Текст книги "Будущее нашего мира. Процветание или гибель?"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Соображения такого рода достаточны, чтобы дать обоснованные надежды на успех деятельности ради нашего будущего мирового порядка. Но не все мы архитекторы и садовники; у каждого человека свой ум, и многие из тех, кто сейчас тренирует для себя или обучает других отработке общих действий на войне и укреплению боевого духа, могут быть намного более склонны к чисто воспитательной работе. Через нее они смогут проще всего удовлетворить жажду власти и почетного служения. Их встретит мир, остро нуждающийся в большем количестве учителей, и при том свежо мыслящих и вдохновенных учителей. На всех уровнях воспитательной работы, от детского сада до научно-исследовательской лаборатории, и во всех частях света, от мыса Горн до Аляски и от Золотого берега до Японии, возникнет потребность в активных работниках, чтобы взращивать умы в гармонии с новым порядком и разрешать, пользуясь всеми доступными средствами облегчения труда и множительных техник – кино, радио, дешевыми книгами и картинами и всем остальным – бесконечные новые проблемы человеческих взаимоотношений, которые возникнут. Это – второе направление работы, на котором миллионы молодых людей смогут избежать застоя и разочарования, которые настигнут их предшественников, когда старый порядок придет к концу.

Для полицейской работы миру потребуется крепкая и напористая разновидность новой молодежи, более тяготеющей к властным структурам, чем к преподавательской или творческой деятельности, как их товарищи. Старая присказка, все так же верная для нового порядка, гласит, что для создания мира нужны все породы, и использование этого типа темперамента, завоевание его доверия и доверие к нему, вручение ему стоящего за ним закона, чтобы они этот закон и уважали и применяли, станет альтернативой тому, чтобы загонять его в заговорщическое подполье, сражаться с ним, и, если получится, полностью его подавить. Такой тип нуждается в преданности чему-то, и эта преданность найдет лучшее применение и удовлетворение в служении мировому порядку. Я заметил во время моих воздушных путешествий, что летчики всех наций очень схожи друг с другом и что вирус патриотизма в их крови в значительной степени обезвреживается более весомым профессионализмом. В настоящее время молодого летчика ждет в основном перспектива погибнуть в красочной собачьей драке, прежде чем ему исполнится двадцать пять. Интересно, многие ли из них действительно рады такой перспективе?

Вполне разумно ожидать создания с нуля особой полиции разоружения, которая прежде всего будет иметь мощные воздушные силы. Насколько легко дух воздушной полиции может быть интернационализирован, показывает пример воздушного патрулирования на границе США и Канады, на который обратил мое внимание президент Рузвельт. Через эту границу перетекает много контрабанды, и самолеты теперь играют важную роль в борьбе с ней. Сначала у Соединенных Штатов и Канады были свои самолеты. Затем на приливе здравого смысла эти две службы были объединены. Каждый самолет теперь несет сотрудников таможни и Соединенных Штатов, и Канады. Когда засекают контрабандистов, самолет садится, и от того, куда движется контрабандный товар, зависит, кто из офицеров вступает в действие. Здесь перед нами образец для мира, движущегося через федерацию к коллективному единству. Специальная полиция по разоружению, основная сила которой будет находиться в воздухе, неизбежно будет тесно сотрудничать с различными другими видами мировой полиции. В мире, где преступники могут летать куда угодно, полиция тоже должна иметь возможность летать куда угодно. У нас уже есть всемирная сеть компетентных людей, борющихся с торговлей белыми рабами, наркотиками и так далее. Дело уже пошло.

Все это я пишу, чтобы расшевелить воображение тех, кто видит грядущий порядок как банальный опросный лист. Люди твердят много глупостей об исчезновении стимула при социализме. Истина прямо противоположна. Именно обструктивное присвоение природных ресурсов частной собственностью лишает преуспевающих стимулов, а бедных – надежды. Наша Декларация прав человека гарантирует человеку надлежащее удовлетворение всех его элементарных потребностей В НАТУРАЛЬНОЙ ФОРМЕ, и ничего более. Если он хочет большего, ему придется работать, и чем он здоровее, чем лучше его кормят и содержат, тем скучнее ему будет от безделья и тем больше он будет хотеть что-то делать. Я набрасываю его самое вероятное поведение в общих чертах, потому то это все, что можно сказать сейчас. Мы можем говорить о широких принципах, на которых будут решаться эти вопросы в консолидированном мировом социализме, но мы едва ли осмелимся предвидеть детальные формы, огромное богатство и разнообразие выражения, которые все большее число умных людей будет придавать этим первичным идеям.

