Текст книги "Перевод с английского"
Автор книги: Георгий Полонский
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)
15.
Андрей и Гродненский в будке телефона-автомата.
– Алло, Колька, ты? – Андрюша заливается счастливым смехом. – Да, здорово он вас околпачил! И вы ему за это ничего не сделаете?… Ну мало ли что… подумать надо. Вот приходите сейчас, тут Гродненский родил одну идею…
Гродненский очень удивлен.
– Какую? Я не родил…
Коробов зажал рукой микрофон.
– Да я для смеху…
На всякий случай Гродненский подхихикнул.
Андрюша – в трубку:
– Алло! Так придете? Угол Красина и Садовой… Ну все, ждем. Привет ежам, хомякам и так далее. Эй, марки не забудьте, вы мне еще двадцать штук должны! – Он повесил трубку. – Так, Козлята будут. А ты сбегаешь за Курочкиным.
– Ладно. Андрюх, а для чего тебе марки чужие и значки, если отец тебе и так привозит сколько хочешь?
Тень досады пробегает по лицу Андрея.
– Ты думаешь, я из-за этой ерунды у гостиницы крутился? У меня задание, понял?
Где уж Гродненскому понять!
– От кого? От отца?
– От кого надо. Давай дуй за Курочкиным!
Андрей повернул его за плечи и слегка придал ему ускорение.
16.
Уже вечер, а Леня и Галка все бродят по улицам. Малыша с ними нет, он давно спит. А у них идет свой разговор. Пушкарев уже знает то, что камнем лежит на душе у Галки.
– Знаешь, что самое противное в этой истории? – думает он вслух. – Машина!
– Как это, почему? – оторопела Галя.
– Вот если бы Родионова была не с "жигулем"… а с авоськой! И шла бы не веселиться… а тащила бы, например, белье в прачечную – что тогда? Побежала бы за ней твоя Тамара?
– Не знаю… – самой Галке не приходило это в голову, но теперь она уверена: Пушкарев смотрит в корень.
– Нет, не побежала бы, – горько заключает он. Но так как Галке делается еще горше, пробует обнадежить ее: – Хотя, знаешь, рано еще переживать… Ты поговори с ней на всякий случай! Вдруг она уже все поняла? Вдруг ищет тебя… ждет…
– Ты вообще-то, оказывается, ничего… – задумчиво говорит Галка. – Ты тоже не переживай. И не думай ни о каких глупостях. Приходи завтра в школу. Плевать нам на них.
Леню подкашивает это "нам".
– Ты так считаешь? – с надеждой спрашивает он. – Ты правда так считаешь?
17.
В понедельник небо с утра затянуло низкими неповоротливыми облаками. Моросит. На бульваре пустуют мокрые скамейки под голыми деревьями. И на одной из скамеек мается Галя Мартынцева. Она сидит напротив большого серого дома, неотрывно глядя в глубину его двора. Мимо нее проходят по своим делам люди: ведут малышей в ясли, спешат на работу.
Наконец в глубине двора появляется Тамара. Завидев Галку, она делает шаг назад, но, внезапно передумав, вступает на бульвар. Галка вскочила и преграждает ей дорогу.
– Тамара, – говорит она, заставляя себя не прятать взгляда, – надо поговорить.
– Обязательно сейчас? Опоздаем!
– Да, сейчас! Потому что в школе с тобой теперь не поговоришь.
Галка делает паузу. Может быть, Тамара опровергнет это предположение? Но Тамара молчит, и Галка решается:
– Ты что, больше не хочешь со мной дружить? Скажи честно! – спрашивает она в лоб.
– Ну что ты, Галчонок, – говорит Тамара. Тон нарочито беспечный. – Как ты можешь даже подумать?
