку.

Но тот наклонился, поднял серебряный меч Эфа за кожаную рукоять, повертел клинок так и сяк, словно прикидывая его вес и разглядывая ковку.

Прежде Эф не видел, чтобы вампир по собственной воле брал в руки серебро, а уж тем более серебряное оружие.

Фет вытащил меч, но Гус остановил его движением руки, прошел мимо Эфа, не предлагая ему помощи. Вампир небрежно швырнул меч Гусу рукоятью вперед. Гангстер легко ухватил его и опустил клинок.

– Вы меня многому научили, – сказал Гус, – вот только пропустили один момент: эти ваши долбаные появления словно из ниоткуда.

Вампир ответил телепатически, так что только Гус мог его слышать. Он сдернул с головы капюшон, обнажив абсолютно голую безухую голову, необыкновенно гладкую – он был очень похож на налетчика, ворвавшегося в магазин с нейлоновым чулком на голове.

Но глаза… Они горели ярко-красным огнем, как у крысы.

Эф встал, потирая локоть. Это существо явно было стригоем, но Гус стоял рядом с ним. Вместе с ним.

– Опять вы, – сказал Фет, все еще держа руку на рукоятке меча.

– Что тут происходит? – спросил Эф, явно опоздавший на эту вечеринку.

Гус перекинул ему меч с большей силой, чем требовалось.

– Помнишь мистера Квинлана? Главного охотника Патриархов, а сегодня самого большого плохиша во всем этом чертовом городе. – Гус повернулся к вампиру: – Наш друг попал в кровезаборный лагерь. Мы хотим вытащить ее оттуда.

Мистер Квинлан посмотрел на Эфа, в его глазах таилась мудрость веков. Его голос, проникнув в разум, прозвучал ровным размеренным баритоном:

Насколько я понимаю, доктор Гудвезер?

Эф посмотрел на него. Еле заметно кивнул. Мистер Квинлан взглянул на Фета:

Я пришел в надежде, что мы достигнем соглашения.