Но есть еще одно структурное предположение, которое, возможно, необходимо внести в нашу картину. Насколько мне известно, впервые этот вопрос был поднят очень смелым и тонким мыслителем, профессором Уильямом Джеймсом[39]39
  Уильям Джеймс (1842–1910) – американский философ и психолог, один из основателей и ведущий представитель прагматизма и функционализма.


[Закрыть], в небольшой книге, озаглавленной «Моральный эквивалент войны». Он указывал на необходимость концепции долга, наряду с идеей прав, чтобы в жизни каждого гражданина, как мужчины, так и женщины, обязательно было нечто такое, что пробуждало бы одновременно и чувство личной обязанности Мировому государству, и чувство хозяина Мирового государства. Он связывал это с тем, что в любом социальном порядке, который мы можем себе представить, останется множество необходимых услуг, которые никаким способом не сделаешь привлекательными, подобным обычным пожизненным профессии. Он имел в виду не столько быстро исчезающую проблему однообразного труда, сколько такие неприятные работы, как тюремный надзиратель, служитель приюта, уход за престарелыми и немощными, вообще уход за больными, здравоохранение и санитарную службу, некую остаточную канцелярскую рутину, опасные исследования и эксперименты. Несомненно, в человечестве достаточно доброты, чтобы на многое из этого нашлись добровольцы, но имеют ли остальные право извлекать выгоду из их самоотверженности? Его решение – всеобщая воинская повинность на определенный срок. Молодым придется столько служить и столько рисковать ради общего блага, сколько потребуется мировому содружеству. Они смогут выполнять эти работы со свежестью и энергией тех, кто знает, что они скоро будут от них освобождены, и считает делом чести их тщательное исполнение. Они не будут подвержены мертвящему искушению самозащитной реакции в виде расхлябанности и механической бесчувственности, которые одолевают всех, кого на всю жизнь привязывает к этим профессиям экономическая необходимость.

Вполне возможно, что определенный процент этих новобранцев заинтересуется тем, что они делают. Санитар в приюте может решить стать дипломированным психотерапевтом; больничной медсестрой овладеет то любопытство, с которого начинаются великие физиологи; работающий в Арктике может влюбиться в свою снежную пустыню.

Здесь следует отметить еще одну огромную вероятность коллективистского миропорядка – колоссальное увеличение темпов и объема исследований и открытий. Я пишу «исследования», но под этим я подразумеваю ту двойную атаку на невежество, через биологию и через физику, которая обычно известна как «Наука». «Наука» пришла к нам из тех академических Темных Веков, когда люди утешались в своем невежестве тем, что знания во всем мире вообще весьма ограничены, а людишки в шапочках и мантиях расхаживали с важным видом… Бакалавры, которые знали относительно много; магистры, которые знали очень много; и доктора в малиновых мантиях, которые знали все, что можно было знать.

Теперь очевидно, что все мы не так уж много знаем, и чем больше мы исследуем то, что, как нам кажется, мы знаем, тем больше незамеченного прежде будет развеивать наши предубеждения.

До сих пор это дело исследований, которое мы называем «научным миром», находилось в руках очень немногих работников. Я твердо заявляю, что в нашем современном мире, при всех умах, вносивших великий и мастерский вклад в «научную» мысль и достижения, умах уровня лорда Резерфорда, или Дарвина, или Менделя, или Фрейда, или Леонардо, или Галилея, лишь один даже не из тысячи и не из двадцати тысяч рождается в необходимых условиях реализации своих возможностей. Остальные не изучают цивилизованный язык, никогда не приближаются к библиотеке, не имеют ни малейшего шанса на самореализацию, никогда не слышат зова. Они голодают, они умирают молодыми, их неправильно используют. И из миллионов людей, которые могли бы стать хорошими, полезными и энергичными дополнительными научными работниками и исследователями, не используется ни один.

А теперь представьте, как обстояли бы дела, если бы у нас было вдохновляющее образование, овевающее свежестью весь мир, и если бы у нас был систематический, постоянный и все более компетентный поиск исключительных умов… и постоянная, все более обширная сеть возможностей для этого. Предположительно, оживление общественного сознания подразумевает атмосферу возрастающего уважения к интеллектуальным достижениям и более острую критику самозванства. То, что мы сегодня называем научным прогрессом, покажется слабым, нерешительным, неуверенным прогрессом по сравнению с тем, что произойдет в этих более счастливых условиях.