– У меня тоже есть самолюбие, – горестно и гордо произносит Галка. – Как ты можешь? Мы с тобой столько времени… со второго класса… и все, буквально все рассказывали, и вот – пожалуйста, какая-то Аленка, мы даже ее не знали…
– Почему не знали, – лицемерно удивляется Тамара. – Ну, не знали, а теперь узнали. Уж целый год, как она к нам пришла…
– На нее никто внимания не обращал – и вдруг, пожалуйста. И мама ее вовсе не интересная, а какая-то вот именно даже подозрительная женщина…
– Ну, это ты брось! – гневно говорит Тамара. – Прямо противно! И вообще мама ни при чем. Аленка сама очень интересная.
Они идут по бульвару. Тамара все убыстряет шаг, а Галка хотела бы потянуть время, задержать ее.
– Имей в виду, Томик, – говорит она, растягивая слова. – Если ты от меня к ней уйдешь…
Тамара заинтересована:
– Ну, что тогда будет?
– Я что-нибудь такое сделаю! Что-нибудь такое страшное!
Тамаре этот поворот разговора даже нравится.
– Ну, вот интересно! Убьешь меня, что ли?
– Нет, не тебя.
– Ну, Аленку? Ее-то за что?
– И не Аленку.
Что-то вздрагивает в черствой душе Тамары.
– Галка, да ты что? – говорит она почти нежно. – Да ты совсем… Мы же с тобой… Помнишь, мы еще в третьем классе договорились… И навсегда. Аленка – это у меня вторая подруга.
– Вторая – это неправильно, – грустно замечает Галка. – Друг бывает один.
– Кто это тебе сказал?
– Кто? Леня Пушкарев, – неожиданно для самой себя выпаливает Галка.
Тамара заходится от смеха.
– Этот? И ты поверила этому брехуну?
Галка бросается на защиту Лени с излишней горячностью:
– Он не брехун, ты его не знаешь! Он очень даже интересный. И вообще, он просто фантазировал. Он сказки любит…
– Сказки! – фыркает Тамара.
Но Галку уже понесло:
– Да, сказки! И что такого? У него есть брат, ну, не брат, а сын его папы, он так его и зовет: отцов сын…
Вот тут Тамара заинтересовалась. На ее сереньком личике живо заиграли краски, и глаза заблестели, и рот открылся…
– Отцов сын! – восклицает она с восторгом. – Это здорово – отцов сын!
Мимо них поспешает кто-то, скрытый под огромным черным зонтом. Оказалось – Виолетта Львовна.
– А, здравствуйте, девочки. Хотите под зонтик?
– Нет, спасибо. Виолетта Львовна, а вы знаете, что Пушкарев, оказывается, все наврал? – Тамару эта сенсация распирает.
Учительница остановилась.
– Как… наврал?
– Очень просто! Никто ему ничего не писал, это он все сам…
– Что – сам? Это вы о чем – о ваших зарубежных корреспондентах?
– Да не было никаких зарубежных! Конверт он стащил у отца, а письмо накатал сам! И на инглиш и по-русски. Представляете? Он и вас обманул!
– Меня – нет, – огорченно сказала Виолетта Львовна и прикусила губу.
– Да точно! – убеждает Тамара, в то время как Галка страдальчески морщится и молчит. – Числитель… то есть, извиняюсь, Виталь Палыч, сказал, что все имена Пушкарев взял из "Американской трагедии" Драйзера. И точно – мы проверили. Вы просто забыли!
– Виталий Павлович… – усмехается Виолетта Львовна. – Видите, он начитанный человек! А я ничего не забыла, друзья. И все-таки наврал – это не то слово. Да, тут был элемент авантюры, но не больше, чем нужно для такой игры.
– Какой игры? – хмуро возразила Галка. – Он же хотел, чтобы мы всерьез поверили.
– Да! Вот именно! – подхватила учительница скорбно и пылко. – И я того же хотела! Могла ли я окатить вас холодной водой, когда вы были такие взволнованные… такие одухотворенные?
– Выходит, вы ему в этом помогли? – насмешливо удивилась Тамара.
– Девочки, милые, давайте не спешить с приговором!
Она нервно вращает свой зонтик, она уже готова объясняться по этому поводу долго и пламенно. Но тут их нагнали мальчишки – Коробов, Гродненский и Курочкин.
