Текст книги "Нексус"

Автор книги: Генри Валентайн Миллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

В случае с Забриски несколько минут обычно означали несколько часов. Но в этот раз все было по-другому. Организация труда у него стала почти идеальной.

Я опустился в большое кресло и широко открыл рот. Забриски нашел у меня только одно небольшое дупло и тут же его запломбировал. Занимаясь зубом, он засыпал меня вопросами: как мои дела? продолжаю я писать? есть у меня дети? почему я так давно его не навещал? как поживает такой-то? увлекаюсь ли по-прежнему велосипедом? На все вопросы я отвечал хмыканьем или закатыванием глаз.

Наконец все было кончено.

– Не убегайте сразу! – сказал Забриски. – Выпьем сначала по маленькой. – Открыв сейф, он извлек оттуда бутылку превосходного шотландского виски и придвинул ко мне свой стул. – А теперь извольте рассказать о себе все!

Заговорить сразу о главном, то бишь о нашем финансовом положении, было невозможно. Но через какое-то время я все-таки ввернул: опухоль. Забриски тут же сказал, что у него есть превосходный врач, его хороший друг, который не возьмет с нас денег за операцию. Это предложение застало меня врасплох. Я забормотал, что уже есть договоренность, и даже внесено сто долларов аванса за операцию.

– Понимаю, – сказал Забриски. – Очень жаль. – И, немного подумав, спросил: – А когда нужна остальная сумма?

– Послезавтра.

– Вот что мы сделаем, – произнес он. – Я дам вам чек и помечу его поздним числом. Сейчас у меня на счете мало денег, очень мало. А сколько всего надо?

Я назвал сумму в двести пятьдесят долларов.

– Обидно. Эти деньги могли бы остаться у вас.

Меня вдруг охватило раскаяние.

– Забудьте об этом разговоре. Я не возьму у вас последние деньги.

Но Забриски не хотел об этом слышать. Дело в том, что люди не торопятся оплачивать счета за лечение, объяснил он и, вытащив огромный гроссбух, стал водить пальцем по цифрам.

– В конце месяца я рассчитываю получить более трех тысяч долларов. Вот так-то. Не такой уж я бедняк.

Держа в руке чек, я не торопился уходить, не желая выглядеть невежливым. Наконец Забриски пошел проводить меня, и, когда я уже ступил в лифт, сказал:

– Перед тем как получить деньги, позвоните мне… на всякий случай, чтобы не было никаких накладок. Позвоните, хорошо?

– Хорошо, – пообещал я и помахал ему на прощание.

А он все тот же добряк, думал я, спускаясь в лифте. Жаль, не догадался попросить немного наличных.

Кофе и кусок пирога – вот что мне сейчас нужно. Порывшись в карманах, я нашел несколько мелких монет. Вечно одна и та же история.

Приближаясь к библиотеке на углу Пятой авеню и 42-й улицы, я серьезно подумывал, не стать ли мне, на худой конец, чистильщиком обуви, и даже стал взвешивать все «за» и «против». Потом спохватился – что это со мной? Скоро сорок стукнет, а я думаю о том, чтобы чистить обувь другим людям. И что только не лезет в голову!

Дойдя до библиотеки, вход в которую охраняли невозмутимые каменные львы, я вдруг страшно захотел туда войти. В просторном зале, среди книг, всегда хорошо и уютно. Кроме того, у меня неожиданно возникло острое желание разузнать, как обстояли дела у других писателей в моем возрасте. (Подогревала меня и надежда встретить в библиотеке знакомого и, стрельнув деньги, выпить-таки кофе и съесть пирог.) Одно ясно: бессмысленно копаться в личной жизни таких людей, как Горький, Достоевский, Андреев и им подобных. Жюль Верн! Вот писатель, о котором я абсолютно ничего не знаю. Должно быть, интересно. Некоторые писатели, похоже, совсем не имели личной жизни. Другие же, такие, как Стриндберг, Ницше, Джек Лондон… но о них я знаю почти столько же, сколько и о себе. Втайне я, конечно, надеялся наткнуться на вполне определенный случай – когда жизнь гения начиналась как бы ниоткуда и медленно лилась себе без всякого видимого плана, цели или задачи по разным болотам и топям, а потом неожиданно начинала бить фонтаном, как гейзер, который не иссушался даже после смерти гения. Мне хотелось зафиксировать – будто такое возможно! – тот решающий момент в жизни человека, когда из скалы хлынет мощный поток. Я чувствовал, как поднимающиеся ввысь пары, изливаясь на землю, скапливаются в просторных водных резервуарах, из которых впоследствии вытекают реки и ручейки, так и в человеке есть некое место, где накапливается его опыт, дожидаясь, когда придет черед переплавиться в слова, предложения, книги, чтобы после влиться в единый океан мысли.