Прогресс исследований и открытий за последние полтора столетия дал такие блестящие и поразительные результаты, что мало кто сознает, сколь мало было вовлеченных в него выдающихся людей. и то, что незначительные фигуры за этими лидерами вырождались в робких и плохо подготовленных специалистов, едва осмеливавшихся противостоять государственному чиновнику в своей собственной области. Я думаю, если пересчитать от и до, вплоть до последнего мойщика пробирок, эту маленькая армия, этот современный «научный мир», то вряд ли наберется и пара сотен тысяч человек, а при новом мировом порядке он, несомненно, будет представлен миллионами, лучше оснащенными, хорошо скоординированными, свободными задавать вопросы, способными требовать свой шанс. Его лучшие представители будут не лучше наших лучших, лучше быть нельзя, но их будет гораздо больше, и рядовые, исследователи, старатели, работники экспериментальных групп, целая рать энциклопедистов – классификаторов, координаторов и переводчиков, – будут обладать такими энергией, гордостью и уверенностью, что сегодняшние лаборатории покажутся недалеко ушедшими от логова алхимика.

Можно ли сомневаться в том, что «научный мир» разовьется таким образом, когда совершится революция, и что развитие власти человека над природой, над своей собственной природой и над нашей еще неисследованной планетой будет с годами постоянно ускоряться? Никто не может предугадать заранее, какие тогда двери откроются и в какие страны чудес.

Таковы мои фрагментарные наброски о качестве той более широкой жизни, которую новый мировой порядок может открыть человечеству. Я не буду заходить дальше, потому что не хотел бы услышать, что эта книга утопична, или «нафантазирована», или что-то в этом роде. Я не изложил ничего, что не было бы строго разумным и практически осуществимым. Это самая трезвая из книг и наименее оригинальная из книг. Я думаю, что сказал в ней достаточно, чтобы показать, что мировые дела не могут оставаться на нынешнем уровне. Либо человечество падет, либо наш вид попытается подняться по трудным, но достаточно очевидным путям, которые я изложил в этой книге, чтобы достичь нового уровня социальной организации. Не может быть ни малейшего сомнения в том изобилии, волнении и энергии жизни, которые ждут наших детей на этой возвышенности. Если она будет достигнута. Нет никакого сомнения в их деградации и катастрофе, если этого не произойдет.

В этой книге нет ничего действительно нового. Но есть чрезмерная отвага в объединении фактов, которые многие люди избегали объединять, опасаясь, что они могут образовать взрывоопасную смесь. Может быть, так и будет. Они могут прорваться сквозь упорные умственные барьеры. Несмотря на эту взрывоопасную возможность, на эту взрывоопасную необходимость, моя книга представляет по сути собрание, переваривание и поощрение ныне преобладающих, но все еще шатких идей. Это утверждение без обиняков о необходимости революции, на которую разум указывает все большему числу умов, но которую они все еще не решаются предпринять. В «Судьбе Homo sapiens» я подчеркивал неотложность этого. Здесь я собрал все, что им можно и нужно сделать. И лучше им собраться с духом.

(1940)

Предисловие к работе Герберта Уэллса «Разум на конце натянутой узды»

Валентин Катасонов

«Разум на конце натянутой узды» (Mind at the End of its Tether)[40]40
  В русскоязычных источниках (работах о биографии и творчестве Г. Уэллса) можно встретить другие варианты перевода названия книги: «Ум на грани», «Ум на пределе возможностей», «Разум на привязи», «Разум на конце привязи» и др.


[Закрыть] – последняя работа известного английского писателя Герберта Уэллса. Хотя Уэллс называет ее «небольшой книгой», она скорее тянет на формат большой статьи. Нередко ее называют «эссе». Была написана в 1945 году, менее чем за год до смерти (умер в возрасте 79 лет 13 августа 1946 года). Биографы и исследователи творчества писателя говорят, что упомянутую работу писатель рассматривал как дополнение к его фундаментальным трудам «Краткая история мира» (1925) и «Наука жизни» (1931).

Предлагаемая читателю работа неизвестна нашему читателю, поскольку никогда не переводилась на русский язык и у нас не издавалась. Но следует отметить, что и за рубежом, даже в англоязычных странах, даже на родине писателя в Англии «Разум на конце натянутой узды» известен достаточно узкому кругу читателей. Работа весьма специфическая.

