Текст книги "Часы для мистера Келли. Двое среди людей"
Автор книги: Георгий Вайнер
Соавторы: Аркадий Вайнер
Жанр:
Прочие детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Сегодня должна прийти беда. Какая? Откуда? Неизвестно. Но беда придет обязательно. Это Лиза знала точно. Она проснулась с ощущением беды. Даже не так. Это чувство пришло еще раньше. Она запомнила время – половина четвертого ночи. Лиза проснулась от духоты, и еще в дремоте привычно протянула руку к Генкиному лицу. Но рука повисла в воздухе, потом упала на пустую прохладную подушку. Лиза села рывком на постели – Генки рядом не было. В квартире тихо. Она встала и, не зажигая света, пошла на кухню. В рассветном голубом сумраке она увидела Генку. Он сидел на полу, прислонившись спиной к холодильнику, по-турецки скрестив под собой ноги. Голова свесилась на грудь Сначала ей показалось, что Генке плохо. И почти в то же мгновение увидела, что у него в руке тускло поблескивает черной сталью пистолет. Ей стало жутко. Она подошла к нему на цыпочках, надеясь, что это ей в темноте показалось. Нет, ей не показалось, это был самый настоящий пистолет. Такой был когда-то у отца, и она неожиданно вспомнила, что он называется «вальтер».
«Боже мой, что же это? – в ужасе подумала она. – Неужели он из-за служебных неприятностей хотел покончить с собой? И откуда у него пистолет?»
Она присела рядом с ним, и ею овладела такая же растерянность, как пятнадцать лет назад, когда она в один день потеряла родителей. Что же делать? Разбудить его и спросить? Но о таких вещах не спрашивают…
Крот спал тяжело, ему снились какие-то кошмары. Он стонал и скрипел зубами во сне. И Лиза с горечью подумала, что дворника Степана Захаровича она знает лучше, чем самого дорогого ей человека. Чем он живет, чем занимается, где бывает – ничего ей не известно. Иногда ей казалось, что он вовсе не внешней торговлей занимается. Однажды бессонной ночью она вдруг подумала, что Генка контрразведчик. И так считала довольно долго, никогда не задавая вопросов. А потом эта мысль ушла как-то сама собой. У нее не было знакомых контрразведчиков, но она почему-то думала, что они совсем другие. Это должны быть твердые, убежденные люди. А Генка – нет, у него нет никаких убеждений. И твердости мужской тоже нет. Это она точно знала, хотя он и вел себя очень уверенно, даже нагло иногда. Лиза представляла себе, что он и на работе ведет себя так же и все считают его человеком очень твердым и решительным. Но она женщина, и она знает лучше всех. Не дай бог ему попасть в серьезные жизненные передряги: он их не вынесет. Слишком много сил уходит на показуху, ничего на фундамент не остается. В таких передрягах Генка может что угодно плохое сделать. И она должна уберечь его от этого, потому что она его любит и она его гораздо сильнее. Она это поняла давно. Вот, видно, и сбывается то, что она обдумывала долгими бессонными ночами. Пришли передряги.
Она погладила его рукой по голове.
– Геночка, тебе плохо?
– А? Что? – встрепенулся Крот, глаза его смотрели бессмысленно. Он медленно приходил в себя.
– Тебе плохо, Гена?
Он повернулся к ней боком, стараясь незаметно засунуть «вальтер» в карман.
– Что с тобой, Геночка?
– Плохо мне, Лизок, плохо. Со здоровьем плохо – бессонница мучает, всю ночь по квартире болтался.
– И все?
– Все. А тебе этого мало?
– По уши хватает. Поедем, Гена, на юг, в дом отдыха. Ты же извелся весь. Тебе надо отдохнуть, развлечься немного, и пройдут все твои неприятности.
Крот обнял ее за голову.
– Эх, Лизок, Лизок! Погоди немного. Еще недельку – и поедем. И все отлично будет…
– Гена, а что за открытку ты получил для Виктора Михалыча?