Как известно, самораскрытию помогают злоключения и горе. Неужели только это я и обнаружу – и ничего больше? – на страницах биографий? Выходит, все творческие люди – страдальцы, находящие спасение от мук в искусстве? У человечества красота ассоциируется со страданием, а страдание – со спасением. В Природе нет ничего подобного.

В библиотеке я взял большой словарь биографий и занял место в читальном зале. Почитав выборочно несколько статей, я погрузился в мечтания. Следовать за собственной мыслью оказалось интереснее, чем совать нос в личную жизнь прославленных неудачников. Если бы я только мог видеть то, что происходит в потаенных уголках моего «я», тогда, возможно, мне было бы легче найти ту точку, откуда забьет источник. Я вспомнил слова Стаси о необходимости встретить родственную душу, если хочешь расти и творить. Вести беседы о творчестве с любителями литературы – пустое дело. Я лично встречал множество знатоков, которые блестяще рассуждали об этом предмете. (Ни строчки не написав за всю жизнь.) Но можно ли вообще судить о скрытых процессах?

Передо мной стоял все тот же вечный вопрос, на который, по-видимому, невозможно ответить: что такого важного могу сказать я миру? Того, что не было бы уже сказано раньше, тысячу раз сказано, причем людьми значительно более одаренными, чем я? Неужели мое «эго» настоятельно требует, чтобы о нем знали? Что во мне такого необычного? А если ничего необычного нет, то, рассказав о себе, я всего лишь прибавлю ноль к громадному, поистине астрономическому числу.

Так, переходя мысленно от одной вещи к другой – восхитительные Traumerei [54]  [54] Мечтания (нем.).


[Закрыть]! – я наконец задумался над захватывающей проблемой – началом книги. Зная только начало, можно многое понять. Как не похожи друг на друга первые страницы великих книг! Одни авторы, как огромные хищные птицы, постоянно кружат над своим творением, отбрасывая на него густые, рваные тени. Другие, подобно художнику, накладывают поначалу еле заметные мазки, подчиняясь скорее интуиции, нежели конкретному замыслу, – точность таких мазков чувствуешь лишь позже. Есть и такие, что берут тебя за руку и, словно во сне, водят вокруг да около своей фантазии и только постепенно, как бы дразня, приоткрывают над ней завесу. Некоторые ведут себя так, будто сидят в сигнальной вышке: они испытывают острое наслаждение, работая с переключателями, мигая светом; композиция их произведений четкая и смелая, словно сложилась не в голове художника, а прочерчена множеством путей, по которым спешат к конечной цели поезда. Другие, находясь то ли в состоянии помешательства, то ли галлюцинаций и бреда, начинают повествование наобум – с грубых окриков, язвительных выпадов или просто ругательств, они излагают мысли не на страницах, а как бы сквозь них и ведут себя как потерявшие управление машины. Но как бы ни отличались друг от друга все эти, такие разные, способы заговорить о главном, они выявляют личность автора, а не отработанную технику. То, как писатель начинает книгу, под стать тому, как он ходит или говорит, как относится к жизни, как в ответственный момент собирается с мужеством или прячет страхи. Одни писатели уже с самого начала ясно видят всю книгу до конца, другие бредут ощупью, каждая строка – молчаливая мольба о следующей. Какая мука приподнимать завесу! Какой риск обнажать то, что таится под ней! Никто, даже самый великий, не знает, что суждено ему на этот раз явить очам обывателя. В таком деле всякое может случиться. Похоже, когда берешь перо, то вызываешь духов. Да, именно духов! Эти таинственные сущности, эти космические ферменты, присутствующие в каждом семени и определяющие структурный и эстетический облик каждого цветка, каждого растения, каждого дерева, каждой вселенной. Сила, идущая изнутри. Вечно бродящие дрожжи, обеспечивающие закон и порядок.

