Текст книги "Это было в Праге. Том 1. Предательство. Борьба"

Автор книги: Георгий Брянцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Лес был до краев залит полуденной теплотой. Разморенный, опьяненный густыми, томительно-сладостными лесными запахами, уже дремал Боровик, а Мрачек и Глушанин продолжали беседу. Слива оторвался от своих мыслей, прислушался. Он лежал навзничь, с закрытыми глазами; его тоже можно было принять за спящего. До его сознания дошли слова Мрачека:

– Я долго колебался, дорогой Максим. Мне легко говорить о том, каким я был в то время, и это потому, что сейчас я уже ясно вижу свою дорогу. Я другой. Как много спорил со мной Антонин, а я все твердил свое. Я смеялся над ним и над призывами коммунистов поднять народ на борьбу. Я не верил в то, что твоя страна сумеет один на один выстоять в схватке с фашистской Германией. Я растерялся, ожесточился, ну, а теперь… – в глазах его блеснул горячий огонек, – теперь я постараюсь показать, на что я способен.

«Дорогой Иржи! Каким вы стали! Если бы вы только знали, как я рад за вас, – думал Слива. – Да, дорогой, мы еще покажем врагам, на что мы способны! Они еще нас узнают!»

3

На шестые сутки беглецы подошли к барскому хуторку, состоящему из десяти нарядных разностильных домиков. Стояло раннее утро. Солнце еще не обогрело остывшую землю. Хутор раскинулся на живописном месте, на склоне горы, густо поросшей хвойным лесом. Внизу, куда выходили зады дворов, бойко журчал небольшой ручеек.

В хуторе еще спали. Но ясно доносилась откуда-то одинокая песня. Она-то и привлекла друзей к селению.

Они залегли в кустах.

Слова песни на расстоянии разобрать было трудно, но ее тихая напевность и голос певуньи очаровали их. Ни один из беглецов давно не слышал такого пения: оно хватало за сердце, волновало кровь. Песня то затихала, опускаясь до низких, ласкающих слух звуков, то вдруг поднималась ввысь, крепла, наливалась силой и гневом.

– Поет чешка! – твердо сказал Мрачек.

– Верно, Иржи! – подтвердил Слива.

Мрачек молча поднялся и пошел вниз, к ручью.

Спустя несколько минут голос, поднявшийся до высоких нот, вдруг оборвался. Мир как будто опустел с последним звуком, – так хотелось друзьям слушать песню еще, еще… до бесконечности.

«И зачем Иржи пошел туда? – подумал Глушанин. – Пошел и спугнул песню».

Назад Мрачек вернулся вместе с девушкой лет семнадцати. Она была в простом деревенском платье. Обычное спокойствие оставило Мрачека. Он был как-то взвинчен и крепко сжимал челюсти; видно было, как на его худом лице движутся мышцы. В глазах девушки светились радость, и испуг, и любопытство, и недоверие.

– Вот наша новая знакомая, Влада, – сказал Мрачек, опускаясь на землю. – Это она нас заворожила своей песней.

Влада поставила на землю большой запотевший кувшин с холодным топленым молоком, положила на колени Мрачека буханку темного крестьянского хлеба и после этого каждому подала руку. Глаза ее загорелись, когда она узнала, что среди беглецов двое – русские. Слухи о том, что русские подошли к границам ее родины Чехословакии, проникли и сюда, на этот хутор, стоящий в восемнадцати километрах от железной дороги.

Пока беглецы насыщались чудесным молоком, заедая его хлебом без всяких примесей, Влада поведала свою печальную историю.

