Текст книги "Танцы мертвых волков"

Автор книги: Георгий Ланской

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Зачем же вы чертили эту схему?

– А это противозаконно? За мысли у нас вроде бы только при Сталине карали. Откуда я могла предположить, что он начнет копаться в мусоре?

– Откуда тогда взялись одиннадцать трупов? – сощурилась Лариса.

– Понятия не имею. Хотя… Я черкалась на макете полосы, а это была, дайте вспомнить… ну да, психология, а значит одиннадцатая полоса. В верхнем углу я еще раньше написала "одиннадцать", обвела кружком и поставила три восклицательных знака.

– Зачем?

– Затем, что полоса спорная. На ней должна быть реклама, а ее так и не принесли. Вот я и поставила себе такую напоминалку. Обычный рабочий момент… Еще чаю? Вы плохо выглядите, Лариса.

– Да, – со странной интонацией в голосе ответила Земельцева. – Давление, знаете ли… наверное, дождь будет. Если вас не затруднит, добавьте в чай ложку коньяка, иначе я боюсь, не дойду до дома…

– У меня нет спиртного в доме, – улыбнулась я, как вежливая барракуда. – Мы с мужем не пьем… Так вам еще чаю?

На самом деле в баре, скрытым в гигантском глобусе, было немало алкоголя самого разного градуса, а в холодильнике стояла водка. Не говоря уже о подаренной Жанкой бутыли с вином. Но угощать Земельцеву мне не хотелось… Вот еще…

– Я почему-то так и думала, – сказала Земельцева и вынула из портфельчика плоскую стеклянную бутылочку с коньяком. Я долила Ларисе чаю.

Когда она потянулась за чашкой, я обратила внимания на ее пальцы: короткие, толстые, сильные… Неухоженные руки мужчины, способного и грядку вскопать и жертву задушить без особых усилий. Ее глаза, темные, как засохшая вишня, колючие и неприветливые, окруженные сеточкой ранних морщин, смотрели на меня с неприятным вожделением. У висков плохо прокрашенных волос виднелась седина. И вот сейчас, когда она, с посеревшим от напряжения лицом, смотрела прямо в глаза, становилось как-то не по себе.

– А ничего, что вы пьете на службе? – сладко поинтересовалась я. Только сейчас до меня дошло, чем от Земельцевой пахло. Она уже приложилась к бутылочке, а потом зажевала запах чем-то сладким, что слегка разбавило алкогольные пары.

– Фактически рабочий день уже закончился, – невозмутимо ответила Земельцева. – А то, что сейчас я пью чай с коньяком, так это в лечебных целях.

"Ну да, – подумала я, – а то, что ты полшкалика по дороге сюда выкушала, это в профилактических целях".

– Юля… Ничего, что я так, по-простецки?… Так вот, Юля, с чего вы решили, что так называемый Джокер, выбрал в жертвы мэра и губернатора? – вкрадчиво спросила Лариса.

– Я так не думаю.

– Но Сахно отчего-то подумал иначе? В вашей схеме мэр и губернатор рассматривались в качестве потенциальных жертв?

– Ну да. Но только потому, что я не знала, с кем еще могу ассоциировать короля и туза. Не думаю, что Джокер выберет мэра и губернатора. По-моему, он нападает только на беззащитных.

– А про карты вам, конечно же, Миронов рассказал? Что же вы замолчали? – Земельцева рассмеялась, но в голосе было больше пьяного злорадства, чем торжества. – С чем я его и поздравляю. Ему теперь грозит служебное расследование, если только…

– Что? – не поняла я. Земельцева поставила чашку на стол и подвинулась ко мне ближе. Запах несвежего белья, потного тела и алкоголя ударил мне в нос. Я поморщилась.

– Миронов ведь твой любовник? – горячо зашептала Лариса и потянулась к моей коленке. Это был не вопрос, а скорее утверждение. – Я угадала?

– Нет, но мне вас, похоже, в этом не убедить. И вообще, не могли бы вы дышать в другую сторону? Мне вредно сидеть на сквозняке.

– Смелая, да? – оскалилась Земельцева. – Ну, ничего, я люблю таких, смелых… Они в койке вертлявые, сучонки, так извиваются… Любо дорого…

Глаза у нее были страшные. Зрачки расширились до предела, словно два ствола, готовые оскалиться выстрелом картечи. Пересохшие губы подергивались, а руки тряслись, как в припадке.