И пока эти невидимки заняты своим делом, автор – какое нелепое и неправильное слово! – живет, дышит, выполняет обязанности главы семейства, узника, бродяги и так далее, а дни идут, а то и годы, свиток разворачивается, и трагедия (автора и его героев) выходит наружу в словах; настроение у писателя меняется день ото дня – как погода, вдохновение то прибывает, то откатывает, мысли крутятся, как в водовороте, он ждет завершения работы, как манны небесной, и рвется закончить книгу, даже если внутренне к этому не готов: то, что начато, должно быть доведено до конца, пусть даже вчерне.

Какой смысл читать все биографии? Так ли уж обязательно изучать червя или муравья? Подумайте о тех, кто добровольно принес себя в жертву, – Блейке, Бёме, Ницше, Гельдерлине, Саде, Нервале, Вийоне, Рембо, Стриндберге, Данте или Гейне и Оскаре Уайльде! А я? Смогу ли я присоединить свое имя к сонму прославленных мучеников? До каких глубин падения надо дойти, чтобы получить право влиться в ряды этих козлов отпущения?

Неожиданно меня охватил приступ вдохновения – как не раз бывало, когда я отправлялся с бесконечными поручениями из нашей швейной мастерской. Я писал – но только в уме.

Страница за страницей, одна другой лучше! Закрыв глаза, я откинулся на стуле, прислушиваясь к музыке, доносящейся из самых глубин моего подсознания. Что за книга получалась! И если она не моя, то чья? Я был в экстазе. И в то же время опечален, унижен, раздавлен. Зачем нужны эти невидимые помощники? Ради удовольствия утонуть в океане творчества? Ведь с пером в руке, сознательно, я не произведу на свет ни одной такой мысли! Все, под чем я подпишусь, будет второстепенным, незначительным, лепетом идиота, пытающегося рассказать о трепетном полете бабочки… А как все-таки приятно сознавать, что есть существо, подобное бабочке!

Представьте себе, что все это богатство первозданного бытия должно быть смешано – а только это придаст тексту настоящий вкус! – с подлинными мелочами жизни, с вечно повторяющейся драмой маленького человека, чьи страдания и мечты кажутся, даже смертному, чем-то вроде монотонного гула ветряной мельницы, работающей в безжалостном космосе. Заурядные и великие – что их разделяет? Всего несколько дюймов. Александр Великий, умирающий от банального воспаления легких в захолустном уголке Азии; Цезарь, несмотря на все свое величие, оказавшийся смертным (что без труда смогли доказать предатели); Блейк, распевавший песни на смертном одре; Дамиан, испустивший на дыбе вопль, разрывающий уши… Что все это значит и для кого? Сократ, вынужденный терпеть ворчливую жену, святой, которого преследуют несчастья, пророк, вымазанный в смоле и вывалянный в перьях… Доколе? Все это льет воду на мельницу историков и летописцев: мука для детей и хлеб для учителей. А писатель, пьяный от вдохновения, бредет себе, пошатываясь, по миру и рассказывает свою историю, он живет, дышит, пользуется уважением или лишен его. Ну и роль! Господи, помоги нам!

9

Ни кофе тебе, ни яблочного пирога. Когда я вышел из библиотеки, уже стемнело и на улице никого не было. Ужасно хотелось есть. На свои несколько центов я купил шоколадный батончик и пошел домой. Довольно утомительная прогулка, особенно на пустой желудок. Но голова моя гудела, как пчелиный рой, а спутниками были мученики – вздорные своевольные парни, давно уже ставшие пищей червей.