Крот задумался на мгновение.
– Понимаешь, это дело весьма тонкое, и я бы не хотел его обсуждать. Меня и тебя это не касается.
– А зачем у тебя дома пистолет?
Крот посмотрел ей в лицо, и она увидела, как в его черных глазах заблестели светлые огоньки злобы.
– Раз есть – значит надо. Так надо.
– Это не ответ.
– Ответ. Я тебе говорю, что ответ. – Потом отвел глаза и сказал: – Ты же не маленькая, должна понимать, что есть вещи, о которых никому не говорят. Никому.
– Жаль. Тогда идем спать, здесь для этого не самое удобное место…
Она не поверила ни одному его слову и пролежала до света без сна. Потом коротко, тревожно задремала и, когда проснулась, почувствовала: сегодня придет беда…
Лиза работала в этот нескончаемый жаркий день, как всегда, аккуратно, вежливо, но без блеска, который делает хороших мастеров художниками. Она накручивала пряди волос, ловко надевала бигуди, промывала эти пряди в едком красителе, сухо щелкали в руках ножницы, вырастали холмы и бастионы сложных дамских причесок, она расписывалась в карточке и, кажется, беспрерывно говорила: «Следующая… следующая…» – и ожидала, задыхаясь от жары и непонятного страха, когда следующей войдет беда.
И когда заведующая вышла в зал и сказала: «Лиза, загляни ко мне на минуточку…», она поняла – вот она, пришла.
В маленьком кабинетике она увидела высокого парня. Заведующая сказала:
– Вот это наша Лизочка Куликова, – извинилась и вышла, плотно затворив за собой дверь.
– Присаживайтесь, Елизавета Алексеевна, – подвинул ей парень стул.
– Спасибо, я постою. Рассиживаться некогда – у меня народ!
– Видите ли, у нас разговор важный будет, так что лучше присесть – в ногах, как говорится, правды нет. А нам с вами одна правда нужна сейчас. И мне и вам.
– А кто ж вы такой, чтобы я с вами только по правде говорила?
– Я с Петровки, тридцать восемь. Инспектор Тихонов. Не слыхали?
– Нет, – растерянно ответила Лиза и, еще не понимая, что к чему, подумала: «Вот оно!»
– Ну вот, будем знакомы, – и Тихонов улыбнулся так белозубо-широко, что Лиза невольно ответила слабой вымученной улыбкой.
– Елизавета Алексеевна, беседа у нас с вами будет большой, и я бы очень хотел, чтобы она получилась сердечной.
– А зачем это вам?
– Это не мне. Это нужно закону. И закон стоит за нас всех и за вас тоже. Мы с вами почти ровесники. Можно, я буду называть вас Лизой?
– Да, конечно…
– Мне надо, чтобы вы, Лиза, ответили на несколько вопросов. И давайте сразу договоримся: пусть у нашего разговора будет один пароль – правда! Идет?
– Идет, – кивнула Лиза.
– Вы знаете человека по фамилии Балашов?
– Нет.
– Лиза!
– Я, честное слово, не знаю никакого Балашова!
– Хорошо. Посмотрите тогда на эти фотографии, может быть, какое-то из этих лиц вам знакомо?
Лиза посмотрела три фотографии и сразу же протянула Тихонову фото, на котором был изображен Балашов.
– Это Виктор Михалыч!
– Кто он?
– Начальник моего Гены.
Тихонов уже булькнул горлом, но вовремя затолкал обратно чуть не вырвавшийся вопрос.
– Так, отлично. Это и есть Балашов.
– Но я этого действительно не знала!
– Я вам верю. Скажите, в каких вы с ним отношениях?
Лиза пожала плечами:
– Да я его видела всего раза два.
– Вы знакомы семьями, бываете друг у друга в гостях?
