Текст книги "Наполеон и женщины"

Автор книги: Ги Бретон

БОНАПАРТ ЛИШАЕТСЯ ЧУВСТВ В ОБЪЯТИЯХ МАДЕМУАЗЕЛЬ ЖОРЖ

«Она нашла, что он недурен, ему же стало дурно».

Женевьева Вильморен

25 июня 1802 года парижане наполнили театр Фавар, чтобы посмотреть объявленный спектакль итальянской труппы «Удачный обман» Паэзиэлло, но они увидели афишу о замене спектакля какой-то малоинтересной буффонадой в исполнении актеров второго состава.

Театральные завсегдатаи попросили разъяснения у директора.

– Я не виноват в изменении программы, – ответил он. – Сегодня утром Первый Консул призвал труппу первого состава к себе в Мальмезон, чтобы сыграть «Ночи Дорины». Сами понимаете, возражать я не мог.

Как всегда охочая до сплетен толпа начала злословить, утверждая, что Первый Консул вызвал к себе комедиантов не для удовольствия послушать итальянскую музыку и пение, а для того, чтобы отведать прелестей приглянувшейся ему молодой актрисы. Как всегда, злые языки были правы.

Жозефина отбыла в Пломбьер в надежде вылечиться от своей злосчастной бесплодности. Бонапарт, чувствуя себя в прекрасную пору июня бодрым и пылким, приударил за молоденькой актрисой Итальянского театра Луизой Роландо.

«Она не была итальянкой, – пишет редактор „Деба“, – но это не вредило ей в глазах французской публики. Она была подлинной парижанкой – манеры, игра, пение; ее так же приятно было видеть, как и слушать. В ней соединялись чувствительность и кокетство, и в манере держать себя были присущие французским актерам точность жестикуляции и неуловимое благородство, которые с натугой имитируют итальянцы, как мы с трудом перенимаем их врожденную музыкальность».

После представления «Ночей Дорины» Бонапарт предложил Луизе и всей труппе остаться в Мальмезоне.

Молодая актриса, очарованная мыслью увидеть в ночной рубашке генерала, которым в парадной форме восхищалась вся Европа, охотно согласилась.

Констан проводил актрису в гостиную, куда вскоре пришел Бонапарт. После подписания договора в Амьене, заключения конкордата с Римом и утверждения посредством плебисцита своего пожизненного консулата Бонапарт был исключительно весел и жизнерадостен. Он организовывал балы и спектакли с участием Гортензии, играл в «скачи, баран!» на лужайках Мальмезона и забавно подшучивал над своими гостями. Это мальчишество, которое тщательно скрывают официальные историки, очаровало юную Луизу Роландо. Едва усевшись рядом с ней, он задрал ее юбку и со смехом возгласил, сам наслаждаясь шуткой: «Поднимем занавес!»

Потом, «запустив руки в теплую глубину ее шелковых юбок с кружевными оборками, перешел на лирический тон и стал петь дифирамбы ее таланту, ее глазам, нежной коже, белокурым волосам, изящным изгибам ее тела. Луиза, покоренная, молча позволяла себя трогать, мять, щекотать, в мечтах уже воображая себя м-м Помпадур великого человека, который ее желал»'.

Наконец Первый Консул отнес девушку в смежную комнатку, раздел и положил на кровать, нетерпеливо, словно перед битвой, он разделся, засунул в нос понюшку табака и бросился в объятия Луизы.

Он обнаружил изрядный пыл, актриса ответила ему не менее страстно.

Связь Бонапарта с Луизой Роландо продолжалась недолго. Жозефина, информированная о свидании 25 июня, мигом выехала из Пломбьера и в Мальмезоне закатила мужу жуткую сцену. Первый Консул, весьма смущенный, перевез актрису в один из лучших столичных особняков, пообещал супруге вести себя примерно и вернулся к соблюдению Гражданского Кодекса.

Луиза Роландо покинула Комическую Оперу в 1806 году и стала директрисой театра Ганд. Через год она вернулась в Париж. Однажды вечером, когда она сидела у камина, загорелось ее платье и она сгорела заживо.

Некоторые добавляют к списку м-м Бранчу как первую актрису, «облюбованную» Бонапартом.

Но Луиза – а до нее Грассини возбудили у Бонапарта вкус к актрисам. Пять месяцев спустя, 20 ноября, его сердце было покорено м-ль Жорж, красавицей со скульптурными формами, которая в пятнадцать лет дебютировала во Французском театре в роли Клитемнестры в «Ифигении в Авлиде».