– Хау ду ю ду, Виолетта Львовна!
– Да, здравствуйте, мальчики! Я вот что предлагаю: давайте побеседуем сегодня. У нас с вами много наболевших вопросов, не так ли? "О доблестях, о подвигах, о славе…" – как сказал поэт. А я добавлю: о лжи, о правде, о фантазии! Для этого я даже готова пожертвовать уроком английского. Не наукой единой жив человек. Ну как, договорились?
– Ага, – поспешно кивнули все, очень довольные.
– Вот и отлично! – И она зашагала впереди всей компании целеустремленно и торжественно, как и подобает человеку, за которым идет молодежь.
Впереди плыл черный ее зонтик. Он, наполняясь ветром, тужился улететь вместе с ней, но не мог.
18.
Со своей тоненькой папочкой под мышкой Виталий Павлович входит в 6-й "Б".
Класс нормально стоит возле своих парт. Но на лицах – усилие скрыть эмоции, которые здесь бушевали еще минуту назад. Сжаты зубы, чтоб не выпустить наружу смех, распирающий всех и каждого.
Виталий невольно оглянулся и прочел на доске:
Один американец
Сосал свой грязный палец
И высосал оттуда
Вранья четыре пуда!!!
– Это что, политическая сатира? По-моему, рифма неплохая, а содержание так себе… Садитесь. Кто дежурный? Ты, Курочкин? Сотри.
Курочкин нехотя идет к доске. Весь класс садится, остается стоять только Леня Пушкарев. Причем стоит он в какой-то нелепой позе, как будто приготовился бросать в доску гранату. Взгляд у него дикий, лихорадочный. Нездоровый взгляд.
– Садитесь, – повторяет Виталий. Леня стоит. – Пушкарев, почему ты не садишься?
– Это такая особая болезнь, – замечает Аленка.
– Ну, если Пушкареву приятно, чтоб о нем так говорили, – пускай стоит, – пожал плечами Виталий Павлович. – Будет устный счет. Приготовились… Найти число, если 9 процентов его равны 27. Макаров!
Макаров звонким и радостным голосом докладывает:
– Триста!
– Гродненский, если 20 процентов числа составляют 4,2?
– Двадцать одно…
– Один, а не одно. Не в "очко" играем. Пушкарев! Сколько у тебя было денег, если ты истратил рубль пятьдесят, а это составляет 60 процентов?
Леня Пушкарев молча стоит в той же нелепой позе.
– Устанешь ведь, – сочувственно говорит Виталий, и по его глазам видно, что он озадачен. – Ну ладно… Курочкин!
– Что? – отзывается за его спиной дежурный, который стер пока что всего два слова: ему жалко шедевра, начертанного на доске.
– А ну не тяни резину! – раздражается Виталий. – Не цените, когда с вами по-хорошему, – могу и по-плохому! Я вам все-таки не Виолетта Львовна…
Курочкин повиновался, стер наконец и пошел на место.
– Открывайте задачники! Кто справа от меня в каждом ряду, возьмут эти номера,– он записал на доске: "302, 309", – а кто слева – эти 304, 312… Будет внеплановая контрольная!
Класс ахает, достает задачники, скрипит партами, Коробов и Гродненский корчат друг другу рожи, поглядывая на окаменевшего Пушкарева.
А Виталий достал из папки "Педагогику" (кажется, у него там больше и нет ничего) и, привалившись к подоконнику, читает.
Но одиноко стоящая посреди класса фигура все же смутно беспокоит его. Не читается.
Когда обстановка стала наконец-то почти нормальной и деловой, Виталий вдруг захлопнул книгу.
– Все положите ручки, – говорит он. – Поднимите глаза. Кто сказал ему "замри"?
В классе тишина.
– Ну? Я же "расколол" вас, теперь глупо молчать. Я спрашиваю: кто сказал ему "замри"? Козловские, кто-нибудь из вас?
Близнецы отвечают дуэтом:
– Это не мы, Виталь Палыч!
– Гродненский!
– Не знаю.