– Видите ли, товарищ Тихонов, я хорошо знаю его жену – она моя постоянная клиентка. А потом случайно обнаружилось, что он Генин начальник. Как-то раз он был у меня дома по делу.
– Давно это было?
– Весной еще. По-моему, в марте.
– Что он у вас, Лиза, делал дома?
– Он привел ко мне пожить на несколько дней их общего знакомого.
– Знакомый после этого бывал у вас?
– Да. Месяц назад. Пробыл один день.
– Как он выглядел, этот знакомый? Постарайтесь поточнее вспомнить его внешность.
– Пожилой, лет за шестьдесят, седой, с усиками щеткой, высокий, очень худой. Продолговатая голова, прическа с прямым пробором, глаза у него, по-моему, серые…
– Прямо готовый словесный портрет! – воскликнул весело Тихонов.
– Я же парикмахер, у меня взгляд профессиональный, – объяснила растерянно Лиза.
– Лиза, вы не запомнили, как его звали?
– Фамилию я вообще не знаю. А звали его Порфирий Викентьевич.
– Взгляните, пожалуйста, может, вы его опознаете на этих фотографиях?
Лиза безошибочно показала на фото Коржаева.
– Так. Дальше. Вам известно имя Макс Цинклер?
– Нет, никогда не слышала даже.
– Это точно?
– Мы же договорились!
– Верно. Прошу прощения. А когда вы видели последний раз Балашова?
– Вчера вечером.
– В связи с чем?
– Днем Геннадий получил какую-то открытку. Он плохо себя чувствует, поэтому попросил меня съездить к Виктору Михалычу на дачу и сказать, что письмо он получил. И попросил еще передать, чтобы он обязательно был завтра на каком-то совещании.
– Ясно. Значит, Балашов с самой весны у вас дома не был?
– Нет. Во всяком случае, я этого не знаю.
– То есть как не знаете? Разве он мог без вашего ведома…
– Но он мог приходить к Геннадию, когда я была на работе.
– Геннадий – это ваш муж? – как-то между прочим, безразлично спросил Тихонов.
– Да-а, – поколебавшись, ответила Лиза.
– А он что, прописан у вас?
– Нет. Мы с ним не зарегистрированы.
– А как его полное имя?
– Геннадий Александрович Тарасов. Он работает в Министерстве внешней торговли.
– Раз уж у меня в кармане целый альбом, потрудитесь еще, пожалуйста, Лиза, взгляните, нет ли в нем вашего мужа? – Тихонов протянул ей фотографию Крота. Он задыхался. Засунув палец за воротник рубашки, Стас хотел отстегнуть верхнюю пуговицу, но пуговица не вылезала из размокшей петли, и он просто оторвал ее. – Он?!
– Да, это Гена, – прошептала Лиза, держа в руках фотографию Крота.
Она поняла: произошло что-то ужасное, и Генка имеет к этому отношение. Но как спасти его – она не знала. Врать? А что врать, когда она не знает, может быть, от вранья всем будет хуже! И ее Генке, и ей, и этому белозубому оперативнику, и всем, всем на свете!
– Скажите, Лиза, ваш муж сейчас в Москве или, может быть, он в командировке?
– Послушайте, товарищ Тихонов, я понимаю, что произошло что-то очень неприятное. Но я вас уверяю, что Геннадий здесь ни при чем. Он сейчас в отпуске и из-за того, что плохо себя чувствует, вообще не выходит на улицу уже две недели…
– Лиза, мы условились говорить правду. Так знайте, что сегодня утром Балашов с преступными целями встретился у вас дома с неким гражданином. Поэтому мне нужно увидеться с вашим мужем, а в квартире сделать обыск.
– Вот и пришла, – упали у Лизы руки на колени.
– Что?