В тот же вечер Бонапарт навел справки об этой мясистой девице и узнал, что ее настоящая фамилия Веймер, что ее родители управляют маленьким ярмарочным театром, в Амьене, что ее дарование открыла актриса м-ль Рокур, известная лесбиянка, что у нее была короткая связь с Люсьеном Бонапартом, а сейчас она живет на содержании польского князя Сапеги.

Получив все эти сведения, Бонапарт отправил к м-ль Жорж Констана.

Мадемуазель, изрядно напуганная, последовала за лакеем во дворец Сен-Клу, где в то время расположился Бонапарт. Здесь ее встретил Рустан и провел в гостиную, где она, дрожа, забилась в кресло. Но предоставим ей самой описать наивным языком старлетки ее первую встречу с Бонапартом:

"Консул с ног до головы был в шелку: белые атласные штаны до колен, зеленый мундир с красными обшлагами и воротником, шляпа под мышкой. Я встала. Он подошёл ко мне, поглядел на меня своим неповторимым чарующим взглядом, усадил на широченный диван, поднял мою вуаль и небрежно бросил ее на пол. Мою любимую вуаль! Я была расстроена.

–Как дрожит ваша ручка! Вы боитесь меня, я кажусь вам ужасным. А я нахожу Вас красавицей, и вчера я захотел выразить свое восхищение. Выходит, что я был более любезен и вежлив, чем Вы.

– Как это, месье?

– Как? Я послал Вам после спектакля Эмилия три тысячи франков, чтобы отблагодарить Вас за удовольствие, которое Вы мне доставили. Я думал, что Вы попросите разрешения прийти ко мне, чтобы тоже выразить благодарность, а прекрасная и гордая Эмилия не пришла.

– Но я не осмелилась, я не знала… – робко пробормотала я.

– Это не извиняет Вас; значит, Вы меня боитесь?

– Да.

– И сейчас?

– Еще сильнее.

Консул рассмеялся от всего сердца.

– Как ваше имя?

– Жозефина-Маргарита.

– Имя Жозефина я люблю, но лучше я буду звать Вас Жоржина, ладно. Хотите?

(Это имя осталось за мной в семье императора).

– Вы молчите, дорогая Жоржина.

– Здесь очень яркое освещение, если можно его убавить, мне кажется, я буду чувствовать себя свободнее.

– Пожалуйста, дорогая Жоржина. Он вызвал звонком Рустана.

– Потуши люстру. Этого достаточно?

– Нет, если можно, еще половину этих огромных канделябров.

– Пожалуйста. Ну как теперь, не темно?

– Нет, хорошо.

Казалось, Консул, утомленный чрезмерною почтительностью окружающих, – находил вкус в безыскусственности юной девушки, – это было ему внове.

– Ну, Жоржина, расскажите мне о вашей жизни… Он был так добр, так прост, что мой страх испарился.

– Но я боюсь Вам наскучить. И я плохо рассказываю.

– Это не имеет значения.

Я начала рассказывать о своей коротенькой жизни, в своих невзгодах…

– Дорогая малышка, Вы были бедны, но как теперь? Откуда у Вас эта прекрасная кашемировая шаль, эта кружевная вуаль?

Конечно, он все знал. Я рассказала ему о своих отношениях с князем Сапегой.

– Хорошо, что не лжете; мы будем видеться с Вами, но Вы не будете афишировать наши отношения, обещайте мне это.

Он был так нежен, так деликатен, он не оскорбил моей стыдливости чрезмерной поспешностью и даже, казалось, был рад встретить робкое сопротивление. Боже мой, я не утверждаю, что он был влюблен, но, несомненно, я ему нравилась. Уступит ли он моему детскому капризу? Преодолеет ли желание овладеть мной сегодня же ночью? Но он был так взволнован, так хотел мне понравиться, что внял моей мольбе:

– Не сегодня; Подождите, я вернусь, обещаю вам. Он уступил, этот человек, перед которым все сгибались. Разве это не прелестно? Мы провели так время до пяти утра. С восьми часов вечера – этого было достаточно.

– Я хотела бы уйти.

– Вы устали, дорогая Жоржина? До завтра; ведь Вы придете?

– Непременно, я буду счастлива прийти. Вы так добры, гак милы, что Вас нельзя не любить, и я люблю Вас всем сердцем.