Случилось это в конце сорок второго года. Вместе с матерью они попали в трудовые лагери, а оттуда их забрал немецкий кулак Кригер и привез на свой хутор. Они доят кулацких коров, кормят свиней, чистят конюшни и свинарники, поливают огороды, стригут овец. Работы много. Слишком много. За детьми Кригера ухаживает француженка. Тоже из лагерей. А кухаркой работает русская из города Мценска. Отец? Отец Влады – она сомкнула на минуту свои почти прозрачные веки – неизвестно где: может быть в лагерях, может быть убит. Его еще в тридцать девятом году схватили гестаповцы. За что? За то, что у них на квартире висели портреты: Ленина, Климента Готвальда. Если бы отца не арестовали, он вступил бы в коммунистическую партию. Он так и говорил. Бежать сейчас Влада не может, не хочет: она не имеет права бросить старую мать, у которой она единственная опора. Но Влада твердо верит, что скоро придут русские советские люди и освободят их из неволи.

– Обязательно придут, дочка, – ласково подтвердил Мрачек.

Влада рассказала доверчиво, что мечтала стать певицей; она пела в деревенском хоре, и знающие люди говорили, что у нее хороший голос.

– И будешь певицей, – обнадежил Глушанин. – Твоя жизнь вся впереди. За нее будем биться мы и миллионы таких же, как мы, простых людей. Запомни, Влада, что это сказал тебе капитан Советской армии Максим Глушанин.

– Максим Глушанин, – с чешским акцентом повторила Влада.

– А ты не боишься, что хозяин проснется и хватится тебя? – спросил Мрачек.

Нет, она не боится. Старого Кригера нет дома. Он уже второй день в Теплиц-Шенау.

– Далеко отсюда до этого города? – поинтересовался Слива.

– Восемнадцать километров.

Стали прощаться. Влада поочередно подходила к каждому и, крепко обняв, целовала в губы.

Даже суховатый Глушанин расчувствовался. Плотно сжав губы, он вдруг поднял хрупкую, тоненькую Владу своими сильными руками на воздух и, держа ее на весу, расцеловал по-русски, троекратно.

– За всех, – сказал он.

4

К Теплиц-Щенау подошли ночью.

Город был знаком Мрачеку. Когда-то, в молодые годы, он был здесь на экскурсии. Мрачек рассказывал о достопримечательностях города, но друзья не слушали его. Перед ними стояла конкретная цель – запастись продуктами. Все дело в том, как их раздобыть.

В город вошли через темный переулок; потянулись слепые, замаскированные от налетов особнячки, по-немецки строгие, обнесенные оградами.

И странным показалось, что из окна крайнего дома проливался на улицу откровенный яркий свет.

Друзья, сохраняя между собой короткие интервалы, шли по тротуару, готовые при малейшей опасности юркнуть в первую попавшуюся калитку.

Когда до особняка со светящимся окном осталось метров двести, беглецы наткнулись на человека, сидящего у края тротуара. Держась за левую ногу и покачиваясь из стороны в сторону, он тихо стонал. Второй стоял рядом с ним, наклонившись и опершись руками о колени. На тротуаре валялся, преграждая дорогу, большой открытый ящик, заполненный бутылками.

– Что случилось, любезные? – обратился к ним Мрачек по-немецки.

Тот солдат, который наклонился над лежащим, выпрямился. Его, вероятно, насторожила необычная одежда Мрачека и его спутников.

– А вы кто такие? – спросил он подозрительно.

– Я оберштурмбаннфюрер Цвейфель, а это мои люди… Идем на охоту. Что у вас здесь происходит?

Солдат вытянулся, вздернул подбородок, опустил руки.

– Несчастье, господин оберштурмбаннфюрер… Несчастье. Ногу вывихнул Мориц. Идти не может. А господин полковник приказал доставить шампанское… Мы весь город обшарили, пока нашли его.

– Как фамилия полковника? – почти строго спросил Мрачек.

– Господин Витгоф… Я его шофер.

– А-а-а, – довольным голосом протянул Мрачек, будто Витгоф был его родственник, и наугад добавил: – Выпить он не промах.

– Ой, не промах, господин оберштурмбаннфюрер. Завтра опять выезжать на фронт… А тут железный крест пожаловали, – разболтался солдат.

– Кто там у него? – спросил Мрачек.