Она не имеет ничего общего с научно-технической фантастикой – жанром, в котором Уэллс трудился и проявил себя как талантливый писатель до Первой мировой войны. Не отнесешь эту работу и к жанру социологии, политики и проектирования будущего, чем Уэллс занимался с конца Первой до времен Второй мировой войны (такие работы, как «Открытый заговор», «Мировой мозг», «Новый мировой порядок» и др.). Это было время, когда писатель, осознав все несовершенство общества и мирового порядка, предлагал проекты спасения человечества и построения счастливого мира.

Вторая мировая война оказала шоковое воздействие на писателя. Он уже стал сомневаться в возможности исправить мир, сделать его более справедливым и менее жестоким. В работах последнего периода превалируют ноты сомнения в возможности успешной реализации разработанных ранее проектов усовершенствования мира. Затем эти сомнения перерастают в пессимизм и даже отчаяние. Это такие работы, как: «Что ожидает Homo Sapiens?» (1942 г.), «Наука и мировой разум» (1942 г.), «От 42-го по 44-й: современные мемуары» (1944 г.), «Разум на конце натянутой узды» (1945 г.). Своего апогея пессимизм и отчаяние достигли в последней из названных работ. Вероятно, мрачная тональность произведения объясняется еще тем, что писатель уже находился в тяжелом физическом состоянии и предчувствовал надвигающуюся смерть.

Некоторые биографы называют «Разум на конце натянутой узды» «исповедью» писателя. Хотя вряд ли можно в буквальном смысле говорить об исповеди, поскольку Уэллс был атеистом. И в последней своей работе он остается на атеистических позициях (правда, некоторые его высказывания можно отнести к разряду агностицизма[41]41
  Идеалистическое философское учение, отрицающее возможность познания объективного мира и его закономерностей. Также стоящее на позициях того, что нельзя доказать ни бытия Бога, ни его отсутствия.


[Закрыть]). Скорее работу можно назвать «приговором».

Во-первых, приговором человечеству. Потому, что писатель не оставлял ему почти никаких шансов на выживание. И уж тем более на переход в какое-то более совершенное состояние. Вот страшные вердикты писателя:

«Конец всего, что мы называем жизнью, близок, и его нельзя избежать».

«Автор убежден, что выхода нет ни в обход, ни напрямую. Это конец».

«Ряд событий заставляет разумного наблюдателя осознать, что человеческая история уже подошла к концу и что Homo sapiens, как ему понравилось называть себя, в своем нынешнем виде отыгран».

Во-вторых, приговором самому себе. Потому, что писатель разочаровался в своих убеждениях, которые он формировал всю предшествующую жизнь, – в рационализме и способности разума управлять миром. Он, как пишут биографы писателя, в конце жизни несколько сожалел, что встал на путь чрезмерного интеллектуализма. Мол, прав был премудрый Соломон, сказавший: «От многой мудрости много скорби, и умножающий знание умножает печаль» (Еккл. 1:18). Энтони Уэст (внебрачный сын Г. Уэллса), комментируя «Разум на конце натянутой узды», утверждал, что его отец «осознал, что был не прав, отказавшись от артистизма, искусства, художественности ради социологии», и потому впал в отчаяние.

Самое удивительное: разочаровавшись в рационализме и материализме, писатель не сумел прийти к признанию бытия Бога и пониманию Его роли в жизни каждого человека, общества и мировой Истории. Уэллс моментами пытается выйти за пределы материального бытия и найти некую первопричину всего сущего. Этому таинственному началу он подыскивает подходящее название: «Сила», «Космический процесс», «Запредельное», «Неизвестное», «Непознаваемое». В конце концов останавливается на слове «Антагонист». Почему «Антагонист»? – Потому что вся вселенная, по ощущению Уэллса, настроена против человека, готовит его исчезновение (или как вариант: трансформацию его в нечто, что уже нельзя назвать «человеком»).

А за всей вселенной стоит неведомая сила, враждебная человеку. На этом «метафизика» Уэллса заканчивается, и он опять возвращается к привычным его размышлениям о процессах в мире материи.