Он надел мне шаль, накинул вуаль. Могла ли я думать, что произойдет через минуту с этими вещами! Попрощавшись со мной, он обнял мою голову. Ах, как я была глупа, – я рассмеялась и сказала:

– Вы же обнимаете вуаль князя Сапеги! Он схватил вуаль, разорвал ее на мельчайшие кусочки, кашемировую шаль бросил себе под ноги. Потом он сорвал с моей шеи цепочку со скромным брелоком из сердолика, с мизинца – колечко с прядью седых волос м-м Рокур в медальончике. Колечко он раздавил ногой. О, теперь он не был нежен. «Я не вернусь сюда больше», – подумала я.

Я дрожала. И тут он тихо подошел ко мне.

– Дорогая Жоржина, Вы должны иметь все только от меня. Вы не станете сердиться на меня, это было бы дурно с Вашей стороны и заставило бы меня усомниться в Ваших чувствах.

Разве можно было сердиться на этого человека – в его голосе была такая нежность, такое очарование, что приходилось признать, что, в конечном счете, он прав…

– Вы правы, – сказала я. – Нет, я не сержусь, но мне холодно.

Он вызвал звонком Констана.

– Принеси белую кашмирскую шаль и большую английскую вуаль.

Он проводил меня до оранжереи.

– До завтра, Жоржина, до завтра.

Комедиантка вернулась домой в шали Жозефины.

* * *

Так прошла первая ночь м-ль Жорж в Сен-Клу. Тем, кто знал бурный нрав будущего императора, трудно поверить, что комедиантка не была атакована, раздета и осыпана мужскими милостями в первые же десять минут. Но мы знаем, что авторы мемуаров чаще всего пишут их для того, чтобы красиво завуалировать свои слабости.

На следующее утро м-ль Жорж пришла снова. На этот раз, пишет она, Бонапарт рискнул проявить робкую галантность:

"Консул был нежнее, чем вчера, и более настойчив;

я трепетала от волнения, не осмеливалась сослаться на стыдливость – ведь я пришла к нему по доброй воле. Я изнемогала от его нежности, но он был так деликатен, так боялся оскорбить стыдливые эмоции юной девушки; он не хотел принудить меня уступить ему, он. желал пробудить нежное чувство без насилия.

И это чувство пробудилось в моем сердце, оно забилось так сильно, я была в плену у любви. Я любила этого великого человека, который был со мной так деликатен, сдерживал свои желания, уступая воле ребенка, подчинялся моим капризам".

На третий день, наконец – опять же по версии м-ль Жорж – Первый Консул перешел к действиям.

Послушаем опять комедиантку:

«Он снимал с меня одежды одну за другой, изображая горничную с такой веселостью, так изящно и корректно, что нельзя было устоять. Этот человек увлекал и чаровал, он становился ребенком, чтобы пленить меня. Это не был Консул, это был влюбленный, но чуждый грубости и насилия; он обнимал так нежно, уговаривал так настойчиво и деликатно, что его страсть передалась мне…»

Полностью раздев комедиантку, Бонапарт, наконец, блистательно завершил сеанс благовоспитанности в любви. После первого успеха, он до самого рассвета неутомимо продолжал любовные уроки хорошего тона. Немного сконфуженная м-ль Жорж продолжает:

"Мы расстались в семь часов утра, но я была смущена зрелищем прелестного беспорядка, оставшегося после этой ночи, и пролепетала:

– Позвольте мне прибрать постель…

– О, но я помогу тебе, моя Жоржина!

И он был так добр, что вместе со мной расправил простыни на ложе недавнего сладкого забвения и нежности…"

Приподняв свои очаровательные ягодички и все покрытое нежным пушком тело навстречу ветру страсти Бонапарта, м-ль Жорж стала не только его любовницей, но и бесценной свидетельницей Истории.

Связь Первого Консула и Жоржины, несмотря на все предосторожности любовников, стала известна публике.

Вскоре появились насмешливые куплеты, достаточно вольного тоиа. Вот один из них:

 
Во дворце Сен-Клу,
Не стыдясь ничуть,
Чаровница Жорж
Обнажила грудь…
Так дивно хороша
Эта панорама,
Что встал торчком костыль
Дядюшки Барнаба [36]36
  Костыль отца Барнаба – галльское выражение фривольного смысла, возникшее из рассказов о похождениях хромого капуцина Барнаба, который каждый раз забывал свай костыль в «веселых домах».