– Двое господ и три дамы… Я даже представить себе не могу, как они вольют в себя это шампанское. А ведь мы убили добрых два часа на его поиски. Они уже и так нагрузились сверх всякой меры. Смотрите, что вытворяют, – солдат повел рукой в сторону освещенного особняка. – Настежь распахнули окно… Скандал! Хорошо, что янки еще до сих пор не пожаловали с визитом…

– Да… Сразу можно сообразить, что без Витгофа тут дело не обходится, – поддержал его Мрачек.

Солдат неодобрительно помотал головой. Нетрудно было заметить, что он тоже под градусом.

Ни Глушанин, ни Боровик, ни Слива не могли взять в толк, что затевает их вожак Мрачек. Все трое стояли безмолвно в ожидании дальнейшего развития событий. А Мрачек наскоро соображал, как привести в исполнение мгновенно родившийся в его голове план. Смущало его то, что Боровик не понимал по-немецки. И все-таки он сразу нашел выход из положения.

– Лейтенант, – обратился он к Сливе, – помогите донести ящик с вином. А вы, – сказал он Глушанину и ткнул пальцем в сторону Боровика, – вдвоем поможете дойти потерпевшему.

Только сейчас, когда необычная процессия двинулась вперед, друзья Мрачека поняли, что он затеял. В особняке – трое мужчин, плюс эти два солдата (женщины не в счет). Все навеселе, иначе бы не рискнули распахнуть окно. А их четверо, у них двустволка, мелкокалиберка.

В нескольких шагах от дома Мрачек, шедший, как всегда, впереди, бросил коротенькую фразу по-чешски:

– Попробуем накрыть. Смелее!..

– Что вы сказали? – спросил шофер, тащивший вместе со Сливой тяжелый ящик.

– Шумит, уж больно шумит твой хозяин, – ответил Мрачек.

– И не говорите.

Действительно, пьяные выкрики вырывались из окна на улицу. Женский голос неуверенно напевал старинное немецкое танго «Ин дер Нахт».

Во дворе у входа в особняк стоял лимузин «Мерседес», обезображенный камуфляжем.

Мрачек пропустил в калитку Сливу. Вслед за ним хотел пройти шофер, но Мрачек схватил его сзади за горло и посалил под ноги. Шофер выпустил из рук край ящика и едва не придавил им ногу Сливы.

Подоспели Глушанин и Боровик. Фашистского солдата с ними не было.

– Куда дели? – спросил Мрачек.

– Все в порядке, Иржи, – шепнул Глушанин. – Одежонку прихватили. Пригодится.

Они сняли с шофера обмундирование и оттащили тело в сад за домом. Начали совещаться. А в доме продолжался кутеж.

– Действуем все вместе, – инструктировал Мрачек. – Ни одного выстрела…

Когда через переднюю и коридор прошли в кухню, из комнаты выбежала горничная с подносом в руках, застав ленным грязной посудой. Глаза ее округлились от ужаса. Если бы Боровик во время не подхватил поднос, она выпустила бы его на пол и наделала бы шуму. Кухонным полотенцем связали ей руки, салфеткой перевязали рот. По указанию Мрачека Слива вывел перепуганную служанку из дома в сад и там, в глубине, привязал ее к дереву.

В столовой заиграл патефон. Кто-то с ожесточением начал выбивать о паркет чечетку. Доносились подбадривающие пьяные выкрики. Затем патефон умолк.

В дверях появились Мрачек, Боровик и Глушанин.

За большим круглым столом, заставленным блюдами и бутылками, развалился на кресле полковник. Ворот его мундира был расстегнут. На коленях он держал яркорыжую немолодую женщину. Против него, повалившись головой на руки, полулежал-полусидел капитан – видно, пьяный до беспамятства. На полу у широкой тахты стоял на коленях пожилой седой мужчина в штатском костюме, а две женщины с диким хохотом колотили его по голове бархатной подушкой.