– Нет, это я так, про себя…
– Подождите меня здесь минуту, – Тихонов вышел в соседнюю комнату, оставив открытой дверь – чтобы видеть коридор. Набрал номер. – Борис Иванович? Я, Тихонов. Вышли на Крота, высылайте туда опергруппу. Пусть ждут меня около дома…
Девятнадцать часовСолнце перевалило через крышу и яростно бросилось в окно. И настенные часы, будто разбуженные его лучами, вдруг заскрипели и надтреснуто ударили: бам-м! Крот вздрогнул, посмотрел на темный циферблат. Ой, как долго ждать еще! Хромой должен прийти завтра в это же время. Надо ждать еще сутки. Двадцать четыре часа. Тысяча четыреста сорок минут. А секунд – не счесть! Какие вы тяжелые, вязкие, минуты, без конца.
«Будет там тюрьма или нет, а пока что мне Хромой одиночку организовал. Ох, како-ой змей! Заиграет он меня, как есть заиграет. Не дать долю просто так побоится: знает, что я пришью за это… Придумает что-нибудь. Но обманет обязательно! Да черт с ней, с долей! Дал бы только паспорт приличный и на дорогу, уехал бы отсюда на кулички куда-нибудь. От уголовки, от ОБХСС подальше, выбраться бы только из этой однокомнатной берлоги! А что толку? Милиция везде есть. Что же делать? Ох, тоска какая!»
Крот взял в серванте оставленную Балашовым бутылку «Двина». Налил в стакан, морщась, большими глотками выпил. Нашел зеленое морщинистое яблоко, укусил раз, но есть не хотелось, и он выплюнул прямо на паркет. Завалился на тахту, закрыл глаза, и все мягко заколыхалось перед ним.
Как задавила его эта хромая собака! Уж очень он умен, Хромой, нехорошо умен! Крот вспомнил свой первый разговор с ним. Сидел перед Хромым тогда тихонько, протирал платком стекла очков. Хромой остро глянул:
– Ты зачем очки носишь?
– Как зачем? – растерялся Крот. – По близорукости…
– Врешь, – спокойно сказал Балашов, небрежно пояснил: – Маскируешься плохо. У близоруких людей без очков вид глуповатый, а у тебя – ишь какая хищная рожа! Ты, наверное, жаден очень?
– Да нет…
– Снова врешь. Да ты не смущайся. Мне такие люди нужны. – Потом сказал, и Крот не понял, всерьез или шутя: – Простые стекла в оправе тоже улика. Ты бы еще синие очки надел, как Паниковский…
Давно было. Сколько воды утекло после того разговора. И вроде был уже момент, когда он мог прижать Хромого лопатками к полу. Да вот, гляди ж ты, – сам лежит, чуть жив, как милости, ждет подачки Хромого. Это свою-то долю! Кровно заработанную! А эта сволочь еще выкаблучивается: захочет – даст, не захочет – пошлет к черту. Дожил ты, Крот, до хорошей жизни…
Не было сил злиться, орать, бесноваться. Он боялся думать о том, что будет, и думал только о том, что было и чего уже не вернешь. Зачем он согласился тогда ехать в Одессу? Ну разве можно быть таким идиотом? Не поеду – и все! Ну, поймали бы, допустим, – отсидел свой пятерик и вышел.
Он молодой еще, здоровый. Женился бы на Лизке или на другой какой, прожил бы как-нибудь. Занялся бы прежним делом, коль работать не хочется. Не даром же он свою кличку носит. Крот вспомнил, как давным-давно он получил ее: чтобы не попасть на глаза милиции, как лицо без определенных занятий, заключил договор с конторой по заготовке пушнины. Все приятели завистливо хохотали, когда он показывал свой мандат, – где назывался «уполномоченным по отлову кротов». Не шутка же – факт! И дела свои потихонечку делал…
«А сейчас – все! Особо опасный преступник! Если наследил у старичка в Одессе, каждый милиционер на улице меня теперь в лицо знает. Ой, что же я наделал! Как меня этот гад связал! На улицу выйти нельзя. Что же мне теперь – сгнить тут, что ли?» – Крот в возбуждении вскочил с тахты, пробежал по комнате. Налил еще стакан коньяка, жадно выпил. Эта вспышка обессилила его, он снова лег на тахту.