[Закрыть].
У красотки Жорж
Разгорелись глазки,
Ей это по нраву.
Скинула чулочки
 

Некоторое время все распевали насмешливую песенку; потом непочтительные парижане совсем потеряли страх.

 
Скинула рубашку
И в постель нырнула,
Чтоб отведать палочки
Славного Барнаба.
 

Однажды во Французском театре, когда м-ль Жорж играла в трагедии «Цинна», Наполеон окончательно убедился, что его лакеи подслушивают у дверей и распускают языки. Когда юная артистка начала одну из сцен словами:

«Если Цинну я обольщу, как многих других обольщала…», докончить ей не удалось – все зрители встали и повернувшись к ложе Первого Консула, начали бурно аплодировать.

Это отнюдь не доставило удовольствия Жозефине.

* * *

Болтливые лакеи могли бы много еще чего порассказать.

Забавы Бонапарта с м-ль Жорж принимали иногда весьма экстравагантный характер. Лакеи и горничные, толпясь у дырочек замочных скважин, видели хозяина Франции, проказничающего как подросток: прячущегося под столом, надевающего платье Жоржины, изображающего оперного певца, строящего гримасы…

Этого неизвестного историкам, но забавного и обаятельного Бонапарта рисует м-ль Жорж в своих «Мемуарах»:

"Я приезжаю вечером в Тюильри. Констан говорит мне: «Консул уже поднялся наверх, он Вас ждет».

Я поднимаюсь наверх. Никого. Прохожу через все комнаты. Никого. Зову. Никого. Звоню Констану:

– Что, Консул снова спустился вниз?

– Нет, мадам, ищите хорошенько.

И он украдкой показывает мне на дверь будуара, где я уже была и никого не обнаружила.

Я вхожу и нахожу Бонапарта, укрывшегося под подушками и заливающегося смехом словно ребенок".

А вот еще один эпизод (снова рассказывает м-ль Жорж):

"У меня был венок из белых роз. Первый Консул, у которого в этот вечер было очаровательно мальчишеское настроение, надел этот венок и, обернувшись ко мне, шаловливо спросил:

– Правда, Жоржина, я красив в этом веночке? Похож на муху в молоке!

Потом он заставил меня распевать с ним дуэт из «Ложной магии»:

 
"Вспомним тот праздник
Где мы танцевали…"
 

Слуги этим вечером получили полное удовольствие.

* * *

Конечно, не все свои досуги с Жоржиной Бонапарт проводил в веселом шутовстве. Была и нежность, и страсть, и мужественность высокой пробы. "В этот период, – говорил нам Альбер Сильвен, – его сексуальный аппетит принимал формы булимии [37]37
  Булимия – греч. букв. «бычий голод» – неутолимый голод, связанный с некоторыми заболеваниями. – Прим. пер.


[Закрыть]. Как человек педантичный, он последовательно организовал свою жизнь и имел в двух шагах от рабочего бюро будуарчнк, удобный для коротких тайных встреч".

"В Сен-Клу он велел обставить как местечко для наслаждений и разрядки нервного напряжения комнатку, примыкающую к библиотеке, в Тюильри подобным же образом была обставлена комната побольше, которую прежде занимал его адъютант Бурьен [38]38
  С. Моль. Мемуары. «Я узнал от близких к Наполеону людей об особенностях сексуальной жизни Бонапарта. Она никогда не имела скандального характера. В молодости он жил довольно строго и почти не тратил сил на женщин. Потом он изменился даже физически – приобрел более свежий цвет лица, стал больше есть и даже пополнел, и приобрел новые способности и, соответственно, привычки. Это преображение выявилось к началу эпохи консулата, когда весь мир обратил внимание на Бонапарта. Его жена, которую он обожал, относилась к его неверностям свысока, поскольку и сама была не без греха. Когда Бонапарт развлекался с актрисами, Жозефина вела любовные игры с его адъютантами».


[Закрыть].

В этих надежных убежищах он проводил часы досуга со своими избранницами, отдыхая от бремени власти и резвясь, как влюбленный юноша.

Послушаем снова м-ль Жорж:

 
"Первые две недели он уступал моей щепетильной деликатности, осмелюсь сказать – моему целомудрию.
Он помогал мне убирать ночной беспорядок постели, помогал моему туалету, даже причесывал меня, поднимая с пола разбросанные в нетерпении заколки для волос и помогая их прилаживать".
 