– Коробов!
– Что вы, Виталь Палыч! – Андрюша даже обижается.
И опять тишина.
– Струсили? – неуверенно спрашивает Виталий.
И опять тишина.
– Это я сказала, – поднимается Аня Забелина: воротничок, банты, косички…
Ее признание вызывает у большинства легкий шок. Тихо-тихо.
– Скажи ему "отомри!" – приказывает Виталий.
– Отомри! – покорно повторяет Аня.
Леня с облегчением садится, но взгляд у него все такой же дикий. Класс начинает двигаться: все-таки легче стало всем.
Гордый своим педагогическим достижением, Числитель веселеет и входит во вкус.
– А ведь так нечестно, – говорит он, прищурившись. – Это, конечно, не она сказала "замри", я лично не верю. Как же ты можешь отмирать по ее приказу?
– Это правда я, Виталь Палыч, – говорит Аня.
– Правда, она, – глухо повторяет Леня.
– Странно… А ведь я по психологии имел "отл", – бормочет Виталий.
Галка что-то шепчет Тамаре.
– Точно! – довольно громко подтверждает Тамара. – Это она так зверски в него втрескалась – буквально на все готова!
– Петрова, ты что-то сказала? – спрашивает Виталий.
– Нет, я ничего.
– Ну хорошо. Продолжайте работать. Но только путем составления уравнений, детских решений не приму… Да, кстати, в субботу я обещал взять у вас тетрадки и забыл. Сегодня не забуду, не надейтесь.
И он демонстративно делает узелок на носовом платке.
Шестой "Б", несколько испуганный последним сообщением учителя, начинает трудиться…
Интересный метод работы у близнецов Козловских: они меняются тетрадками и решают варианты друг друга.
Галка Мартынцева бросает короткие тревожные взгляды на Тамару, у которой дело не ладится. Тамара прокусила шариковую ручку до самого стержня, теперь ее губы и зубы – лиловые. Галка не выдерживает: быстро набрасывает на чистом листе ход решения Тамариной задачи и кладет листок перед подругой. Та благодарит царственным движением головы.
Андрюша Коробов рисует на листке мрачных типов с квадратными подбородками. Его толкают сзади в спину. Не глядя, он протягивает руку назад и берет листок с решением. Похоже, что листок этот прошел долгий путь под партами и вырван из образцовой тетради Ани Забелиной.
За Гродненским, который занят чем угодно, только не задачами, сидит Пушкарев. Он заткнул пальцами уши, он приказывает себе не думать ни о чем, кроме задачи N 302:
"Два велосипедиста ехали навстречу друг другу…"
Все против него! Все, как один… Что ему остается? Вобрать голову в плечи, стать незаметным, уйти со своими переживаниями под твердый, как у черепахи, панцирь… и думать про двух велосипедистов! "Один из них ехал со скоростью…" Да! Если надо ходить в школу, то не ради какой-то несбыточной дружбы и липовых "интересных дел", а только ради учебы. Тут отец прав. Задачи решать – тоже, в конце концов, не так скучно.
Леня за партой один. Его прежняя соседка Забелина сегодня сидит сзади. Она уже кончила свою задачу и переписывает ее в тетрадь ровным почерком отличницы.
Братья Козловские, решив варианты друг друга, быстро молча переглядываются и обмениваются тетрадками.
Андрей Коробов невозмутимо, медленно и небрежно переписывает присланную ему шпаргалку.
Виталий, закинув ногу на ногу и покачиваясь на стуле, читает. Эта импровизированная контрольная дала ему полчаса тишины – можно во время практики заняться теорией: надо освободиться от этого "хвоста".
Леня пишет крупными буквами: "ОТВЕТ".
И в эту самую секунду сидящий впереди Гродненский делает неуловимое движение плечом. Неведомо откуда возникшая на Лениной парте открытая бутылка с клеем опрокидывается – и по Лениной тетради ползет густая желтая масса. В одну секунду вся тетрадь запачкана, изгажена, опозорена…
Леня поднимает глаза и, секунду помедлив, вцепляется в рыжие вихры Гродненского. Оба тяжело сопят.