Посреди стола на высокой вазе красовался жареный поросенок, а на нем торчала военная фуражка с высокой тульей. С поросенка капельками стекал густой черноватый жир.

– Руки вверх, негодяи! Быстро! – громыхнул Глушанин.

Мрачек и Боровик подняли ружья к плечу.

То ли русская речь оказала магическое действие, то ли оглушил мощный голос Глушанина, то ли потрясла наружность вошедших, – во всяком случае никто не подумал оказать сопротивление. Да если бы кто-нибудь и захотел сопротивляться, то не успел бы. Глушанин вполне оправдал свою фамилию, как впоследствии любил смеяться Мрачек. Ударами кулака, точно пневматическим молотом, он сразил троих мужчин. Слива в это время опускал на окне сгавень-жалюзн.

Пирующих связали, уложили рядком на полу, с полковника и капитана сняли обмундирование. В кабинете нашли автомат. У всех троих мужчин оказались пистолеты. Пока Мрачек и Глушанин шарили по ящикам стола и набивали объемистую полевую сумку документами и письмами, Боровик старательно укладывал в два чемодана обильную закуску, а Слива возился у «Мерседеса».

Работали быстро, уверенно, с нервным подъемом, но без горячки, без лишних движений. Сказывался лагерный опыт в расправе с предателями и провокаторами.

– Бензина много? – спросил Глушанин Сливу, когда закончили укладку и переоделись.

– Полный бак и две канистры в багажнике, друже капитан! – бодро ответил Слива, усаживаясь за руль.

Глушанин был теперь капитан в полном смысле этого слова, но только немецкий. Бриджи и особенно мундир плотно облегали его крепкое тело. Мрачек имел вид заправского немецкого полковника.

Все обросли щетиной недельной давности, но Боровик порадовал: он успел запастись бритвенным прибором.

Из темного дома через щели в закрытых ставнях уже выбивался дымок. «Мерседес» заурчал, сделал рывок, выровнял ход, выкатился со двора на шоссе и свернул влево. Примерно с полчаса не могли вымолвить ни слова. Антонин Слива вел машину с каким-то щегольским изяществом – так водят первоклассные спортсмены-любители или шоферы, соскучившиеся по своей профессии.

Когда стрелка спидометра подошла к цифре девяносто, сидящий по правую руку от Сливы «полковник» Мрачек сказал:

– Сбавь газ. Торопиться нам некуда.

Заговорили вдруг все сразу: и ведущий машину Слива, и сдержанный Мрачек, и молчаливый Боровик, и нетерпеливый Глушанин. Заговорили каждый о своем, не слушая и перебивая друг друга, будто у них вовсе не оставалось времени и они торопились поскорее выложить то, что у них накопилось на душе.

«Мерседес» светом своих фар слепил встречные машины, выхватывал из темноты то край крестьянской телеги, то вагон поезда, то светящиеся дорожные знаки. Издали набегали и мгновенно улетучивались, точно растворялись во мраке, одиночные домики, улицы деревенек, поселки, леса. Перед машиной плясали и бились о лобовое стекло расцвеченные фарами и похожие на огоньки жучки и ночные бабочки. Машина мчалась плавно, издавая протектором покрышек приятный, ласкающий слух шелест…

Глава четвертая

1

Минуло пять лет. Пять долгих страшных лет. Борьба, вспыхнувшая с того дня, когда враг вступил на чешскую землю, не прекращалась ни на минуту: чехи, не страшась ни мук, ни смерти, шли в бой за свободу.

В тяжелый сорок первый год подпольная газета «Руде право» писала: «Нацизм хочет уничтожить все чешское. Все чешское должно подняться, чтобы уничтожить нацизм».

Гитлеровцы неистовствовали. В стране свирепствовал открытый террор.

Товарищ Готвальд в те дни через московское радио оповестил мир: «Если террор переходит все границы, то он оказывает обратное действие. Он не устрашает, а вызывает новый гнев, новый отпор, новое сопротивление».

Так и было.

«Кровь за кровь! Смерть за смерть!» – говорил народ.