Изобразив эти прелестные подробности, стыдливая актриса, опасаясь, что она чересчур откровенна, торопится присовокупить к своим мемуарам большую записку Марселине Деборд-Вильмор, которая должна была прочитать, сократить («выжать воду»), а в случае необходимости переписать рукопись «Мемуаров»':

 
«Дорогая мадам Вильмор, Вы велели мне излагать на бумаге все, не опуская деталей, писать обо всем неприкрыто, и я повинуюсь Вам. Что Вы извлечете из моих записок? Вы одна способны оценить самые щемящие, пронзительные детали. Например, знаете ли Вы, что император спал спокойно, как ребенок, с легким дыханием и улыбкой на губах? Часто его благородная голова лежала на моей груди, и я всю ночь размышляла словно юный философ: как это великий человек, правящий миром, покидает все ради объятий девчонки? Все эти детали – для вас, моя дорогая Вильмор; я была смущена, если бы Ваш сын прочел это. В нем не было бесстыдства даже в самые интимные минуты, никогда не было грубых слов. Милые слова: „Любишь ли ты меня, моя Жоржина? Хорошо ли тебе в моих объятьях?“ Вы владеете умением выразить все это деликатно, а я просто маленькая зверюшка…»
 

Несмотря на ревность Жозефины, м-ль Жорж много месяцев была дамой сердца Первого Консула, который находил в ее объятиях отдых от государственных забот.

В начале 1803 года он особенно нуждался в этом: англичане искали предлога нарушить амьенский договор и причиняли Бонапарту множество хлопот.

Доведенный до крайности, он обдумывал высадку войск в Англии и внезапно решил отправиться в Булонь. Перед отъездом он вызвал м-ль Жорж. Послушаем же ее:

"За мной приехали около восьми часов вечера. В Сен-Клу меня провели в комнату рядом со спальней, это была библиотека – я была там первый раз. Появился Первый Консул:

– Извини, что я поздно вызвал тебя, Жоржина. Я хотел видеть тебя перед отъездом.

– Бог мой, Вы уезжаете?

– В пять часов утра, в Булонь. Никто еще не знает об этом.

Мы сидели прямо на ковре.

– Ну и что, ты огорчена? – спросил он.

– Мне грустно…

– Нет, ничего ты не чувствуешь. Он положил руку на мою грудь против сердца и сказал гневно и нежно:

– В этом сердце ничего нет для меня (его подлинные слова).Я молчала в мучительном оцепенении.

Мы сидели на ковре перед камином, и я глядела на подставку для дров и пляшущие язычки огня. Две большие слезы скатились из моих глаз на грудь; Консул поцеловал их и выпил, с такой нежностью. Увы! Как рассказать об этом? Но это правда.

Я была тронута до глубины сердца этим доказательством любви, и страстные рыдания вырвались из моей груди. Как Вам рассказать? Мои искренние слезы привели его в восторженное исступление. Попроси я у него в эту минуту Тюильри, он подарил бы мне его. Он смеялся, играл со мной, заставил меня ловить себя. Убегая, он влез на лестницу, которая стояла у библиотеки, чтобы брать книги с верхних полок, – маленькая легкая лестница на колесиках. Расшалившись, я покатила ее через всю комнату, а он смеялся и кричал:

– Ты ушибешь меня! Я упаду! В этот вечер Консул положил мне на грудь большой пакет банковских билетов.

– Бог мой! Зачем Вы мне это даете?

– Я не хочу, чтобы моя Жоржина в мое отсутствие нуждалась, (Его подлинные слова.)

Там было сорок миллионов франков! (Двенадцать миллионов наших старых франков.)

После возвращения из Булони Бонапарт снова наслаждался восхитительным перламутровым телом юной актрисы, и их связь ничем не омрачалась до одного происшествия, которое вызвало скандал в Тюильри,

Хотя говорят, что Первый Консул мог силой своей воли регулировать бурные порывы своего сладострастия, у него произошел нервный криз – некоторые говорят, что это был припадок эпилепсии – и он потерял сознание в объятиях актрисы, которая сочла его мертвым. М-ль Жорж стала звонить; побежала за врачами; шум донесся до Жозефины. Она надела пеньюар и, кинувшись в спальню супруга, нашла его без чувств в объятиях голой м-ль Жорж. Когда больной пришел в сознание, он увидел у своего изголовья супругу и любовницу. Это привело его в такую ярость, что он снова лишился чувств. Дрожащую актрису выставили из дворца. Он никогда не простил ей скандала, который произошел по ее вине.