– Хахаля твоего мы от дела отстраним, чтобы под ногами не путался… А тебя в одиночную камеру, как соучастницу… Чтобы никто к тебе не приходил… Только я…

Минутный ступор, в который я впала, прошел. Подскочив с места и оторвав сморщенные ручки-лапки, я заорала, что было мочи:

– Пошла вон!

Удар в челюсть уронил на диван. Земельцева накинулась на меня, как пантера, разрывая блузку, и рыча, как зверь. Я попыталась оттолкнуть ее от себя, но Лариса снова ударила меня, угодив в ребро. Одной рукой она вцепилась мне в горло, а другой срывала с меня юбку, не прекращая рычать и странно всхлипывать. Я отчаянно брыкалась, но она знала, куда надо ударить, чтобы подавить мое сопротивление.

Треснула по шву и улетела куда-то юбка. Следом отправились трусики. В полуобморочном состоянии, я вдруг поняла, что меня буквально кантуют и усаживают на диван, как тряпичную куклу. Смутно, как в тумане, я видела, как Лариса срывает с себя блузку и припадает тонкими сухими губами к моей груди, облизывая сосок. Ее рука мяла вторую грудь, другой рукой она освобождалась от остатков одежды. Вяло, как надоедливую муху я отталкивала от себя ее горячее, дурно пахнущее тело. Влажное прикосновение языка оставляло на коже ядовитый след, словно по нему прополз космический слизень-убийца, заражавший все живое своими отвратительными выделениями.

Лариса сместилась вниз и, раздвинув мне ноги, устроилась между ними на полу. Кончик ее языка пополз вниз, с хищным напором вонзившись в пупок. Разбросав руки в разные стороны, я накренилась вбок и, наверняка упала бы, если бы Земельцева, на миг оторвавшись от созерцания моей промежности, не придала мне вертикально-сидячую позу. Моя рука, оказавшаяся между диванных подушек, нащупала нагретую пластмассу.

– Карамба! – раздался сверху истошный вопль. Земельцева подскочила от неожиданности, и в этот же момент я ткнула ее шокером в живот.

Лариса перелетела через журнальный столик и рухнула на пол с громким стоном. На люстре раскачивался и хлопал крыльями перепуганный попугай, который мастерски открыл дверцу клетки и выбрался наружу в самый нужный момент. Пока Лариса корчилась на полу, я метнулась в спальню. Там, в прикроватной тумбочке, лежала до сих пор неиспользованная "оса". Пистолет муж купил давным-давно, когда травматические пистолеты еще не были под запретом, а регистрировать его все было недосуг. Трясущимися руками, я зарядила пистолет и, накинув халат, вернулась в комнату.

Земельцева пришла в себя через десять минут. Охая и держась за голый живот, она ненавидящим взором уставилась на зажатый в моей руке пистолет.

– Я тебя убью, – прошипела она. – Сучка…

– Убирайся! – заорала я в ответ. – Или я тебя сейчас полголовы снесу.

– Из этого? – Лариса постаралась презрительно ухмыльнуться, но получалось плохо. Губы тряслись, с нижней текла кровь.

– Из этого, – подтвердила я и подняла ствол повыше. – Не думай, что промахнусь. Пошла вон!

Больше мы не проронили ни слова. Земельцева, морщась и вскрикивая, собрала одежду, ползая на четвереньках, взяла портфельчик и нашла в углу свой штопаный лифчик. Я открыла ей дверь, не опуская пистолета. В дверях, она повернулась ко мне и улыбнулась.

– Я тебя все равно посажу, – сказала Лариса. Вместо ответа я ударила ее кулаком в нос. Захлопнув дверь, я сползла по стене. Тут же раздался звонок.

– Отдай туфли, сволочь, – заорала Лариса из подъезда. Натолкнувшись взглядом на грязные башмаки, я схватила их и с яростью швырнула с балкона вниз.