Дома я сразу же нырнул в постель. Не стану дожидаться женщин – даже из-за еды, которую они могут принести. После того, что я пережил в библиотеке, меня станет раздражать та чушь, что постоянно слетает у них с языка.

Подождав несколько дней, я открылся Стасе. Она была ошарашена, когда я вручил ей чек. Видимо, не верила, что я достану деньги. Только не слишком ли я тороплю события? И не просроченный ли чек?

Ну и вопросики! О просьбе Забриски позвонить перед получением денег я ничего не сказал. Еще услышишь в ответ что-нибудь неприятное. «Сначала получи наличные, а уж потом суетись», – думал я.

Мне не пришло в голову спросить у Стаси, не передумала ли она съезжать. Выполнив свою часть договора, я полагал, что Стася должна выполнить свою. Не задавай никому вопросов – рискованно. Действуй – чего бы это ни стоило!

Спустя несколько дней пришли плохие новости. Будто одновременно выстрелили из двух стволов. Во-первых, как можно догадаться, чек оказался не обеспечен наличностью. А во-вторых, Стася передумала съезжать. Во всяком случае, отложила отъезд. В довершение всего мне нагорело от Моны за то, что я стремился избавиться от Стаси. Снова я нарушил слово. Как можно мне доверять после этого? И все в таком духе. Я не мог оправдаться: у меня были связаны руки, а точнее, язык. Нельзя посвящать Мону в условие нашего со Стасей договора. Тогда я выглядел бы еще большим предателем.

Я поинтересовался, кто ходил в банк с чеком, но услышал в ответ, что это не мое дело. У меня возникло подозрение, что ходил кто-то, кому было под силу выдержать такую потерю. (Скорее всего их чертов миллионер.)

Что я скажу доктору Забриски? Ничего. У меня не хватит духу посмотреть ему в глаза. Я и правда никогда его больше не видел. Еще одно вычеркнутое имя.

Не успели мы остыть после всего случившегося, как произошел один забавный эпизод. Как-то вечером раздалось осторожное постукивание по стеклу, за окном стоял Осецкий, все тот же ушлый Осецкий – человек, оправдывающий свою сомнительную репутацию. Он сказал, что сегодня – день его рождения. Те несколько рюмок спиртного, что он уже принял, не оказали на него особого действия. Он был слегка навеселе, все так же бормотал себе под нос и чесался, но, если так можно выразиться, делал это более обаятельно, чем обычно.

Я отказался продолжить с ним празднование, придумав какие-то слабые отговорки, которые Осецкий, находясь в блаженном подпитии, попросту не принял. Он смотрел на меня такими глазами, что, вместо того чтобы повторить отказ, я позволил себя уговорить. А почему бы не пойти с ним? Плевать, что рубашка не поглажена, брюки мятые, а пиджак весь в пятнах! Осецкий так и сказал: «Плевать!» Он предложил отправиться в Гринич-Виллидж, выпить там по рюмочке-другой и рано разойтись. Ради старой дружбы. «Человеку негоже быть одному в свой день рождения», – подумал я. Осецкий со значением побрякал в кармане монетами, подчеркивая, что он при деньгах. И заверил, что не пойдет ни в какие людные места.

– Может, хочешь сначала перекусить? – спросил он и улыбнулся щербатым ртом.

Пришлось сдаться. В Бороу-Холл я съел сандвич, выпил кофе – одну, две, три чашки. Затем мы спустились в метро. Осецкий, но своему обыкновению, все время что-то невнятно бормотал. Иногда до меня доносились отдельные фразы. В шуме подземки я различил: «О да, да, иногда позволяю себе… выпиваю в компании… девушки там… бывают и потасовки… не так чтоб в кровь… просто поразмяться… сам понимаешь».

Мы вышли на Шеридан-сквер. Вот уж где не проблема найти местечко по вкусу. Весь квартал затянут сизым дымом; из каждого окна несутся звуки джаза и истеричный визг женщин; проститутки, некоторые в униформе, ходят под руку, как на университетском балу, а за ними тянется густой аромат духов, от таких запахов способна задохнуться не одна кошка. То здесь, то там, как в Старой Англии, у обочины валяются те, кто перебрал, – они кашляют, пердят, ругаются и несут обычный пьяный вздор. Отличная вещь – «сухой закон». Вызвал у всех страшную жажду – из одного только духа противоречия. Особенно у женщин. Джин пробуждал в них шлюх. Как они сквернословили! Почище английских проституток.