Очевидно, даже страстная и нежная фаворитка должна быть к тому же наделена изрядным хладнокровием.

ИМПЕРАТОР ПОКИДАЕТ М-ЛЬ ЖОРЖ, ЧТОБЫ ВОЗЛОЖИТЬ НА СЕБЯ КОРОНУ

«Любой предлог был ему на руку».

Мишле

Итак, Бонапарт выставил из своей постели чрезмерно чувствительную м-ль Жорж. Необходима была замена. Долго искать не пришлось.

В труппе Комеди Франсез выступала, под псевдонимом Дюшенуа, Катерина-Жозефина Раффен, бойкая резвушка с пылким взором, ставшая главной соперницей Жоржины. Их «малая война» на сцене возбуждала страсти парижан. Каждая имела многочисленных сторонников, и журналисты называли приверженцев Жоржины – «жоржианцами», а поклонников Дюшенуа – «каркассианцами» – «любителями костей» (м-ль была очень худа). Была даже сложена песенка:

 
Две актрисы хороши
В Комеди Франсез на сцене.
Обе служат преусердно
Несравненной Мельпомене.
Их поклонников орава
Спорит, чья же ярче слава.
А нужно ль копья нам ломать?
Будем сей вопрос решать
Лишь на благо Мельпомене:
Одной – овации, другой – кровать.
 

Овации предназначались Дюшенуа, но так как Бонапарт расстался с полнотелой Жоржиной, он не мог последовать благому совету автора песенки и пожелал иметь в своей постели худощавую актрису.

Однажды вечером, посмотрев м-ль Дюшенуа на сцене, он решил познакомиться с ней основательнее и послал за нею Констана.

Актриса не заставила себя упрашивать. Она надела сногсшибательное белье, элегантное платье и скользнула в карету, ожидавшую у дверей.

– Вы думаете, что он обнимет меня? – спрашивала актриса.

– Ну, а как же, и это будет далеко не все, – удачно ответил сдержанный, уклончивый, но галантный Кон-стан.

В Тюильри камердинер провел м-ль Дюшенуа в потайную комнату и сообщил о ее прибытии Первому Консулу. Тот, окруженный советниками, не оторвался от работы.

– Пусть ждет, – коротко бросил он. Через полчаса молодая женщина забеспокоилась и послала Констана напомнить хозяину, что она здесь.

– Пусть раздевается, – приказал Бонапарт.

М-ль Дюшенуа разделась.

Прошло еще полчаса. Первый Консул по-прежнему склонялся над своими досье и совершенно забыл о девице, дрожащей от холода в комнате с незатопленным камином.

Только м-ль Дюшенуа позвонила и попросила Констана передать, что она совсем закоченела.

– Ну пусть в постель ложится, – с досадой сказал Бонапарт, даже не поднимая головы от бумаг.

Час спустя м-ль Дюшенуа снова отправила Констана к хозяину; на этот раз взъяренный Бонапарт вскричал.

– Да пусть убирается! И продолжал свою работу.

М-ль Дюшенуа вылезла из постели, оделась и вернулась к себе, пылая ненавистью к Наполеону'.

 
«Тем самым она проявила крайнюю неблагодарность, – пишет Андре Сильвен, – ведь не случись этого анекдота – кто помнил бы имя м-ль Дюшенуа?»
 

18 мая 1804 года консультативный сенат учредил империю, и несколько недель Наполеон отдавал все свое время государственным делам.

Тем не менее, когда он увидел аппетитный задик м-ль Бургуан, взгляд его зажегся желанием. Эта молодая актриса Французского театра была содержанкой известного химика Шапталя, министра внутренних дел Наполеона. Восхищенный ее формами, он приказал Констану привести в Тюильри эту великолепную кобылицу.

– Но Шапталь очень ревнив, – заметил камердинер,

– Ну, что ж, над ревнивцем забавно подшутить, – заметил Наполеон. – Пригласите Шапталя на десять часов, а потом вызовите меня к м-ль Бургуан. Пусть он сразу узнает, как обстоят дела у его подопечной.

Вечером, когда Шапталь, сидя за бюро, записывал распоряжения Наполеона, вошел Констан.