Полчаса я, совершенно отупевшая, сидела под дверью, ревела и тряслась. Испугавшийся шума кот наконец-то вылез из невидимого убежища и начал истошно мяучить, лезть на руки и лизать лицо. Его появление вдруг стало каким-то якорем, стабилизировавшим меня на этой земле. Сбросив халат, я почти бегом пролетела до ванной. Там меня долго рвало. Бока, помятые Ларисой, болели, челюсть саднило, кожу исполосовали следы ногтей. Я залезла в ванну и включила холодный, почти ледяной душ, смывая с себя боль, кровь и грязь этих липких объятий.

Холодные струи отрезвили меня, вернув способность соображать. Земельцева не оставит меня в покое. Чего доброго, и правда упрячет в камеру. Значит, действовать нужно сейчас. Валерию знать о моем унижении не нужно, иначе он наломает дров, да и примчаться сюда он не успеет. Никита? Его помощь потребуется, но позже… Кстати, где он? Миронов? Он и сам в двусмысленном положении из-за того, что выболтал нам со Шмелевым. Здесь нужно заступничество кого-то посильнее… Ну да, разумеется… Неуклюже выйдя из ванной, я нашла мобильный.

Городской прокурор Егор Бобрин в этот момент веселился в загородном коттедже, и моему звонку не слишком обрадовался. Но когда я вкратце описала ему ситуацию, матерно выругался.

– Юля, ты где сейчас? Дома? Никуда не уходи, я еду…

– Гоша, я боюсь, – прервала я. – Она ведь не остановится. А если она в этот момент выписывает ордер на арест? Пока ты доедешь, она упечет меня в кутузку.

– Я к тебе кого-нибудь пришлю, – сказал Егор, но я снова не дала ему договорить.

– Как я узнаю, что это твой человек? Гоша, она же ненормальная… Напишет там, что у меня в квартире оружие или наркотики, вызовет силовиков, они меня вместе с дверями вынесут.

– Тогда сматывайся, – приказал Егор. – Ехать ты в состоянии?

– Да, – мрачно ответила я.

– Садись в машину и уезжай, только не к родителям, там тебя найдут. К подруге, на съемную квартиру – куда хочешь, только скройся на ближайшие три-четыре часа. Я приеду через полтора часа, вызову ее, ты должна быть под рукой. Напишешь заявление, снимем побои… Тебе сильно досталось?

– Порядком.

– Хорошо… В смысле, плохо, конечно, но для дела это полезно. В квартире ничего не трогай, там должны остаться ее следы. Все, я еду. Где тебя искать?

Я продиктовала номер второго мобильного, прикупленного по случаю специально для того, чтобы прятаться. Этот номер знали немногие.

– Ты намерена возбудить дело? – осторожно спросил Егор. – Просто… знаешь, многие жертвы насилия…

– Я хочу, чтобы в моей жизни Земельцевой больше не было, – жестко сказала я. – И поэтому готова на все.

– Тогда уходи из дома и держи хвост пистолетом. Я скоро буду.

Слезы, которые я сдерживала на протяжении всего разговора, хлынули в самый неподходящий момент. Подсознательно понимая, что на истерику у меня нет времени, я упала на пол и, свернувшись клубочком заревела, уткнувшись носом в коленки… Спасительное время застыло в сахарном сиропе. И когда я подняла голову, подумав, что провалялась так не менее пары часов, обнаружила, что прошло всего десять минут. На улице зажгли фонари, на город падала раскинувшая крылья птица-туча, черная и страшная. Схватив в охапку кота и сумку, я бросилась вниз, запихала все в машину, и уже усевшись за руль, вспомнила, что оставила в квартире своего спасителя попугая. Чертыхнувшись, я побежала обратно, косясь вверх. Небо уже плевалось редкими каплями дождя. Но вымокнуть было меньшим из зол.

В подъезде почему-то не горели лампочки. Наверное, вырубило свет. У нас такое случалось иногда, поэтому я не сделал попытки вызвать лифт. Не хватало еще застрять в нем. На площадке было темно, как в известном месте афроамериканца. Осторожно, стараясь не упасть, я поднималась по лестнице, держась за перила. У двери выронила слабо звякнувший брелок и долго искала его на полу. И уже повернув ключ в замке, почувствовала, что на лестнице не одна.

Лимит криков на сегодня был исчерпан. Поэтому я успела лишь выдохнуть, когда черная тень рванулась ко мне.