Войдя в один набитый людьми под завязку «орущий» бар, мы пробились к стойке, во всяком случае, оказались от нее настолько близко, что сумели заказать выпивку. Гориллообразные субъекты, зажав в лапах кружки, жадно лакали из них. Некоторые пытались танцевать, другие сидели на корточках, словно в солдатском сортире, были и такие, что в полном изнеможении, на грани нервного срыва дико вращали глазами, и такие, что, встав на четвереньки, обнюхивали друг друга под столами, как собаки, или безмятежно расстегивали и застегивали ширинки. В конце стойки пристроился полицейский, без пиджака, брюки на подтяжках, рубашка вылезла из брюк. Револьвер в кобуре лежит на стойке, прикрытый сверху фуражкой. (Наверное, чтобы показать – он на службе.) Осецкий, увидев этого основательно накачанного спиртным стража порядка, хотел было к нему прицепиться, но я успел его оттащить. Пройдя немного, он плюхнулся прямо на залитый неизвестным пойлом стол. Его тут же подхватила какая-то девушка и потащила танцевать. Они топтались на одном месте. У Осецкого был отсутствующий взгляд, будто он считал в уме баранов. Наконец мы решили уйти. Слишком уж тут было шумно. Свернули за угол и пошли по боковой улочке, мимо мусорных урн, старых драндулетов, кухонных отбросов, не убиравшихся, похоже, с прошлого года. Вот еще один бар. Внутри то же самое, даже хуже. Много гомиков, убереги меня Господь! И матросов. Некоторые – в юбках. Мы повернули назад под улюлюканье и свист.

– Подумать только, – сказал Осецкий, – как здесь все изменилось. Зловонная дыра.

– Может, поедем в центр?

Осецкий немного помолчал, почесывая затылок. Он явно размышлял.

– Я тут вспомнил, – промямлил он, перемещая руку с головы на низ живота, – одно недурственное местечко… танцевальная площадка, мягкий свет… и недорого.

Мимо проезжало свободное такси. Шофер притормозил рядом с нами.

– Ищете, куда бы податься?

– Вот именно, – ответил Осецкий, не переставая задумчиво почесываться.

– А ну залезайте!

Мы послушно сели в машину. Такси стремительно рвануло вперед. Водитель даже не поинтересовался, куда нас везти. Мне было не по душе лихое умыкание с неведомым конечным пунктом.

Я толкнул локтем Осецкого:

– Куда мы едем?

Ответил водитель:

– Не беспокойтесь, скоро узнаете. И поверьте, это будет не какая-то жалкая забегаловка.

– Думаю, он знает, что делает, – сказал Осецкий с видимым удовольствием.

Мы подкатили к высокому зданию в районе Тридцатых улиц. Недалеко от того французского борделя, промелькнуло у меня в голове, где я впервые подхватил триппер. Безлюдный район – замороченный, расслабленный. Кошки здесь бродили какие-то полудохлые. Я смерил взглядом здание. Из зашторенных окон не неслось никакой музыки.

– Позвоните и скажите швейцару, что от меня. – С этими словами шофер вручил нам свою визитку.

За пособничество он потребовал лишний доллар. Осецкий пустился в спор. Чего это он, удивился я. Один доллар ничего не решает.

– Брось, – сказал я, – только время теряем. Похоже, мы попали куда надо.

– Я имел в виду совсем другое место, – пробормотал Осецкий, глядя вслед удаляющемуся такси, увозившему с собой лишний доллар.

– Какая разница? Помни, сегодня – день твоего рождения!

