Текст книги "Перевод с английского"
Автор книги: Георгий Полонский
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)
21.
Виолетта Львовна и Виталий в пустом классе. Она – за учительским столом, он – за партой, под которой еле умещаются его ноги. Он задумчио мастерит из бумаги самолетик и, не глядя на Виолетту Львовну, говорит:
– Понимаете, в университете конкурс был втрое больше, не захотел рисковать. А в педвузе ценились мальчишки: там одна пара брюк приходилась на восемнадцать юбок. Я подумал: педагогика в данном случае – вывеска, главное, что я буду на физико-математическом факультете, а там хоть трава не расти…
– А теперь смотрите на меня и думаете: боже мой, неужели это и есть мое будущее?
– Куда мне до вас! – вздохнул Виталий. – Виолетта Львовна, я думаю, что вы – необыкновенный человек! У вас – талант, мне бы дольку от него…
– Полно, какое – талант, – перебила она. – От меня бы пух полетел, если б пришлось сейчас сдавать педагогику! Я же не поспеваю за временем, голубчик… Я стараюсь, но мое сердце всегда устает раньше меня самой. Чехов Антон Павлович попрежнему дает мне больше, чем эти устрашающие карманные детективы-бестселлеры… И чем фантастика, тоже устрашающая и тоже карманная… Наши выездные граждане провозят; попадались вам?
– Да, но моего-то английского хватает только для научной литературы…
– А кое-кто, худо-бедно читающий на языке, увлекается этим очень. Но не я! (Чувствовалось, что она продолжает старый и напрасный вкусовой спор с кем-то.) Теперь – музыка… До "Битлз" я еще дотянулась кое-как, но дальше… Этот рок в целом… какая-то Хиросима в музыке, вам не кажется? Тут уж я точно схожу с дистанции! Детям наверняка я кажусь сломанной антикварной штуковиной из лавки древностей, от этого бывает грустно…
– И все-таки вы счастливая! – упрямо и завистливо сказал он.
– Но такое счастье и вам доступно. Стоит захотеть! Вот слушайте, я нашла это ужасно созвучным себе, будто родная душа писала:
Безумный век идет ко всем чертям,
а я читаю Диккенса и Твена
и в дни всеобщей дикости и тлена,
смеясь, молюсь мальчишеским мечтам…14)
[Закрыть]
[Закрыть]
Хорошо?
– Очень, – признал Виталий и огорченно почесал в затылке. – Очень все верно, только ведь это стихи…
– Вот ужас-то! – закричала Виолетта Львовна. – Это просто ужас! Да почему для вас стихи, Шекспир, Уланова, Чаплин – по одну сторону забора, а жизнь – по другую? Кто поставил этот проклятый забор?!
– Только не я, – засмеялся Виталий и машинально взглянул на часы. – Нет, правильно я угадал, что вы человек счастливый… Вы же часов не наблюдаете… Уже восемь минут как идет ваш урок!
– Как?! – вскочила она. – А где же дети?
22.
Спортзал.
Трое взрослых людей – физкультурница, Числитель и Виолетта Львовна – стоят и смотрят в глаза детям, от которых еще пышет баскетбольной горячкой.
– С чего вы взяли, что Виолетта Львовна отменила урок? – спрашивет Виталий, и по лицу его ясно, что он не намерен шутить.
Ни секунды замешательства. Отвечает целый хор чистых и ясных голосов:
– Она сама сказала!
Виталий оглянулся на Виолетту Львовну – она стояла, прислонившись к "шведской стенке". У нее взгляд, испуганно вопрошающий: милые мои, где же совесть ваша?!
– Неправда! Когда вам это сказали? При каких обстоятельствах? – гневно выясняет Виталий.
– Сегодня утром на бульваре, – улыбаясь, говорит Тамара Петрова. – Ну, Виолетта Львовна, скажите вы сами!
– Да, девочка… – Голос у англичанки дрогнул. – Но в каком смысле я говорила об этом?
– Откуда мы знаем, в каком? Мы думали – в обыкновенном! – кричит Гродненский.
– Можно, я напомню? – выступил вперед и обаятельно улыбнулся Коробов. – Вы сказали так: "Сегодня я готова пожертвовать уроком английского. Не наукой единой жив человек". Мы подумали – заболели…
Виталий и физкультурница уже решительно ничего не понимают.
– Да, пожертвовать, но ради чего?! – вне себя кричит Виолетта Львовна. – Ради беседы же, ради волнующих вас вопросов!
– А мы не поняли, – кратко, чистосердечно, невинно заявляют ребята.
Виолетта Львовна медленно выходит из зала. У нее вздрагивает голова.
23.
И вот 6-й "Б" у себя в классе. У доски стоит хмурый Виталий. Обстановка напряженная.
– Виолетта Львовна хотела пожертвовать часом науки во имя морали. А поскольку морали у вас нет, она не смогла этого сделать… Теперь я попробую! Гродненский, тебе ясно?