Олег

Я с любопытством огляделся вокруг. Прежде мне еще не приходилось так вплотную соприкасаться с теми, кого я считал картами, уже выброшенными из колоды. Да, конечно, был Валет, но это совсем другое дело… Квартира Валета ничем не отличалась от грязных подворотен, подъездов и улиц, песчаных карьеров и заполненных водой котлованов, где я ждал в засаде. Жилище Дамы было иным.

Странно, но я никогда раньше не думал, что берлоги могут создавать настроение. Исключение составляла лишь моя нора, убежище, место, где я зализывал раны. Но это место… да, оно создавало нужный настрой.

Прежде всего, меня удивили простыни. Две бельевые веревки, державшиеся на гвоздях, крест накрест пересекали комнату, и на них, как в моем счастливом детстве сушилось постельное белье. Такое варварское великолепие в век стиральных машинок со встроенным интеллектом встречалось нечасто.

Простыни напоминали паруса, и почему-то облака, комковатые и несвежие. Я подошел ближе и прижался к ним лицом, вдыхая забытые ароматы. Влажная ткань пахла чем-то свежим, химическим, морозным. Даже кожа, казалось, покрылась мелкими стрелочками инея, от воспоминаний, еще совсем недавно вызывавших слезы…

"…Ты видишь, Малыш, это жулики… и они замышляют злодейское преступление на крыше… Тебе страшно?"

Мне – нет…

Когда-то давно, пока была жива мама, она тоже развешивала белье дома, правда, только зимой, принесенное с мороза, какие-то минуты твердое, стоявшее колом, неподатливое, но так упоительно пахнущее зимой. У нас с Игорем была пластмассовая обезьянка оранжевого цвета, с лапками-крючками, и мы цепляли ее за веревку. Так она и висела, в этих тряпичных джунглях до самого утра, пока мама не начинала снимать белье. Веревки тряслись, и обезьянка падала, но мы убеждали себя, что ей не больно.

"…А сейчас ты увидишь настоящее приведение… Дикое, но симпатичное…"

А мне не страшно. Нисколько.

Я повидал столько призраков, что перестал их бояться. Они приходили ко мне во снах. Я помню лишь нескольких. Грустное мамино лицо с вертикальными складками, усталое и изможденное, ни в чем не упрекавшее, утомившееся жить. Другая женщина была ужасна, с синим лицом висельника, обожженной кожей и узловатыми пальцами-крюками, как у оранжевой обезьянки, которую она безжалостно сожгла в печи. Призрак спившегося синерожего мужичка и вовсе вызывал у меня лишь презрительную ухмылку. Даже в кошмарах он просил подаяния, на сто грамм дешевой водки. Я не боялся никого, даже тех, кто начинал приходить недавно. И только один призрак продолжал пугать меня.

Он всегда поднимался из матовой черной воды, мучительно кашляя и отплевывая мутную жижу из провала рта, протягивая ко мне скользкие щупальца. Его щеки проели черви, глаза сожрали рыбы, но он всегда меня видел, и всегда находил. На рубище, сгнившем в мертвой воде, гроздьями висели раковины речных моллюсков, а некоторые из них впивались в синюю кожу, войдя внутрь наполовину, и продолжая двигаться.

"… Тебе страшно?"

Да…

Я оттолкнулся от простыни, как от гладкой поверхности, покрытой глянцевым мрамором, и закружился на месте, разведя руки в стороны. Простыни закрутились узлами, слетев с веревок, превращая меня в героя древнегреческих мифов. Я стал Икаром, и летел к Солнцу, дерзнувшему состязаться со мной в красоте. Увешанный белыми тряпками, я нелепо взмахнул руками, и на миг представил себя в кабине планера. Когда-то давно я летал, потому что совершенно не боюсь высоты. Летать – это не падать. Смерти нет, нас просто зовут чайки.

Скоро забава мне надоела, и я, стряхнув с себя мокрое тряпье, продолжил осматривать квартиру. На древней стенке лежала ее расческа, грязная, с застрявшими прядями темных волос. Я осторожно понюхал ее, а потом причесался.

От расчески пахло сладковатой гнилью. В этой квартире все пахло так. Даже в ванной, где Дама валялась на полу, освежитель воздуха был с запахом давленного винограда Изабелла, приторно-кисловатым и пошлым. Повертев расческу в руках, я сунул ее в карман куртки. Оставлять настолько четкие следы я не собирался.