Мы позвонили. Нам открыл швейцар, которому мы показали визитную карточку шофера. (Словно пара сосунков из степей Небраски.) Швейцар проводил нас к лифту и поднял на восьмой, а может, на десятый этаж (Значит, из окна не выпрыгнешь!). Дверь распахнулась бесшумно, словно ее только что смазали. У меня чуть крыша не поехала. Где мы? Неужели на небесах? Все стены, потолок, двери, окна – в звездах. Ни дать ни взять – Елисейские поля. А к нам уже стремились, скользили, плыли по воздуху, раскинув в приветствии руки, дивные создания в тюле и газе. Трудно представить более соблазнительную картину! Настоящие гурии среди полуночных звезд. А это что? Звуки музыки или ритмичное трепетание ангельских крыл? Звуки неслись откуда-то издалека – приглушенные, неземные. Вот, оказывается, что можно получить за деньги, подумал я, и как же хорошо их иметь – как бы они ни доставались, от кого бы ни текли. Деньги, деньги… Голубая мечта.

В сопровождении двух гурий, словно сошедших со страниц «Тысячи и одной ночи», – от таких красавиц не отказался бы и сам Магомет, – мы, все еще не веря своим глазам, проследовали в зал, где все утопало в сумеречном синем свете. Казалось, мы перенеслись в Азию. Нас уже ждал столик, устланный белоснежной дамасской скатертью, в центре его стояла ваза с живыми розами. На сверкающей ткани играли, добавляя блеску, блики звезд. Звездами горели и глаза наших гурий, а их груди под полупрозрачной одеждой казались золотыми коконами, переполненными звездным соком. Даже речь была какой-то неземной – неуловимая и в то же время интимная, нежная и одновременно отчужденная. Легкий вздор, напичканный советами из книги о хороших манерах. Неожиданно я различил в этом потоке слов одно – «шампанское». Кто-то заказывал шампанское. Шампанское? Кто мы такие, аристократы? Непроизвольно я коснулся мятого воротничка.

– Вот именно, – услышал я голос Осецкого. – Именно шампанское.

– Может, тогда немного икры? – шепнула та гурия, что сидела слева от него.

– Конечно! И икры тоже!

Словно по мановению волшебной палочки, перед нами выросла девушка, продающая сигареты. Хотя у меня в кармане оставалось еще несколько сигарет, а Осецкий курил только сигары, мы все же взяли три пачки сигарет с золотым обрезом, решив, что золото хорошо гармонирует со звездами и небесными звуками невидимых арф. Один Бог знает, где скрывались эти арфы, так здесь было сумрачно, томно, стильно и утонченно.

Не успел я толком пригубить шампанское, как услышал голос гурий, хором вопрошавших: «Не хотите потанцевать?»

Мы с Осецким послушно, как дрессированные тюлени, встали из-за стола. Конечно, хотим, а то как же? Ни один из нас не знал, с какой ноги начинать. Пол был такой скользкий, что казалось, будто танцуешь на роликах. Девушки танцевали медленно, очень медленно, плотно прижимаясь к нам теплыми увлажненными телами, сотканными поистине из пыльцы и звездной пыли, их руки и ноги обвивали нас, как экзотические лианы. А какой аромат источала их атласная кожа! Они не танцевали, они умирали в наших объятиях.

Вернувшись к столу, мы выпили еще по бокалу отменного пузырящегося шампанского. Гурии вежливо поинтересовались: давно ли мы в городе? Что продаем? А потом спросили, не хотим ли мы чего-нибудь съесть?

Тут же как из-под земли возник официант (не пришлось щелкать пальцами, подзывать кивком и делать прочие телодвижения – они, похоже, здесь работали на телепатии). Он дал каждому в руки по огромному меню и почтительно отступил. Гурии тоже получили меню и теперь его изучали. Они явно проголодались. Из любезности девицы заказали нам то же, что и себе.

Эти нежные создания знали толк в еде. Потребовали одни деликатесы. Устрицы, омары, икра, сыры, английское печенье, воздушные булочки – изысканный набор.

На лице Осецкого застыло странное выражение. Оно стало еще более странным после того, как официант принес новую бутылку шампанского (опять телепатия?), которая оказалась еще сладостнее первой.

– Не надо ли еще чего? – осведомился голос из-за спины. Учтивый, вежливый голос – такой отрабатывается с колыбели.