Гестапо жаловалось в своих циркулярах: «Дерзость подрывных элементов дошла до того, что нелегальные листовки раздаются прямо на улице».

Да что листовки! Коммунисты-подпольщики почти регулярно выпускали свою нелегальную газету «Руде право». Они дважды издали Краткий курс истории ВКП(б). Систематически печатались и распространялись сводки Совинформбюро.

И это в дни самого безудержного фашистского террора, когда был разгромлен и погиб состав первого подпольного Центрального комитета компартии, потом – второй Центральный комитет, когда третий подпольный ЦК вынужден был покинуть Прагу и перебраться в город Бероун, когда правительство протектората во главе с Гахой соперничало с фашистами в жестокостях при подавлении сопротивления своих соотечественников.

2

Все эти пять тяжелых лет Ярослав Лукаш боролся, как коммунист и чех. Что только не перенес он! Кем только не был! Где только не приходилось ему укрываться, спасая жизнь, чтобы снова и снова вступить в борьбу. Он был и слесарем-водопроводчиком, и кровельщиком, и мотористом, он водил трактор и работал на лебедке, жил у Морганека, скрывался на пристани под баржами, прятался в холодных печах кирпичного завода, замерзал в смотровых канализационных ямах.

Смерть всюду стерегла его, за каждым углом, каждую минуту.

Поистине стоическая нужна выдержка, чтобы непрерывно в течение пяти лет сносить тяжелые удары врага. Он никогда не впадал в отчаяние, ни разу не дрогнул, ни разу не усомнился ни в победе, ни в самом себе.

Почти полмесяца он вынужден был скрываться в топке заброшенного паровоза. Это случилось зимой сорок второго года. Сухари и кое-какую другую еду ему с риском для жизни приносил раз в неделю Карел Гавличек. Не было воды, и Ярослав ел снег.

Да! Так было. И тогда, смертельно измученный, он искал временного отдыха, тишины. Но, отлежавшись в каком-нибудь надежном углу короткое время, Лукаш начинал томиться, пустота заполняла душу, сердце ныло, и было такое чувство, будто он потерял самое близкое ему и дорогое. Жгучее желание борьбы брало верх над физическим истощением. Именно в такие минуты он понимал с особенной ясностью, что только борьба дает ему силы жить, что чем тяжелей испытания, тем богаче и глубже его любовь к родине.

Перед Лукашем всегда стояли примеры беззаветного служения народу. Героические вожаки партии, бесстрашные бойцы за дело народа Юлиус Фучик, схваченный в апреле сорок второго года; Ян Зика, арестованный в ночь после расправы над кровавым гитлеровским псом Гейдрихом; Вацлав Маржик, предпочитавший смерть гестаповским застенкам; схваченные фашистами Иозеф Лиетавец, Штефан Дубчек, Ладислав Шевчик.

Первым инструктором Пражского комитета был Червень. Червеня уже нет. Он погиб в сорок первом году. Его схватили на улице Праги. За ним специально охотились. Червень пытался прорвать цепь облавы, и ему пулеметной очередью перебили обе ноги. Он не умер на площади. Он умер двенадцать дней спустя в больнице. Все двенадцать дней его допрашивали, но он ничего не сказал.

Червеня сменил Птаха. Птаха погиб почти так же, как Червень: он ночевал в доме одного подпольщика и, выйдя от него, попал в лапы гестаповцев. Это был тот же подпольщик, который укрывал Червеня. Птаха попал в руки врагов в сотне метров от его квартиры.

Иозефа Файманова в те дни занималась по поручению Центрального комитета восстановлением пражского коммунистического подполья после разгрома его фашистами. Она сказала Ярославу: «Среди нас завелись провокаторы. Провалы Червеня и Птахи очень подозрительны. Займитесь подпольщиком, в доме которого они укрывались».

Лукаш занялся. Он знал в лицо этого подпольщика, но тот как в воду канул.