За стеклом, среди рюмок и салатниц, стояли две фотографии в простых деревянных рамочках: Дама с пожилой женщиной, застывшие в неестественных позах, и Дама соло, в безвкусном вечернем платье и пародии на прическу. Пожилая женщина гордо вытягивала провисший подбородок, на ее впалой, висящей груди, были приколоты ордена и медали. Я открыл шкаф и поворошил белье. Возможно, мне показалось, но из деревянного нутра несло той же приторной сладостью. Я долго не мог понять, чем провоняла эта квартира, похожая на гроб, а потом сообразил – сырость, удел всех квартир на первом этаже, выходящим на север.

На крохотной кухне было не лучше. В мойке опасной башней кренилась грязная посуда. Остатки завтрака так и не убрали со стола. Сковородка с недоеденными котлетами и макаронами, была безжалостно сдвинута в сторону. В одной котлете, надкушенной и неаппетитной, торчала забытая вилка, на которой сидела довольно потирающая лапы муха. На краешке стола стояло зеркало в пластмассовой раме зеленого цвета, загаженное насекомыми. У зеркала валялся открытый тюбик губной помады. Я взял его и понюхал, а затем, повинуясь минутному порыву нарисовал сердечко на новом двухкамерном холодильнике, торчащем на кухне инородным телом. Недолго думая, я открыл дверцы и произвел ревизию. Найдя в морозилке банку с клубничным мороженым, я взял ложку и, отламывая от затвердевшей розовой глыбы по кусочку, начал есть по пути в спальню.

Спальня не радовала ни розовыми простынями, ни рюшечками. Здесь не было ничего женственного, словно на узкой кровати спал солдат. Недорогое синее покрывало резко диссонировало с желтыми обоями, которые давно пора было переклеить. У потолка бумажные полосы уже отставали друг от друга. На деревянном комоде стояли две фотографии: Дама сольно и Дама в компании с молодой, красивой брюнеткой с неожиданно затравленным взглядом. Я заскучал, сунул в рот ложку с мороженым, а остальное вывалил на ковер. Яркая розовая кучка выглядела празднично и нарядно. Я довольно ухмыльнулся и сунул ложку в карман.

Я уже выходил, когда увидел это. На стуле, с навешанными на спинку тряпками, сидела кукла. Обыкновенная пластмассовая кукла, с кустарно размалеванной мордашкой, ненатурально грудастая, с торчащими темными патлами. На кукле был странный наряд, отлично сочетавшийся с ее раскрашенным под шлюху лицом. Пластиковое чудовище обтягивал неумело сшитый кожаный комбинезончик. Краска на вульгарном личике оплыла и размазалась. Я взял куклу и понюхал. Да, так и есть, гуашь… Хозяйка Барби, в данное время отдыхавшая на полу, любила очень странные игры.

Вода в ванне уже давно набралась и лилась через край, прямо на безвольное тело, спеленатое скотчем, словно коконом. Дама приходила в себя и странно дергала головой, пытаясь уклониться от струй воды. Из носа вырывалось тяжелое дыхание, рот был заклеен липкой лентой, словно дупло. Я улыбнулся.

Поднимать ее с пола было тяжело и неудобно. Дважды я ударил ее головой о раковину, хотя совершенно не хотел. Свободного места в этой крохотной ванной было мало. Подтащив ее к бурлящей купели, я с трудом перевалил Даму через чугунный край.

Холодный поток хлынул на пол. Дама мгновенно пришла в себя и ошалело уставилась темными глазищами, готовыми выпрыгнуть из орбит, мне в лицо. Я улыбнулся и помахал ей рукой, с зажатой в ней картой.

– Привет!

Дама завозилась и постаралась разорвать узы, но у нее, естественно, это не получилось. Нет пут надежнее нескольких слоев скотча, слипшегося между собой. Ее лицо посинело от напряжения, а глаза заметно налились кровью. Кажется, она попыталась освободить рот, так ведь и голову я тоже обмотал несколько раз. Я закрутил кран.

– Ты ведь знаешь, что это? – я помахал перед ее глазами картой. – Ну? Знаешь?

Молчание, и ужас во взгляде. Я протянул вперед руку и зажал Даме нос. Она забилась и выгнулась дугой, стараясь выбраться из воды, но я придержал ее.