Еще одна попытка Уэллса выйти за пределы материального мира – это когда он сравнивает земную жизнь человечества с большим экраном, на котором мелькают тени и изображения какого-то иного, высшего мира. Читаем: «Чем напряженнее анализ, тем неизбежнее ощущение умственного поражения. Перед нами простыня киноэкрана. Она – настоящая ткань Бытия». Это уже немного напоминает идеализм Платона. Более конкретно: миф о пещере – из седьмой книги диалогов «Государства» древнегреческого философа (там описываются силуэты на стене пещеры, за которыми наблюдают обитатели пещеры; а за их спинами находится источник света и первообразы). Но, увы, на этом размышления Уэллса в духе платоновского идеализма обрываются.

Образно выражаясь, Уэллс завис между небом и землей. Состояние, скажем прямо, трагическое. Особенно накануне смерти, ухода в вечность. По работе Уэллса видно, что писатель не может обрести покой, мечется, пытается за отведенные ему месяцы постичь что-то самое главное, чего он почему-то не постиг за предыдущие десятилетия. Святые в христианской церкви говорили, что размышления о смерти в течение жизни – залог истинной мудрости человека[42]42
  См.: Святитель Игнатий Брянчанинов. Слово о смерти (1862 г.).


[Закрыть]. У английского писателя ни в юности, на даже в зрелые годы времени на размышления о смерти не оставалось. Он думал о человечестве, он был уверен в своей способности сделать человечество счастливым и без остатка посвящал себя «проектированию будущего». В предисловии к данной работе Уэллс честно признается: «Смерть всегда волновала автора лишь в той степени, чтобы успеть привести все его счета и завещательные документы в должное состояние».

Чем-то мне последние месяцы английского писателя напоминают конец жизни русского писателя Льва Толстого. Он также годами думал о всем человечестве, на размышления о смерти времени не оставалось. Из жизни уходил в метаниях и бесконечных сомнениях.

В последней работе проявляется непоследовательность писателя. С одной стороны, он демонстрирует разочарование в рационализме и материализме. С другой стороны, мы видим неожиданное возвращение к тем рационально-материалистическим идеям, которые он воспринял еще в начале своего жизненного пути. Его наставником и учителем был знаменитый Томас Хаксли (1825–1895) – английский зоолог, член и президент Лондонского королевского общества, популяризатор науки и защитник эволюционной теории Чарльза Дарвина. Хаксли был более ярым дарвинистом, чем сам Чарльз Дарвин, поэтому английского зоолога называли «Бульдогом Дарвина». Герберт Уэллс, обучаясь премудростям биологической науки у Хаксли, стал правоверным дарвинистом. Его дарвинизм не очень бросался в глаза, когда Уэллс был в расцвете своих творческих сил, но вот в работе «Разум на конце натянутой узды» он очень подробно раскрывает такие аспекты дарвинизма, как теория эволюции, борьба видов, естественный отбор, стадии превращения обезьяны в Homo sapiens. Читаем:

«Приспособиться или погибнуть всегда являлось непреложным законом жизни…»

«Группы или совокупности отдельных особей возрастают не только в числе, но и в размерах. Идет междоусобная борьба за существование. Более крупные совокупности или отдельные особи устраняют меньших и потребляют все больше и больше. Запасы их пищи истощаются, и возникают новые формы, способные потреблять материал, который более примитивные не были приспособлены усваивать.»

«Для Человека нет другого выхода, кроме как двигаться круто вверх или круто вниз. Приспособиться или погибнуть – вот, как всегда, неумолимый императив природы».

И еще много других пассажей в том же духе дарвинизма. Несколько пугает фанатичная уверенность Уэллса в правоте дарвинизма: «В огромном количестве накопленных фактов ни разу не попадается ни одного, который бросил бы тень сомнения на то, что до сих пор называют «теорией» органической эволюции. Несмотря на яростные отрицания набожных людей, ни один рациональный ум не может подвергнуть сомнению неопровержимую природу эволюции». Следует признать, что такой уверенности не было даже у самого Чарльза Дарвина[43]43
  См.: Катасонов В. Лжепророки последних времен. Дарвинизм и наука как религия. – М.: Кислород, 2017.


[Закрыть].

Нет, все-таки нам Уэллс гораздо более интересен как писатель-фантаст и даже как «проектировщик будущего», чем как пересказчик сомнительных догматов дарвинизма.

Если бы Уэллс попытался начать свою творческую жизнь с написания подобного трактата, думаю, что вряд ли он смог бы найти достаточное количество почитателей как среди любителей литературы, так и среди любителей науки. Увы, работа отражает творческий закат знаменитого Уэллса. Но данное эссе не может не представлять интереса для тех, кто хочет понять метаморфозы великих, гениальных людей.