«А почему Хромой меня так уговаривал никуда отсюда не выходить? А что, если он сюда уголовку наведет? Анонимкой. Мол, сидит беглый каторжник сейчас по такому адресу, пока все вы ушами хлопаете… Он же понимает, что я про него не заикнусь – иначе обязательно Одесса всплывет. А он пока что сдаст товар этому проклятущему Максу и нырнет куда-то на дно. Что же это я, совсем пропал? А вдруг все-таки наследил у старика и мне суд предложит принять девять граммов? Советский суд, он и жуликов не разрешает давить самовольно! Ах, хромая гадина, что же ты со мною сделал? Как заплел насмерть – вздохнуть нельзя! Словами своими закрутил. Липкие они у него, умные, много их – не вырвешься! Как это он любит говорить: „Главный твой порок, Крот, в отсутствии высоких принципов. Ты же ведь и девятую заповедь рассматриваешь только в свете сто сорок шестой статьи Уголовного кодекса“…
Никого, никого не осталось! Джага, гад, кусошник, если бы не я, сдох бы в лагере! Я же его откормил ворованными пайками. И этот помоешник сейчас мне поет: „Независимость имею…“ Ах, гнида несчастная! Дай мне бог только выкарабкаться отсюда – кровью плеваться будете, заплатите мне сполна за эту одиночку, на всю жизнь Крота запомните!
…Лизка одна на всем свете меня любит. Больше ни один человек. Да и она-то наверняка какую-нибудь мыслишку при себе имеет. Думает, наверное, что я большой внешторговский босс, собирается со мной за границу ехать. А кукиш не хочешь? В тюрьму, в Потьму, со мной не желаете, дорогая невеста? Ах, не желаете! Вы, оказывается, вовсе собирались со мной в Монреаль, на Всемирную выставку? Так нате, выкусите! Вы, наверное, полагаете, что у меня в МИДе задержка с заграничным паспортом? Извините! В заграничном паспорте графа „фамилия“ узкая – мои шесть фамилий туда не влезут. Вот так! Угодно? Нет? Катитесь тогда…»
Крот прямо из горлышка допил остатки коньяка.
«Нет, дорогой друг мой и компаньон, гражданин Хромой! Если вы уже отправили анонимочку, то милиция здесь найдет от мертвого осла уши. Вот так, уважаемый Виктор Михалыч!
Уходить надо. Скорее. А если уже дом оцепили? Если у дверей возьмут? И за Коржаева?.. Красный свет зажигается за два часа и гонг…»
Крот обессиленно упал на стул. Он был совершенно мокрый и чувствовал такое же головокружение, как утром в шкафу. Сейчас упадет в обморок…
– Нет, врете, не упаду! Мне не хочется смотреть на красный свет, не хочу слышать гонг. Я жить хочу. Жи-ить! – заорал он. – Я не хочу умирать, а они чтобы все жили! Я не хочу умирать! – и вдруг, разорвав воротник рубашки, истерически зарыдал. Слезы текли по грязным небритым щекам, смешиваясь с каплями пота, оставляя в бороде темные потеки. – За что мне умирать? Я молодой, жи-ить, жи-ить!
Тряслись руки, лицо, и он катался головой по столу, повторяя визгливым шепотом одно слово: «Жи-ить! Жи-ить!»
Потом встал, обвел мутными красными глазами комнату. Стены были залиты кровавым багрянцем заката. «Уходить! Уходить отсюда скорее! Хромого потом по телефону найду. К старухе надо ехать в Останкино! Туда никто дорожки не знает».