– Не-а, – отвечает Гродненский в полном восторге. Настроение класса сразу улучшилось от известий, что урока не будет.
– А вы нам почитаете? – кричат из угла.
– А чего мы будем делать?
– А домашнее задание можно решать?
– А Курочкин щипается!
– Закрыть рты! – Виталий потемнел.
Куда делась вся его игривая легкость, вся его снисходительная терпимость!
– Давайте начистоту. Вот и сейчас зол на вас. Это нехорошо, но факт. И сами вы два дня ходите обозленные. И обижена учительница, из-за которой у меня зависть к вам: мне не посчастливилось у такой учиться. И парта Лени Пушкарева пустует. Где Пушкарев?
– А мы откуда знаем?
На подоконнике Виталий замечает чей-то старенький ученический портфель.
– Это не его портфель?
– А вы откройте! – советует Коробов. – Если там письма от американского президента, – значит, его!
Хохот.
– А ну, тихо! Вы правдолюбы, это я уже понял. Вы расквитались с обманщиком. Так? Мартынцева, что это еще за позы?
Галка, прогнув спину, закинула назад голову и держит у носа мокрый носовой платок.
– Нет, ничего, – говорит она спокойно и выпрямляется. – Все в порядке.
– А ты его не защищай! Это он ее треснул, Пушкарев! – кричит Коля Козловский.
И весь класс взрывается:
– Сперва все узнайте, а потом заступайтесь!
– Он всех околпачил!
– С ним никто не может дружить!
– Зачем вообще его перевели в нашу школу?
– У него все, не как у людей!
– Прославиться хотел! – кричит Тамара.
– Неправда! – вскинулась Галка. – Он первый предлагал позвать Андрюшку, он себе ничего не присваивал… и не командовал, как некоторые…
– Вот видите, – подойдя к ней и опустив руку на ее плечо, думает вслух Виталий, – можно, значит, и так объяснить: человек хотел дружить с вами, собрать вас за своим столом… От одиночества он пошел на эту хитрость, не от хорошей жизни! И в сущности, он мало что выдумал, там больше правды, в этом письме… Парень кожей чувствовал, что где-то люди в беде, только не знал, какие… И я, шляпа, не оценил сразу, не понял… Их мы не спасли, далеко они. Но давайте хоть со своими товарищами обращаться по-человечески! Об этом и хотела говорить с вами Виолетта Львовна, но вы были "заняты"!
И по глазам Числитель увидел, что эта речь дошла. Если не до всех, то до многих.
– Вот у меня вопрос к Мише Гродненскому. Кто сегодня принес клей и опрокинул на тетрадь Пушкарева?
– Это не я, – хмуро отозвался Гродненский, не поднимая глаз.
– А что Коробов скажет?
– Я не приносил, – с достоинством говорит Андрюша.
– А мне все-таки кажется, что это сделали ты и Гродненский. И не исключено, что Курочкин. Вот, кажется, и все! Поэтому вы трое скажете своим мамам… нет, с мамами я не могу… вы скажете своим отцам, что их вызывают в школу…
– Да, а если он дерется, как ненормальный, – заскулил Гродненский. – Если он меня убьет?
– Я ему скажу, чтоб он поаккуратней. А если отцы не придут – я звоню им на работу. Ясно?
– Мой не придет, – ломким голосом говорит Андрей. – Он занят…
– Что, с утра до позднего вечера?
– Да!
Класс затаил дыхание. Смысл столь напряженной тишины неясен одному Виталию.
– Где же он так много трудится?
– Это нельзя при всех говорить! – крикнул ужасно взволнованный Гродненский.
– Ух ты, как интересно! – удивляется Виталий. – А я потихоньку. – Он вдруг начинает понимать, что это очень важно для ребят.
И он листает классный журнал, водит пальцем по одной из последних страниц. Чутье или догадка, которая сродни вдохновению, владеет им в этот момент.
– Не надо! – заклинает Андрюша. – Я вам потом скажу!
– Ну, не надо, так не надо, – вдруг согласился Виталий и закрыл журнал. – Но у твоего папы вполне приличная работа! Какой смысл ее скрывать? Да и журнал всегда может попасть ребятам в руки – и что тогда?
Тягостная пауза, а потом надсадный Андрюшин голос:
– Да! Там написано: мебельная фабрика номер четыре!
Глаза мальчишек из его компании округлились.
– Ну и что ж такого? – хрипло убеждает Андрей ошеломленный, настороженный класс. – Если человек по правде засекреченный, у него, что ли, на лбу написано, какая его работа?!