Файманова! Бесстрашная дочь чешского народа! Отважная коммунистка! Неутомимый борец!

Ярослав хорошо запомнил свою первую встречу с Файмановой. Произошло это в начале июля прошлого года. Ему, как члену партии, имевшему сеть боевиков, поручили охрану пленума подпольного Центрального комитета. Пленум проводился недалеко от Жебрака, под городом Бероуном. Там он впервые и встретил Иозефу Файманову, впоследствии руководившую его боевой работой. Там же он увидел посланца товарища Готвальда, мужественного Рудольфа Ветишку. Товарищ Ветишка в марте сорок третьего года был сброшен с парашютом и попал в расположение отряда польских партизан. Оттуда он пробрался в Чехословакию, связался с подпольем и был введен в состав Центрального комитета.

Работой пленума руководил Франтишек Молак. Это было девятого июля. А восемнадцатого августа в Бероуне, в доме Карела Выдры, гестаповец Зендер убил Молака, не успевшего даже оказать сопротивление. Его предал провокатор.

У руководства партии и подполья встал Рудольф Ветишка. Он кооптировал в состав Центрального комитета Франтишека Маржика и Иозефу Файманову.

Но гестапо, стремясь удушить сопротивление чешских патриотов, бросило все свои силы на розыски членов третьего подпольного Центрального комитета.

В конце сорок третьего года в городе Вршовицы гестаповцы схватили Франтишека Маржика. Он сбил с ног задержавшего его гестаповца и бросился бежать, но, получив тяжелый удар в голову прикладом, потерял сознание. Оказавшись в руках врага, Маржик покончил с собой.

Вскоре арестовали и Файманову, образ которой оставил такой глубокий след в душе Ярослава. Ничего от нее не добились гитлеровцы. Ян Блажек узнал и рассказал Ярославу, как зверски пытали Файманову. Окончательно обессиленная, она повесилась в тюрьме Панкрац.

«Наш удел победить или умереть! – сказал как-то Ярославу коммунист Коштялек. – Мы победим, но не умрем».

Коштялек стойко боролся, но не дожил до победы. Двенадцатого января 1944 года после долгих розысков гестапо напало на его след. С несколькими товарищами он скрывался в лесном тайнике. До пятисот гестаповцев окружило тайник.

Они предложили Коштялеку сдаться, в противном случае угрожали истребить население всего уезда. Коштялек вышел из убежища, крикнул: «Да здравствует свободная Чехословакия!» – и покончил с собой. Погибли и его боевые друзья.

А вслед за этим новый удар обрушился на партию: в феврале был арестован предпоследний член Центрального комитета Иозеф Пиларж. Вероятно, и Пиларжа уже нет в живых. Шепотом люди говорили о том, что творится в страшных застенках гестапо. Теперь в руководстве остался один Рудольф Ветишка.

В последний раз Лукаш встретился с Ветишкой в декабре прошлого года. Ветишка требовал от Ярослава усилить удары по карательным органам оккупантов, перехвата их агентуры, решительного уничтожения провокаторов и предателей. «Вы слышали что-нибудь о ЧК?» – спросил он Ярослава. Да, о ЧК Ярослав много слышал. Он знал, что руководил ЧК Феликс Дзержинский. «Так вот, – сказал Ветишка, – считайте себя чекистом и боритесь с врагами так же пламенно и непреклонно, как боролись они. Служите партии и родине так, как служили они. Любите народ и защищайте его лучших людей так, как любили и защищали они».

Больше Лукаш не видел Рудольфа Ветишку. Ярослав оказался в одиночестве. Связи оборвались…

3

Ярослав Лукаш сидел перед котлом на перевернутом вверх дном ящике и время от времени тонким железным прутом переворачивал картофелины в поддувальной золе.

Трудно было теперь узнать его – так сильно изменился Лукаш. Густые волосы на голове побелели, усы обвисли, поредели, потеряли свой прежний каштановый цвет, резко проступали скулы. Только глаза, видевшие столько горя, истомленные и усталые, не утеряли своего блеска. Нет, этого человека не могли сломить ни голод, ни преследования, ни слежка, ни горькие потери.