Виталий поспешил к месту происшествия.
– Встать! В чем дело?
Но объяснения не нужны: он видит безнадежно испорченную тетрадь.
– Откуда здесь взялся клей? – спрашивает Виталий, растащив дуэлянтов в стороны. – Пушкарев, это твой клей?
– Нет, не мой, – глухо отвечает Леня.
– Гродненский, твой?
– Да нет же, Виталь Палыч! Чего он полез?! Я сижу, решаю, а он вдруг на меня…
– Кто принес в класс клей?
Класс молчит.
– Что происходит? За что… здесь… травят… человека?
Нет ответа. На выручку классу и учителю как раз поспевает звонок.
– Это что – продолжение той "Американской трагедии"? А не хватит?
Леню доконали: он уткнулся лицом в парту и разрыдался. Числитель морщится, стоя над ним; он растерян, в его голосе тоска:
– Вы хотите, я вижу, всю эту волынку… с родительским собранием, с директором? Хотите? Ну так я вам устрою!
Не те слова, явно не те, он это чувствует. Со стенки на него иронически щурится А.С.Макаренко, с веселым ожиданием глядит Аркадий Гайдар.
– На дом возьмите те же задачки, только наоборот: кто решал первый вариант – решайте второй, а кто второй – тот первый, – неуклюже выразился очумевший Числитель и вышел из класса.
Аленка Родионова прыснула:
– Тетрадки-то опять не взял! А сказал – контрольная…
– Может, догнать, напомнить? – сострил Коробов.
Хохот.
Кое-кто хотел уже выйти в коридор, но к двери вдруг бросилась Галка Мартынцева.
– Погодите! – кричит она, никого не выпуская. – Я предлагаю: пускай Пушкарев объяснит, зачем он все это придумал… с письмом, с Америкой… Правильно? Может, у него есть оправдание?
– Да он опять наврет! – ни секунды не сомневается Тамара. – "Отцов сын"!
Пушкарев поднимает мокрое пылающее лицо и срывается с места.
– Пусти! – кричит он Галке, которая заслоняет дверь.
– Не пущу! Если не скажешь, тебe все равно будет доставаться! Я для твоей же поль…
Она не успевает договорить: ее отбрасывает в сторону резкое движение Пушкарева. Он пулей выскакивает в коридор.
Шарахаются взрослые и дети: он бежит, как слепой безумец, он готов сбить с ног кого угодно, он опасен сейчас…
19.
Виталий сидит в школьном буфете. Перед ним сосиски, кефир и все тот же учебник «Педагогика».
– Не помешаю? – спрашивает неслышно возникшая Виолетта Львовна.
Приходится придвинуть ей стул, сделать учтивое лицо и ловить себя на странном чувстве подотчетности и вины перед этой женщиной… Она села, помешивает ложечкой чай. Взглянула на переплет учебника.
– Вы уже добрались до понятия "педагогический такт"?
– А что?
– Да так… У вас от кефира усы, сотрите.
Он повиновался.
– Вы, оказывается, читали "Американскую трагедию" Драйзера? Похвально.
Виолетта Львовна была иронична и задумчива сегодня.
– А вы в курсе дела? Виолетта Львовна, да ведь это чепуховина какая-то! Я запутался. Этот мой катехизис советов по таким вопросам не дает, а вас рядом не было… Вот я смотрю предметный указатель: что тут сказано о вранье? "Воспитательная работа", "Всеобщее обучение", "Врач школьный", "Всестороннее развитие личности"… А "вранья" нет – и неизвестно, как быть. Может, на "эф"? Нет, "фантазии" тоже нет.
Виолетта Львовна сказала:
– Закройте это. Вы бы лучше Пушкина вспомнили, у него есть золотая строчка: "Над вымыслом слезами обольюсь…"
Слезами – стало быть, это серьезно и возвышенно! Да, фантазия. да, игра, не более того. Но она родилась из наших сегодняшних тревог, она летела на помощь кому-то, ее не страшили расстояния и границы… А разбилась она о вашу насмешку!