Он надел пиджак, взглянул на часы. Двадцать две минуты восьмого. Потом подумал, что так нельзя выходить на улицу: в таком виде, с бородой, с разорванной рубахой, он будет привлекать внимание. Побежал в ванну и, вырывая клочья волос, торопливо водил электробритвой по лицу. Умылся, пригладил волосы, надел чистую рубашку. Из шкафа достал чемоданчик, положил в него пачку бумажек, еще пару рубах, носки. А-а, черт с ними! Некогда. Надо написать пару слов Лизке. Но под рукой не было карандаша. Ладно, потом позвоню в парикмахерскую… Уже дошел до двери, вернулся. А что, если она испугается и заявит в милицию, будто он пропал? Снова начал шарить по карманам, но ручка куда-то запропастилась. Зажег спичку и обгорелым концом нацарапал на листе бумаги:
«Я ушел. Позвоню. Гена».
– Все, теперь все…
Девятнадцать часов тридцать минут– Здравствуй, Шарапов, – сказал Тихонов. – Вы здесь давно?
– Только что прикатили, – круглолицый, невысокого роста оперативник со спокойными голубыми глазами, взглянул на часы: – Ехали четырнадцать минут. Ребят послал посмотреть, нет ли черного хода.
– Нет. Я уже узнавал. Но на шестом этаже есть чердачный переход.
– Ясно. Пошли!
– Пошли, отец.
– Интересно, у него пушка есть?
– Вы имеете в виду огнестрельное оружие, майор Шарапов? В переводе с жаргона?..
– Не язви, сынок, с моей клиентурой и не к тому привыкнешь. Это вам хорошо: клиент у вас интеллигентный, хоть про литературу с ним во время обыска беседуй.
– Между прочим, клиент, к которому ты идешь с протокольным визитом, проходит по линии ОБХСС…
– Ведомственные споры – это сейчас не актуально.
– А я не спорю. Просто напоминаю, что вы мне приданы в усиление. И войду туда первым я.
Шарапов покачал головой:
– Не-е. Он в нашем розыске.
– Ну, хватит, – твердо сказал Стас. – Я тебе сказал уже. Все.
Он незаметно пощупал задний карман, в котором лежал пистолет.
– Пошли.
Тихонов подошел к машине, вытер с лица пот ладонью, открыл дверь.
– Идемте, Лиза. И не волнуйтесь.
Лизу трясло, хотя влажная духота на улице была уже нестерпима. Она взяла Тихонова за руку:
– Что будет?
Тихонов хотел улыбнуться, пошутить, но улыбка получилась кривая, и он сказал грустно:
– Не знаю, Лиза. Это все очень сложно. – Потом подумал и спросил: – У него оружие есть?
Лиза вспомнила холодный мерцающий блеск «вальтера» и заплакала.
– Он совершил преступление?
– По-видимому, да. И очень тяжкое.
Она заплакала сильнее, и на шее у нее прыгал маленький комочек, и она никак не могла задушить своих слез, давилась ими. Тихонову казалось, что сердце у нее прыгает и рвется в горле и она не выдержит этой духоты, горя и напряжения. Он обнял ее за плечи и вошел с ней в подъезд. Сзади стоял, не глядя на них, Шарапов, и по его широкоскулому лицу было видно, что настроение у него отвратное.
– Скажите, Лиза, я вас снова спрашиваю: у него есть оружие?
– Не могу я, не могу! Ведь я его люблю! И это предательство…
– Это не предательство, – сказал Тихонов, – это человеческая честность. Хотя бы потому, что я могу через минуту получить пулю в живот. И если это случится, то потом его расстреляют.
Лиза молчала. Стас отпустил ее и повернулся к товарищам:
– Топаем наверх, Шарапов. Открой только дверь лифта, чтобы кто-нибудь не вызвал сверху.
Когда они уже были на площадке второго этажа, Лиза свистящим шепотом сказала:
– Стойте. Стойте, Тихонов!
Стас перегнулся через перила, холодно спросил:
– Что?
– У него пистолет есть. «Вальтер». И он, наверное, с ним никогда не расстается. Я видела его…
Тихонов обернулся к Шарапову.
– Во-о, дела-то! А, отец?