– Знаешь, что это? – спросил я, разжав пальцы. Дама закивала с ожесточением. В темных цыганских глазах вспыхнула ненависть.

– Отлично, – обрадовался я. – Значит, объяснять не придется. Твоя вина лишь в том, что оказалась такой дурой. Что тебе стоило пошевелить мозгами?

Она снова затрясла головой и приглушенно закричала, зажмурившись. Я вздохнул.

– Знаешь, я против тебя ничего не имею, – честно признался я. – И вообще, ты у меня идешь вне плана, хотя, какого черта? Ты бывала в Америке?

Дама затрясла головой и, собрав брови домиком, зарыдала, захлебываясь, пытаясь откашляться.

– И я не был. Но по слухам америкосы – деловые люди. Очень деловые. Им нашей души не понять. Но в одном они правы. Бизнес – есть бизнес. Но не бойся. Ты слышишь? Это чайки…

Беззвучный крик ударил мне в ладонь, когда я вдавил ее голову туда, под толщу воды, в зеленоватую тишину и покой. Она боролась изо всех сил несколько секунд и почти вырвала из пут одну руку, но потом ее трепыхания стали все слабее и слабее, пока не прекратились вовсе, с прощальными пузырьками и красноватыми разводами.

Я устало поднялся и с вялой усмешкой оглядел себя. Моя одежда была совершенно мокрой. Но это не имело значения. На улице шел ливень. Мне осталось только одно, последнее дело.

Не имело значения, что кто-то настойчиво звонил в дверь пару часов назад. На телефоне было семнадцать пропущенных вызовов. Мир чего-то хотел от Дамы, плавающей в собственной ванной, со сломанным носом и почти освободившей одну руку. Но, увы, она ничего не могла ответить. А я мог.

На часах было четыре утра, когда я набрал хорошо знакомый номер.

Юлия

– Миронов, ты идиот, – удрученно констатировала я. – Я из-за вас чуть заикой не осталась.

– Сама хороша, – язвительно парировал он. – Говорили же тебе, никуда не выходи одна. Нет, блин, поперлась…

Я стиснула зубы и промолчала. В принципе, он прав. Не уехали бы мы с Никитосом, не поставив в известность Миронова, не было бы у меня такой головной боли…

Головной ли?

Закрывая дверь квартиры, я услышала шорох за спиной. Верный оруженосец Семенов каким-то чудом проскочил в подъезд в тот момент, когда я утрамбовывала в машину багаж, и меня не заметил. Пролетев с разбегу мимо квартиры (мы все забываем прикрутить номер), он забежал на площадку выше и увидел меня, возвращающуюся за попугаем, и, по какой-то идиотской причине не стал меня окликать, а подкрался сзади. Как я не умерла на месте – не знаю.

Узнав, что случилось, Семенов вызвал шефа. Вести машину я была не в состоянии и доверила руль Семенову, но через пару сотен метров я оклемалась, увидев, как он разворачивается. Управлять моим оранжевым танком надо уметь, поэтому я согнала Семенова с водительского кресла и помчалась прочь от дома. Кирилл встретил нас во дворе, забившись в арку между домами, ежась, как мокрый воробей. И как только я вкратце рассказала ему о происшедшем, в голове выключилось слабенькое напряжение в шестьдесят ват.

Очнулась я на диване, завернутая в плед. Высокая блондинка участливо погладила меня по плечу и принесла чай. Откуда-то доносились два мужских голоса. Блондинка удалилась, в комнате мгновенно появился Миронов, говоривший по моему телефону.

– Прокурор, – сказал он. – Будешь говорить или пусть он сюда приедет?

– Пусть приедет, – тупо согласилась я. Двигаться не хотелось, как и думать. Волна адреналина, поддерживавшая меня последний час, схлынула, уступив место унылой апатии и жалости к самой себе. Чай стыл на журнальном столике. Я сделала попытку отхлебнуть из чашки, но быстро поставила ее на место. Руки тряслись так, что содержимое выплескивалось на пол. В комнату пару раз заглянул Семенов с невероятно красными ушами. Вид у него был очень виноватый.

Егор приехал не один. В качестве поддержки, он прихватил с собой супругу. Марина быстро растолкала мужиков по углам, и, позвав на помощь блондинку, оказавшуюся женой Кирилла, привели меня в более-менее божеский вид.