Ярослав глотал картошку и запивал холодной водой из железной кружки. Он был равнодушен к еде. Мысли его были далеко. Еще и еще раз он перебирал в памяти все пережитое. Только одиннадцать дней прошло с тех пор, как он попал сюда, в эту подвальную темную котельную, и смог дать отдых своему измученному телу. Даже не верилось, что в такое бурное время нашелся укромный уголок, о котором ничего не знают гестаповцы.

Жар от котла расслабил Лукаша. Тянуло ко сну, но о сне и думать было нельзя.

Ярослав повернул контрольный кран; сырой пар вперемешку с водой ударил в стену. Значит, надо еще нагревать. Лукаш открыл топку, разворошил длинной кочергой раскалившиеся уголья, подбросил еще несколько лопат и захлопнул дверку. Ну, кажется, все.

Ярослав по ступенькам поднялся из котельной наверх. Пересек усыпанную гравием площадку, на которой днем обитатели пансиона играли в крокет, вышел к лестнице и спустился по ее отлогим маршам к озеру. Вода слегка колыхалась под легким предутренним ветерком.

Ярослав сел на скамью и, отдавшись обаянию теплой апрельской ночи, стал вслушиваться в тишину. Где-то высоко в темном, беззвездном небе курлыкали журавли. Сначала их голоса звучали явственно, а затем все тише и тише и наконец вовсе замолкли. Слева, в лесочке, беспокойно покрикивали грачи, почуявшие приближение утра. На одном из двух небольших островков, расположенных посреди озера, постукивал движок.

Отсюда, с берега, открывался прекрасный вид на пансион, построенный на возвышенности и окруженный молодым хвойным лесом. Широкая каменная лестница спускалась от главного входа в пансион до самой кромки озера. Когда-то пансион был излюбленным местом отдыха состоятельных пражан. Они съезжались сюда из Праги на субботу и воскресенье ловить рыбу, кататься на лодках, купаться, загорать. Многие семьи снимали комнаты на неделю, на месяц, а то и на весь сезон. А теперь здесь обосновались в качестве постоянных жильцов семьи немцев, бежавших из Германии от участившихся воздушных налетов. Из чехов в пансионе остались только владелец и обслуживающий персонал: слесарь-котельщик, уборщицы, прачки и официанты. Поваров в кухне немцы поставили своих.

Ярослава на должность котельщика пристроил в пансион Ян Блажек; ему пришлось пустить в ход свои связи, использовать свое положение работника бюро по охране правительства протектората.

Много сделал для Лукаша за эти годы Блажек. Еще в тридцать девятом году он изъял фамилию Лукаша, как коммуниста, из всех видов учета в полиции, уничтожил листки прописки на имя Ярослава и Божены. Фамилия Лукаша перестала существовать. Ярослава преследовали не как машиниста Лукаша, а как человека, который встречается с подпольщиками, с руководящими работниками партии, – такой человек, естественно, не мог не попасть в поле зрения гестапо.

Направляя Ярослава в пансион со своим рекомендательным письмом, Блажек снабдил его новыми документами на имя Людвига Благи, убитого неизвестно кем в мюнхенские дни на станции Чоп.

Отдавшись целиком борьбе, Лукаш только в ней черпал свои жизненные силы. О личных удобствах он меньше всего думал. Единственно, что угнетало его, – положение Божены. Появляясь в Праге очень редко, он не видел ее уже несколько месяцев, а приезжать специально для встреч с дочерью не мог.