Лиза бежала за ними по лестнице.
– Подождите! Я пойду с вами. Я сама открою дверь. Я не хочу, я не хочу, чтобы его расстреливали… Я его дождусь…
– Не ходите с нами, – остановил ее Тихонов. – Стойте здесь. Дайте мне ключ. Оставайтесь на месте, вы можете все испортить. Сейчас подойдут наши товарищи, вы обождите нас вместе с ними… – Потом спросил: – У вас цепочка на двери есть?
– Нет.
Они поднялись еще на один этаж. Постояли.
– Что это ты так тяжело дышишь? – спросил, усмехаясь, Шарапов.
– Жара. А ты?
– А мне страшновато, – просто ответил Шарапов и негромко засмеялся.
– Шарапов, ты ли это говоришь, старый сыщик?
– Он, между прочим, приготовил нам для встречи вовсе не шампанское. Эта штука не только хлопает, она и бьет неплохо…
– Ну, а?..
– Вот тебе и «ну»! Не боятся пуль только те, кто под пулями не бывал. Да чего тебе рассказывать, ты ведь сам штопаный?!
– Поди-ка, чего шепну на ухо, – Тихонов подтянул его за рукав и сказал отчетливо: – Знаешь, Володя, мне тоже малость того… не по себе. Ну, не то, что я его боюсь! Не его! Очень жить еще охота!
Внизу хлопнула дверь. Шарапов перегнулся и посмотрел вниз, в шахту:
– Все, сынок, пошли. Там наши.
Посмотрели друг на друга, и Шарапов пожал Стасу руку выше локтя:
– Давай…
Бесшумно поднялись на четвертый этаж, остановились перед дверью с табличкой «25». По телевизору, видимо, передавали футбол, потому что из двадцать шестой квартиры доносился гомон и неожиданно раздался мальчишеский крик:
– Пенальти! Пендаля им!
Тихонов достал из заднего кармана пистолет и переложил его в левую руку. В правой он держал ключ. Поплевал на него – чтобы не скрипел в замке. А может быть, на счастье. Вставил в скважину и неслышно повернул. Шарапов толкнул дверь плечом, и они вбежали в квартиру. Было тихо, сумеречно, пусто…
– Ушел, гад! – простонал Тихонов. – Ушел только что! Вон сигарета в пепельнице еще не догорела…
Оперативники заканчивали обыск. Дворничихи-понятые тяжело вздыхали, томились. Тихонов сидел перед Лизой, равнодушной, серой, безразличной. «Как зола в печке…» – подумал Тихонов.
– Скажите, Лиза, – протянул он ей листок с черными каракулями, – куда он вам собирается звонить?
– На работу, наверное.
– А сюда он может вернуться?
– Может. Только вряд ли.
– Он свои вещи все забрал?
– Нет. Вон его костюмы висят.
– Володя, ты смотрел его вещи? Ничего нет? – обернулся он к Шарапову.
– Как щеткой вычищено. Вот только в плаще посадочный талон на самолет.
– Ладно, внеси в протокол, потом разберемся.
– Лиза, как же вы не знаете, где он живет?
– Так вот и не знаю. Не интересовало это меня. Мне важно было, чтобы он рядом…
– У него свое жилье в Москве или он снимал?
– По-моему, снимал комнату.
– Ну район хотя бы знаете?
– В Останкине где-то. Кажется, он говорил, что на Мавринской улице. Да-да, на Мавринской. Мы как-то в Ботанический сад ходили, и он сказал, что здесь неподалеку живет.
– А номер дома или квартиры?
– Не знаю. Помню только, что в старом домишке жил…
– Почему вы думаете, что в старом?
– Он жаловался всегда, что нет ванной, а он привык каждый день принимать.
– Ладно, и на этом спасибо.
Подошел Шарапов.
– Ну, Владимир Иванович, что-нибудь интересное есть?
– Ничего.
– Оставляй засаду – и поехали…