– Так я ж не знал! Я не придал значения…
– Вот-вот, я об этом и говорю. Посмеяться проще всего, посмеяться я тоже могла. В этом пушкаревском сочинении больше 70-ти ошибок, и каких! И смех и грех… Но когда есть во имя чего, их можно не заметить. Не-ет, это не педагогический промах…
– А что?
– Это вы какую-то заслонку поставили между собой и детьми, потому и не дошло до вас. Вы ж тут временно, вам бы только зачет – с какой ж стати придавать значение всяким сказкам?!
Виталий увидел пороховую вспышку гнева в этих невыцветших младенчески голубых глазах. И опустил голову. Набив рты и перестав жевать, смотрят на них первоклассники с соседних столиков.
– Миленький, будьте физиком, математиком, защитите две диссертации… а в школу вам не надо, если вы на таких позициях! Это просьба моя. – Она встала и ушла из буфета.
Виталий поглядел на ее нетронутую ватрушку, на остывший чай и тоже не смог есть. Что-то подняло его из-за стола и послало вдогонку старой учительнице.
– Виолетта Львовна… – Он нагнал ее в коридоре. – Вы не сердитесь. Мне надо подумать…
– Надо! У вас хорошее неглупое лицо. Когда оно без ухмылки. И пока вы здесь, и пока вы ничего не построили, не нужно разрушать: не нужно объяснять детям, что все сигналы бедствия – плод воспаленного воображения, что спасать им никого не надо, а лучше решать задачки про бассейн, где вода переливается туда и обратно!
– Понятно! – Он не сдержал улыбки, но затем сразу нахмурился. – Только дело сейчас уже не во мне… Нехорошая обстановка в классе. Они травят Леню Пушкарева.
– Ах ты господи! – всплеснула руками Виолетта Львовна. – Если угодно, идемте ко мне на урок, я как раз обо всем этом собираюсь говорить с ними.
И она часто-часто застучала своими не по возрасту высокими каблуками. Плетясь за ней, Виталий достал носовой платок, вытирает вспотевшие, как у мальчишки, ладони. Узелок на платке напомнил о тетрадках, что они так и не собраны…
Звонок.
20.
Звонок этот был концом урока физкультуры в 6-м "Б" – урока, великодушно превращенного учительницей в баскетбольный матч.
А теперь ни звонок, ни пронзительный судейский свисток не могут остановить этого волнующего состязания!
Здесь все, кроме Пушкарева.
Мяч то и дело в корзине, каждые пять секунд.
Дуть в свисток бесполезно, поэтому физкультурнице приходится изловчиться и в первоклассном "яшинском" броске перехватить мяч.
Сделано!
Шестой "Б" протестующе воет, но учительница, крупная, с кирпичными щеками женщина, молча дожидается тишины, затем спрашивает:
– Счет?
– 43: 43!
– Ну и ладушки. Запишем пока ничью. И пойдем одеваться!
– Еще полперемены можно играть! – крикнул Гродненский.
– Ну мы до победы, ладно? – поддержали другие.
– Ну, пожалуйста!
– Ни то ни се получается! Это ж курам на смех…
– Еще три минуточки! – клянчат даже девчонки.
Физкультурница свистнула еще раз.
– Разговорчики! Построиться!
Андрюша обратился к ребятам:
– Братцы! Сейчас ведь английский, да?
– Ну!
– А ведь его не будет!
– Почему? – не сообразила Галка Мартынцева, шмыгая припухшим носом.
– Ну, Виолетта Львовна же сказала! Забыли?
– Конечно, сказала! Не будет английского! – завопил Гродненский, исполняя при этом телодвижения из малоизвестной африканской пляски.
Массы твердили об отмене урока так убежденно, что учительница выплюнула свисток, висевший у нее на шнурке… и позволила выбить из своих рук мяч.
– Эй, а вы не врете?
Но над ними уже не имеет власти ничего, кроме игры.