«Надо терпеть. Настанет день, когда и я смогу открыто пройти по родному городу, – успокаивал себя Лукаш. – Настанет. И он недалек, ветер победы все сильнее дует с востока». Уж кто-кто, а Лукаш дает себе полный отчет в том, что судьбу войны решит восточный фронт, Советская армия. Он помнит, какой гнев охватил чешский народ, когда Германия вероломно напала на Советский Союз, какой огромный боевой подъем был в народе. Тогда на заводах усилился саботаж, начали возникать первые партизанские группы, увеличился приток людей в коммунистическую партию. В ее ряды вливались чехи, поставившие целью своей жизни борьбу с фашистскими захватчиками. В коммунистическую партию вступили десятки, сотни чехов, и Морганек в их числе.

А сейчас, в апреле сорок четвертого года, уже не найти в Чехии и Моравии ни одного города, где бы под руководством коммунистов не действовали патриоты, а в лесах не укрывались бы грозные народные мстители – партизаны.

«Разве это не предвестие победы? Это уже победа! Пусть не окончательная, но уже победа, – рассуждал Ярослав. – И она завершается. Время приносит не только горе, страдания и поражения, оно на нашей стороне, оно приближает нашу победу».

В прошлом году пражане узнали, что на территории СССР сформированы воинские части из чехов и словаков и что в марте сорок третьего года они выступили на фронт. А в мае прошлого года радиостанции Москвы и Лондона передали совместное обращение трех партий Чехословакии: коммунистической, социал-демократической и национально-социалистической. В нем говорилось о единстве задач и целей борьбы против фашистов.

Обращение было оглашено по инициативе коммунистов. Национальные социалисты и социал-демократы вынуждены были самим ходом событий присоединиться к нему и поставить под ним свои подписи.

В этом году в Москве подписан договор между Чехословакией и СССР о дружбе, взаимопомощи и послевоенном сотрудничестве. Бенеш в Москве ведет переговоры с чехословацкими коммунистами, которых возглавляет Готвальд. Эти обнадеживающие вести Ярослав услышал от Рудольфа Ветишки во время последней встречи с ним. Они вместе слушали передачу подпольной радиостанции на квартире Карела Гавличека.

Ветишка говорил, что чехословацкое эмигрантское правительство в Лондоне готовится к тому, чтобы после изгнания фашистов ввести в стране режим военной диктатуры. Но это им не удастся. Готвальд и коммунисты этого не допустят. Народ должен стать полновластным хозяином в стране, наметить строительство новой жизни. История показала, что правящий класс Чехословакии потерпел крах, обанкротился, буржуазия предала нацию, а трудящиеся – рабочие, крестьяне, интеллигенция – выстояли и ведут борьбу с захватчиками.

В январе, феврале и марте этого года новости с фронта до Лукаша не доходили. Он скрывался в отдаленных деревнях, нигде не задерживаясь больше пяти-шести дней. Когда он вернулся в Прагу, Ян Блажек встретил его новыми вестями.

Советская армия перешла румынскую границу и подошла к границе Чехословакии. Было чему радоваться…

На востоке бледной полоской прорезался рассвет. Посвежело. Было видно, как на озере сквозь туман блеснули светлые полоски воды.

Ярослав поднялся со скамьи и медленно побрел назад, в котельную.

Когда он взошел на верхнюю терраску, его остановил человеческий крик, донесшийся издалека. Он повернулся к озеру. Несколько мгновений стояла тишина. Потом крик опять повторился. По звуку Лукаш определил, что человек кричит на озере. Напряженно, сквозь редеющий туман Ярослав всматривался в островки, заросшие кустарником и деревьями, но ничего не увидел.

Так прошло несколько минут. Крик больше не повторялся.

Небольшие островки давно привлекали внимание Лукаша. На каждом из них виднелся жилой домик стандартного типа. Но ни разу Ярослав не замечал там людей. Только ночью на островах вспыхивали огоньки и раздавался стук движка. На рассвете все стихало. И вот сегодня Лукаш впервые услышал отчаянный, почти звериный крик. Так кричит человек, борясь со смертью.

«Что бы это значило?» – подумал Лукаш.

Рассвело. Ожила и затрепетала листва на деревьях вокруг пансиона. Движок на островках внезапно умолк, словно захлебнулся.