– Юля, – тихо спросила Марина, – ты в больницу поедешь?

Я поехала. Стиснув зубы, я выдержала унизительный медосмотр. Толстая заспанная тетка вертела мною, как хотела, недовольно бурча под нос, что, мол, надо дома сидеть, а не искать приключений на мягкое место. Мне еще досталось, что я, как дура, смыла часть следов под душем. Я терпела недолго. Сперва доходчиво объяснила, что изнасилования не было, была лишь попытка, затем в красках расписала, что я думаю о профессионализме здешних медиков. Закаленная борьбой с капризными пациентами, тетка пыталась что-то возразить. На звуки повышенных голосов прилетела Марина, начала размахивать красными корочками, грозить всеми небесными карами. Я возвысила голос, и вместе с подругой мы в два счета уделали врачиху.

– Сучка, – подытожила Марина, когда мы оказались в приемном покое. – Ни грамма сочувствия.

– Ей по должности не положено сочувствовать, – мрачно отозвалась я. – Ты же слышала: дома надо сидеть, порядочных женщин не насилуют.

– Видимо, она думает, что с ней такая история никогда не случится.

– Нет, конечно. Она ж не женщина, а этот… плазменный андроид.

Марина улыбнулась.

– Оклемалась?

– Что-то вроде того, – пожала плечами я. – Мне и похуже доставалось. Посмотри, синяк на лице будет? Эта тварь меня вот сюда ударила…

– Ну да, припухла щека и уже вроде наливается… надо примочку сделать. Пойдем, наши мужики там уже извелись. Да… Юль, мужу то скажешь?

Я отрицательно покачала головой.

– Ну, оно и понятно, – вздохнула Марина. – Я бы тоже не сказала, наверное.

В итоге, я все равно оказалась дома. Вызванная Егором бригада снимала отпечатки пальцев, упаковывала в прозрачные мешочки порванное белье, а сам он сидел рядом со мной на кухне, хмурый и раздраженный.

– В прокуратуру Земельцева не приходила, наряд не вызывала, – доложил он. – Это значит, что заводить на тебя дело не рискнет. На звонки не отвечает.

– Дома ее тоже нет, – негромко сказал Семенов. – Я только что оттуда. Свет выключен, в квартире тихо, на звонки и стук никто не реагирует. Она, что, одна живет?

– Да кто ее знает, – отмахнулся Егор. – Давайте хоть чаю попьем что ли?

Я попыталась встать, но Марина удержала меня и сама споро приготовила чай, вытащила из холодильника кое-какую снедь. Какаду, сидевший в клетке на холодильнике, получил крекер и довольно щебетал, время от времени откусывая от него по кусочку. Недовольный кот валялся на подоконнике, нервно дергая хвостом. Ну да, я бы тоже предпочла покоя и тишины. Я вновь рассказала всю историю, опустив подробности нападения.

– Почему ты ее впустила? – раздраженно спросил Кирилл.

– А что я должна была делать? Да и не собиралась я ее пускать, мы в дверях нос к носу столкнулись. Кто же знал, что она с придурью? А вы тоже хороши…

– Мы во всем виноваты, да? – едва не заорал он. – Говорили тебе, не высовывайся, одна не ходи…

– Миронов, заткнись, – посоветовала Марина. – Юлька права. Откуда ей было знать про эту… Земельцеву…

– Да знала я, что она лесбиянка, мне Жанка рассказала, – возразила я. – Но предположить, что она на меня нападет, никак не могла. И одна я никуда выходить не собиралась. Меня Никита до дома проводил, и забрать должен был, только у него телефон выключен…

Я забеспокоилась.

– Кстати, где он?

– В районе твой Шмелев, – скривился Кирилл, – успокойся. Звонил он на твой мобильный. Зачем-то понесло его в Тимирязево, а по дороге машина встала в луже. Там гроза страшенная, да и место такое – низинка, связи не было, короче говоря, вот он до вечера там и куковал.

– В Тимирязево? – удивился Егор.

– Ну да, а что?

– Ничего. Просто Земельцеву к нам из Тимирязево перевели. Она в районной прокуратуре там сидела.