– А чего ты разорался? – полушепотом говорит Числитель, прищурив глаза. – Болтун, братец, – находка для шпиона. Я и сам знаю, что эта фабрика секретная: она ж стулья делает не стандартные… а с двойным дном! – Он легко поднял за ножку стул и перевернул его; обитое клеенкой сиденье упало. – Только об этом – ни-ко-му…
И он так значительно предъявил эту дырку в стуле, так загадочно через нее подмигнул, что 6-й "Б" разразился хохотом.
От этого смеха Коробов сник, как простреленный из рогатки воздушный шар: ясное личико его точно запылилось, сузилось и стали маленькими глаза, даже светлые легкие волосы как будто сереют – и он вскакивает из-за своей парты, несчастный и свирепый…
– Не я принес клей! – хрипло выкрикивает он. – Это вот кто! – Жест в сторону Гродненского. – Курочкин знает! И Тарасюк! И Погодин! Все могут подтвердить! И стих на доске не я писал, а Козлята! А еще в том году Гродненский принес кошку!
– А кто велел? – спрашивает оглушенный этим доносом Гродненский.
– А если б я велел тебе с пятого этажа сигануть?
– Сядь, успокойся, – поморщился Виталий Павлович.
– А отец все равно не придет! Лучше бабушку вызывайте! За меня бабушка отвечает…
Андрей сел, уронив голову на руки, плечи его затряслись. Общее замешательство. Да, поздно Числителю отступать – он в кольце этих сложных интересов, этих раскаленных страстей… А тут еще открылась дверь и вошел Леня Пушкарев – запыхавшийся, бледный, с челкой, похожей на мокрый жгут.
И сразу – тишина.
– Здравствуй, – вежливо говорит Виталий. – Знаешь, нам тебя не хватало… Сядь, отдохни…
Но Лене не до покоя.
– Портфель Виолетты Львовны здесь? – сурово спросил он.
Виталий оглянулся на подоконник.
– Этот?
– Ага… Там у нее валидол… и этот… нитроглицерин!
Он схватил портфель и кинулся обратно, но в дверях столкнулся с директрисой. Она тоже бледна и трудно дышит. Часть класса встала, другая сидит в оцепенении.
– Уже не надо, Леня, спасибо тебе, садись… Хорошо, что вы здесь, Виталий Палыч, я думала, ребята одни. За Виолеттой Львовной приехала "скорая"… Сердечный приступ… Ничего, ребята, не беспокойтесь, это бывает. Занимайтесь…
И Нина Максимовна мягко прикрыла за собой дверь.
– Допрыгались, – горько сказал, помолчав, Виталий. – Теперь хотя бы дошло? И подумайте, человек вас не выдал, не сказал, что все это из-за вас, – директор же явно не в курсе… Так что вы-то в порядке…
Он прошелся к окну, отворил его пошире и вздохнул:
– Неужели кто-то должен рисковать своим сердцем, чтобы вы стали людьми?
У 6-го "Б" серьезные, огорченные лица.
Виталий и часть ребят видят в окно, как разворачивается машина "скорой помощи" во дворе. Боковые стекла задернуты белыми занавесочками… Две свободные от уроков учительницы провожают ее глазами, поеживаются без пальто на сыром ветру.
Звонок. Никакой реакции – никто не вскочил, не крикнул, не стряхнул с себя груза сегодняшних открытий… Такими Виталий еще их не видел.
А за стеной – большая перемена, там резвится стихия, выходя из берегов, там все боятся недополучить, недоурвать плодов двадцатиминутной свободы… А 6-й "Б" сидит.
– Чегой-то вы? – заглянув к ним, удивился мальчишка из параллельного класса. – Не пускают вас?
– Почему? Все свободны. – Виталий Павлович взял журнал и сам направился к двери.
Но тут они еще раз удивили его.
– Виталь Палыч, а тетрадки-то? – напомнил Толя Козловский.
– Опять забыли? – тоном добродушной укоризны спросил Коля.
И вдруг они все стали быстро собирать эти злополучные тетрадки по математике – по рядам, по конвейеру, бесшумно и сосредоточенно. Через минуту большая пачка лежала на столе.
Числитель стоял на пороге и смотрел на эти тетрадки. Они его к чему-то обязывали. Может, не брать их? Или думал он о другом – о том, к примеру, верно ли, не чересчур ли жестко обошелся он с Коробовым, низвергнутым с пьедестала?
Встал Гродненский и отдал ему ту пачку тетрадей прямо в руки.
– Спасибо…
Не взять было нельзя. Виталий уже открыл дверь, но снова обернулся к классу, будто хотел что-то спросить или сказать, но так и не сказал. И вышел.
…В погожий день Галка и Леня шли по улице. Они подошли к прилавку, где продавались апельсины и яблоки. Галка деловито отобрала апельсины. Расплатилась с продавцом. Леня взял пакет. Они шли, и Леня о чем-то рассказывал Галке, отчаянно жестикулируя, а когда ему мешал пакет, он отдавал его Галке, а потом брал снова…
К больнице они подошли, держась за руки.
1972 г.