– Сир, мадемуазель Бургуан здесь, она ждет в спальне!

– Скажите, чтобы раздевалась, я иду, – ответил Наполеон и повернулся к Шапталю, чтобы увидеть его реакцию. К удивлению императора, тот аккуратно собрал свои бумаги, спокойно уложил их в портфель, поклонился и вышел без единого слова. В результате в один и тот же вечер Наполеон получил предвкушаемое – восхитительное тело м-ль Бургуан и неожиданное – отставку ученого.

Куртуазная шутка стоила ему потери ценного сотрудника.

* * *

На следующий день любовный крах Шапталя обсуждался во всех закоулках Тюильри.

Конечно, над этой историей еще неделю смеялись бы в Тюильри, если бы в центре внимания на следующий же день не оказалось бы удивительное происшествие с другим ученым, молодым физиком Жозефом-Луи Гей-Люссаком. Месяцем ранее он поднялся на воздушном шаре на головокружительную высоту 4000 метров для наблюдения над магнетическими силами.

Теперь он решил повторить эксперимент, и парижане – торговцы вином, полотеры, веселые девицы и прочие – с безапелляционностью невежества, на все лады обсуждали его план.

Одни выражали недоумение, сможет ли ученый вернуться на землю, если его шар поднимется до Луны; другие были уверены, что шар в клочья раздерут орлы; третьи считали, что он «возгорится от звезд», но все соглашались в том, что не подобает тратить деньги-налогоплательщиков на такие безумные предприятия.

Утром 16 октября огромная толпа окружила здание Консерватории Ремесел и Искусств, откуда должен был взлететь молодой ученый.

В девять часов веревки перерезали и шар взмыла небо. Раздались восторженные крики, Гей-Люссак махал толпе своей треуголкой, минут через двадцать «летающая лаборатория» скрылась в облаках.

Между тем как парижане, восторгаясь успехами аэронавтики, расходились по домам, Гей-Люссака несло юго-западным ветром к Нормандии. Обнаружив, что шар, как и на первом взлете, не поднимается выше 4000 метров, молодой ученый выбросил все свое снаряжение и поднялся на 5500 метров. Охваченный желанием превысить и этот рекорд, физик сбросил вниз еще и стул, на котором он сидел, и шар взлетел до 7016 метров,

Еще никогда человек не находился на такой высоте.

Обезумевший от радости, Гей-Люссак почувствовал стеснение в груди, пульс его участился, горло пересохло. Он поспешно записал эти наблюдения, не подозревая о забавном эпизоде, происходившем в это время внизу, на земле. Нормандская пастушка, к ногам которой упал сброшенный Гей-Люссаком стул, решила, что это упал один из стульев, на которых Праведные сидят на небе одесную Господа. Полная благоговения, она потащила стул в свою деревенскую церковь, где он и был торжественно водружен.

Когда через несколько дней эта история дошла до Парижа, придворные Бонапарта смеялись до упаду.

* * *

М-ль Бургуан недолго была фавориткой; через две недели, устав от ее грубоватых манер, Наполеон расстался с ней и вызвал к себе Жоржину.

Юная актриса, болезненно переживавшая разрыв, сначала обиженно отказалась, но все-таки явилась в Тюильри. Наполеон принял ее очень ласково, раздел, по-гурмански наслаждаясь привычным обрядом, и воздал все полагающиеся почести.

Когда первый пыл немного утих, император нежно обнял м-ль Жорж и сказал:

– Моя дорогая Жоржина, некоторое время мы не увидимся. Произойдет большое событие, в нем воплотятся все мои чаяния; но потом мы снова будем вместе, обещаю тебе.

Он имел в виду коронацию – Бонапарт решил возложить на себя корону, а членов своей семьи наградить титулами князей и герцогов.

К сожалению, это не утишило зловредный нрав семьи Бонапартов, – скорее разожгло.

Узнав, что Гортензия получает титул принцессы, Полина, Каролина и Элиза ворвались к брату, восклицая с негодованием:

– Как! Эта иностранка…

– Послушать вас, так подумаешь, что это я наследство нашего отца делю, – с юмором ответил Наполеон, и женщины умолкли.

Но очень скоро их ярость пробудилась с удвоенной силой – они узнали, что коронация Жозефины будет освящена самим папой.