– Шмелев, это такой худенький мальчик с умными глазками? – осведомилась Марина. Я кивнула. – А, ну тогда понятно… Уж не за подноготной ли мадам Земельцевой он отправился?

– Ты его знаешь что ли? – удивилась я.

– Ну, как знаю… С тобой видела, да и в прокуратуру он таскается к нам без конца. Он очень нашим девочкам из секретариата нравится. Культурный, вежливый…

– Культурный, вежливый, – ехидно передразнил Миронов. – Они вместе с этим культурным лезут, куда их не просят. На фига интервью дала?

– Я не давала.

– А кто давал? Пушкин?

– Миронов, заткнись, – устало сказала я. – У меня и без того голова раскалывается.

– Юль, – вмешался Егор, – заявление сейчас напишешь? Не таскать же тебя в прокуратуру в таком состоянии. Или завтра придешь?

– Давай сейчас напишу.

– Пиши. Подробненько, по пунктам, как она пришла, чего хотела…

Я взяла ручку.

– Что свое роскошное тело предлагала, писать?

– Пиши, – кивнул Егор.

– А что я ей ответила, надо?

– А что ты ей ответила?

– "Пошла вон, бабушка, пусть тебе тимуровцы минет делают", – мрачно ответила я.

Стены кухни содрогнулись от дружного хохота. Марина пороняла на пол печенье, Семенов тряс головой, зажимая рот руками, налившись свекольным соком, Миронов хохотал не стесняясь, и даже серьезный Егор подхихикивал.

Следственная бригада управилась быстро. Я написала заявление, отдала Егору, тот кивнул и, сложив листок вчетверо, сунул его в карман.

– Завтра к себе эту сучку вызову и устрою ей сладкую жизнь. Служебное расследование Земельцевой как минимум обеспечу, даже областной прокурор не поможет… Кстати, действительно странно, что она через мою голову к нему пошла.

– Егор, там явно серия, – устало сказал Миронов. – Ну, сам посуди, все жертвы – утоплены, или удушены, и впоследствии сброшены в водоемы. На каждом трупе найдены карты, причем из одной колоды. И самое любопытное, что каждую жертву можно привязать к номиналу карты.

– Дело это у Земельцевой я заберу, – пообещал Егор. – У вас есть хоть какие-то соображения?

– Почти ничего. Единственный подозреваемый – Олег Муроенко, был приятелем одной из убитых, но причастен ли он к делу – неизвестно. Где живет – неизвестно, работает дизайнером и, будучи фрилансером, на работе не показывается.

– И что? – раздраженно буркнул Егор. – Вы не можете его найти?

– Пока не получается. Телефон выключен, причем хорошо так выключен…. Пеленгатор не берет, значит, даже батарейка вынута. Единственный родственник – родной брат, живет на съемной квартире. Семенов сегодня караулил его весь вечер – тоже ноль. Не появился там Муроенко. Мы даже к программистам сунулись, послали Муроенко заказ на разработку рекламного проекта, думали, вдруг по IP-адресу определим местонахождение. И тут по нулям.

– Кредитки, камеры слежения? – бросив на меня быстрый взгляд, спросил Егор.

– За последний месяц деньги с кредитных карточек он не снимал, – вздохнул Семенов. – В поле действия камер не попадал, междугородних билетов на поезд, самолет и даже автобус не покупал. Брат, скорее всего, знает, где он, но нам не говорит. Земельцева на его разработку санкций не давала.

– Ну, так я дам, – подытожил Егор. – Берите брата в оборот. Наружку приставьте, не мне вас учить. Юлькин телефон на прослушке?

– А толку? – вздохнул Миронов.

– Разве вы не можете определить, откуда он звонит? – забеспокоилась я. – Ну, давайте, если он еще позвонит, я продержу его на линии столько, сколько нужно для обнаружения. Кстати, это сколько? Тридцать секунд?

Мужчины посмотрели на меня, как на дуру. Я обиделась.

– Я что-то не так сказала?

– Юля, – снисходительно, как маленькой, пояснил Миронов. – Не смотри голливудских боевиков, это вредно для мозга. Если сейчас любой мобильник номер определяет, неужели наша техника должна ждать тридцать секунд, чтобы запеленговать автора звонка? Не такие мы отсталые. Ты же была у нас в ЦОНе*, видела, на что мы способны… Не в этом проблема.