Никто не ответил. Рты у всех были набиты. Голос тактично смолк, скрывшись, похоже, в пространстве, которое пифагорейцы именовали неведомой далью.

Во время нашего пиршества одна из девиц попросила ее извинить. Сейчас ей выступать. Она вышла на середину зала и встала в оранжевом луче света. А затем начался этот акробатический этюд. Как она умудрялась складываться втрое с животом, набитым икрой, омарами, шампанским, – осталось для меня загадкой. Она изображала удава, пожирающего самого себя.

Пока продолжался номер, та из девиц, что осталась за столом, забросала нас вопросами. Делала она это все тем же нежным, тихим, медоточивым голосом, но каждый новый вопрос был конкретнее и прямее предыдущего. Она хотела понять, насколько мы обеспечены. Чем зарабатываем на жизнь? Наша одежда разжигала в ней жгучий интерес. Что-то здесь не увязывалось, и это возбуждало ее любопытство. И почему мы пребываем в блаженной эйфории, не желая опускаться до обычных, вполне земных разговоров и дел? А Осецкий, его уклончивая ухмылочка и беспечные, бесцеремонные замечания только подливали масла в огонь.

Я сделал вид, что полностью поглощен номером «человек-змея». Пусть Осецкий один играет в «угадайку».

Представление тем временем достигло апогея – исполнительнице предстояло изобразить оргазм. Конечно, только намеком, вполне изысканно. Я держал в одной руке бокал с шампанским, в другой – бутерброд с икрой. Все прошло без сучка, без задоринки, даже оргазм на полу. Мерцание звезд, синие сумерки, соответствующая музыка, бесшумное скольжение официантов, сверкание белоснежных скатертей. И вот номер закончен. Вежливые аплодисменты, в ответ еще один поклон, и исполнительница возвращается к праздничному столу. И вновь шампанское, вновь икра, вновь куриные ножки. Вот бы проводить так все дни! На лбу у меня выступил пот. Мучительно захотелось ослабить галстук. («Нельзя», – пропищал внутренний голос.)

Женщина-змея поднялась из-за стола.

– Извините, – проговорила она. – Я скоро вернусь.

Конечно же, мы ее извинили. После такого номера надо посетить туалет, попудрить носик, немного освежиться. Еда подождет. (Мы же не голодные волки, в конце концов.) И шампанское тоже. И мы.

Вновь послышалась музыка, она неслась откуда-то из синевы ночи – нежный, тихий, призрачный любовный зов. Словно рождалась где-то в половых железах. Я слегка привстал и склонился в полупоклоне. Но, к моему удивлению, оставшаяся за столом одинокая гурия не отозвалась на мой призыв. Сказала, нет настроения. Тогда Осецкий решил испробовать свои чары. Тот же ответ. Даже еще более лаконичный. К еде она тоже утратила интерес. И погрузилась в тяжелое молчание.

Мы же с Осецким продолжали есть и пить. Официант уже не подходил к нам. И ведерки с шампанским не возникали больше как по волшебству. Столики вокруг нас постепенно пустели. Музыка смолкла.

Наша молчаливая сотрапезница вдруг резко встала и поспешно удалилась, даже не извинившись.

– Сейчас принесут счет, – заметил Осецкий как бы про себя.

– И что? – спросил я. – У тебя хватит денег?

– Трудно сказать, – ответил он, улыбаясь сквозь зубы.

Словно услышав его слова, у нашего стола вырос официант в полной униформе со счетом в руке. Осецкий взял счет, долго в него вглядывался, несколько раз вслух пересчитывал, а затем заявил официанту, что хотел бы поговорить с управляющим.

– Идите за мной, – с невозмутимым видом проговорил официант.

– Я скоро вернусь, – сказал Осецкий, помахивая счетом, словно важным донесением с фронта.

Скоро или через час – какое это имеет значение? Я соучастник преступления. Выхода нет. Игра окончена.