Свои размышления по поводу эссе Уэллса хочу дополнить мыслями нашего соотечественника Игоря Сикорского (1889–1972). Мы его знаем как знаменитого авиаконструктора. Но он также писал работы философско-богословского характера (с позиций православия). Наиболее известная и крупная из них – «Невидимая борьба» (Invisible Encounter), вышедшая в США на английском языке в 1947 году[44]44
  Igor Ivan Sikorsky. The Invisible Encounter: A Plea For Spiritual Rather Than Material Power as the Great Need of Our Day. Charles Scribner’s Sons; First edition (January 1, 1947). В настоящее время книга переведена на русский язык и с ней можно познакомиться в Интернете по ссылке: https://www.fatheralexander.org/booklets/russian/nevidimaia_ borba_sikorskij.htm


[Закрыть]. Игорь Сикорский был современником Герберта Уэллса, следил за его творчеством. И оставил некоторые свои комментарии по поводу ряда работ, в том числе обсуждаемого нами эссе «Разум на конце натянутой узды».

Игорь Иванович констатирует, что примерно с конца 1930-х годов Уэллса уже не узнать: прежний оптимист превратился в пессимиста и апокалиптически настроенного писателя (хотя, конечно, будучи материалистом, Уэллс не относился к последней книге Священного Писания «Апокалипсис» серьезно): «В последующие годы взгляды Уэллса коренным образом переменились. Вместо обнадеживания и оптимизма в них проявились мрачность и пессимизм». Апогеем этого пессимизма, как отмечает И. Сикорский, явилась работа «Разум на конце натянутой узды». Она, как пишет Игорь Иванович, «стала последним посланием этого великого человека всему человечеству. В предисловии Уэллс пишет: “Если таковы основы, то ему (Герберту Уэллсу) нечего больше сказать и никогда не будет чего сказать”».

Не разделяя атеистического мировоззрения Уэллса, Игорь Сикорский ни в коей мере не умаляет способностей англичанина предсказывать будущее и считает, что к его прогнозам следует относиться очень серьезно: «Пророчества Герберта Уэллса, как и любого другого человека, могут быть ошибочны. Однако очень многие его предсказания сбылись с удивительной точностью. Поэтому нельзя оставить без внимания и это его пророчество, учитывая и ту мрачную серьезность, с которой оно было сделано».

Сикорский задает вопрос: «Какой же вид угрозы почувствовал Герберт Уэллс, пользуясь своей исключительно проницательной и острой интуицией?» И отвечает за англичанина, который подошел очень близко к ответу на этот вопрос, но озвучить его не решился даже в своей последней работе. Игорь Иванович помогает англичанину сформулировать эту самую страшную угрозу: «Я убежден, что Уэллс осознал и понял, что радикальный материализм безнадежен и что впереди его ожидает трагическое и полное крушение. Этот верный вывод сопровождается ещё и осознанием того, что радикальный материализм, стремясь к неограниченной и полной власти над судьбой человечества, заставил его признать трагичный исход таких событий. Как неверующий, он не имел доступа к Божественному руководству. Следовательно, он с желанием, одержимостью и отчаянием исследовал возможности только человеческого, материалистически настроенного интеллекта в поисках средств предотвращения надвигающейся страшной катастрофы. И, рассматривая возможности только человеческого разума и интеллекта, он пришел к правильному выводу, что из сложившейся ситуации нет выхода. Это – конец».

Герберта Уэллса можно без натяжки отнести к представителям «Фаустовой цивилизации», описанию которой Игорь Сикорский посвятил первую главу своей книги «Незримая борьба»[45]45
  Подробнее см.: Катасонов В. Трагедия «Фаустовой цивилизации».
  Размышления над книгой И. Сикорского «Незримая борьба». – М.: Издательский дом «Кислород», 2021.


[Закрыть]. Да, Уэллс – один из ярких, незаурядных представителей указанной цивилизации, которую Сикорский определял как цивилизацию смерти. Герберт Уэллс не сумел вырваться из цепких лап «Фаустовой цивилизации», но оставил нам убедительные логические подтверждения того, что она действительно может стать концом земной истории человечества. Анализ воззрений известного английского писателя Игорю Ивановичу понадобился для того, чтобы лишний раз подтвердить главную мысль своей книги: материализм (особенно в его радикальной, атеистической форме) является смертельной угрозой для человечества.