Сестры устроили Наполеону еще одну ужасную сцену, осыпая его французскими и итальянскими ругательствами. Взбешенный Наполеон твердо ответил, что он здесь хозяин и не позволит каким-то шлюхам распоряжаться собой. Каролина упала на ковер в обмороке.

Вечером и Жозеф подступил к Наполеону с возражениями против коронации Жозефины.

– Ее коронация, – сказал он, – поставит в особое положение детей Луи и Гортензии. Они станут внуками императрицы, а наши дети, такие же племянники тебе, окажутся ниже их.

Жозеф преуспел не более сестер – Наполеон только пожал плечами.

Он принял твердое решение: женщина, которую он полюбил, еще будучи генералом Республики, станет «выше королев».

Однажды вечером он доверился Рёдереру:

– Я знаю ее – если бы я оказался не на троне, а в тюрьме, она разделила бы и мои несчастья. Так что она должна разделить со мной величие, это только справедливо.

И, выказывая присущую ему широту натуры, добавил:

– Она будет коронована, хоть бы мне для этого пришлось перерезать двести тысяч человек.

В Нотр-Дам сестры императора еще раз попытались излить свою ярость на Жозефину. Вынужденные нести ее шлейф, они в какой-то момент так сильно за него потянули, что Жозефина откинулась назад и едва не удала. Таким образом, маленькая женская война продолжалась до самого подножия императорского трона.

* * *

Креолка, услышав о предстоящей коронации, решила добиться от Наполеона и церковного брака.

Испросив тайную аудиенцию у папы, она призналась ему, что связана с Наполеоном только узами гражданского брака.

Его Святейшество с трудом сдержал жест изумления.

– Я опасаюсь, – лицемерно добавила Жозефина, – что в таком случае освящение коронации неприемлемо для Вас.

Папа, в восторге от предо ставившейся возможности частично отплатить Наполеону за притеснения церкви во Франции, ответил с елейной улыбкой:

– Успокойтесь, дочь моя, мы это уладим! Через несколько дней он отвел Наполеона в сторонку и заявил:

– С сожалением напоминаю Вам, сын мой, что Вы не обвенчаны по законам святейшей церкви. Поэтому я должен последовать примеру моего всеблагого предшественника Жана VIII, отказавшегося короновать Людовика-Заику, брак которого церковь не признала законным. Церковь согласится на Вашу коронацию только после того, как Ваш брак получит ее благословение.

Наполеон вынужден был подчиниться. Первого декабря, накануне церемонии коронации в Нотр-Дам, кардинал Феш, дядя императора, тайно повенчал государя и государыню.

Теперь бывший якобинский генерал мог быть коронован как император с согласия святой католической церкви.

Церемония должна была состояться на следующий день 2 декабря 1804 года.

Послушаем м-ль Жорж, которая предоставила нам своеобразный репортаж событий этого исключительного дня:

"Я чувствовала пронзительную грусть. Почему же?

Ведь и должна была радоваться тому, что великий Наполеон достиг вершины своих упований. Но эгоизм всегда тут как тут. Мне думалось, что, взойдя на трон, император не захочет видеть бедную Жоржину.

Как мне не хотелось присутствовать на этой церемонии! Я и раньше не любила пышных празднеств. А уж теперь ни за что не хотела воспользоваться местом, которое было мне предоставлено в Нотр-Дам. Но семья моя хотела видеть празднество, и я сняла окна в доме, выходящем на Пон-Неф (Новый мост). Это обошлось всего в 300 франков, но добираться туда надо было пешком – преизрядное расстояние от улицы Сент-Оноре, да еще в декабре месяце! Я через силу решилась на это. Мы оделись при свечах; когда мы вышли из дому, день едва занимался. Улицы, посыпанные песком, были запружены народом; мы пробирались в толпе крайне медленно и добрались до места только через два часа. Наконец, мы вступили в обладание нашими драгоценными окнами. Мой лакей распорядился с утра натопить помещение и принести завтрак, холод и голод нам не угрожали. Деньги иной раз весьма полезны. У нас было два окна, выходящих на площадь, и два – на набережную. Гостиная была обставлена неплохо – гобелены с пастушками, удобные кресла.

Мои родные уже столпились у окон, я осталась в кресле у огня.

– Иди, сестра, кортеж скоро появится,

– Тогда вы меня и позовите. И не открывайте пока окон, не то я простужусь и придется завтра в театре играть с насморком,

Я почувствовала, что глаза мои закрываются.