Я пытался подсчитать, на сколько нас могли выставить. Но как бы то ни было, ясно одно: этой суммы у Осецкого нет. Я сидел за столом, как трусливый мышонок, ожидая с минуты на минуту, что мышеловка захлопнется. Мне захотелось пить. Я потянулся за шампанским, но тут как назло подошел еще один официант и стал убирать со стола. Первым делом он прихватил бутылку. Затем убрал остатки еды. До последней крошки. В конце концов унес и скатерть.

На секунду я подумал, что сейчас из-под меня выдернут стул или, на худой конец, всучат метлу и прикажут убирать.

Единственное, что еще было доступно, это туалет. Неплохая мысль, подумал я. Возможно, по пути встречу Осецкого.

Туалет я обнаружил в конце коридора, за лифтом. Звезды уже погасли. И синего неба надо мной больше не было. Все возвращалось на круги своя – к обычной повседневной жизни. Выходя из туалета, я обратил внимание на четырех или пятерых парней, теснившихся в углу. Они выглядели насмерть перепуганными. Над ними возвышался громила в униформе. Вид у него был устрашающий.

Осецкого нигде не было видно.

Я снова сел за наш столик. Мучительно хотелось пить. Меня устроил бы стакан простой воды из-под крана, но я не осмеливался и рта раскрыть. Ночная синева понемногу рассеивалась. Теперь я лучше различал предметы. Конец красивому празднику.

«Что он там делает? – спрашивал я себя. – Надеется заговорить их до смерти? Может, тогда его отпустят?»

При мысли, что нам придется присоединиться к тем несчастным, которых стерегло чудовище в униформе, у меня мурашки по спине забегали.

Осецкий отсутствовал добрых полчаса. А когда вернулся, ничто в его облике не говорило, что он подвергся суровому обращению. Он даже лукаво улыбался и тихо посмеивался.

– Пойдем, – сказал он. – Все улажено.

Я быстро вскочил на ноги.

– Сколько? – спросил я на пути к гардеробу.

– Догадайся!

– Не могу.

– Почти сотня, – ответил он.

– Не может быть!

– Подожди, – сказал Осецкий. – Давай сначала выберемся отсюда.

Сейчас, на рассвете, это заведение напоминало фабрику по изготовлению гробов. По углам скользили привидения. Думаю, при солнечном свете оно выглядело еще хуже. Я вспомнил сгрудившихся в углу парией. Как-то они будут выглядеть после наказания?

На улице было довольно светло. Вокруг ни души. В поле зрения только контейнеры, набитые до отказа мусором. Даже кошек не видно. Мы поспешили к ближайшей станции метро.

– А теперь поведай мне наконец, как тебе удалось выкрутиться? – в нетерпении спросил я.

Осецкий довольно хохотнул. Потом сказал:

– Все удовольствие не стоило нам ни цента.

И он рассказал, что произошло в кабинете управляющего. «Для психа ты показал себя изрядным бойцом», – подумал я.

Вот как все было… Выудив из карманов то, что было при нем – двадцать или тридцать долларов, – Осецкий предложил на остальное выписать чек. Управляющий рассмеялся ему в лицо и спросил, не заметил ли тот, идя к нему, чего-нибудь необычного. Осецкий сразу понял, что имеет в виду управляющий. «Вы о тех ребятах в углу?» Да, они тоже хотели заплатить поддельными чеками. И управляющий указал на часы и кольца на своем столе. Этот жест Осецкий тоже просек. И тогда с видом невинной жертвы предложил, чтобы нас не выпускали из заведения до открытия банка. Один телефонный звонок, и сразу станет ясно, настоящий это чек или поддельный. Последовал допрос с пристрастием. Где он работает? Кем? Как давно живет в Нью-Йорке? Женат? Есть ли у него сбережения? И все в таком духе.

Осецкий смекнул, что обстоятельства изменились в лучшую сторону, и тут предъявил управляющему визитную карточку. Она и чековая книжка – обе принадлежали известному архитектору, другу Осецкого. Напряжение заметно упало. Ему вернули чековую книжку, и Осецкий мигом выписал чек, добавив щедрые чаевые официанту!

– Забавно, – сказал он, – что эта деталь – чаевые – произвела на них сильное впечатление. Они так задергались. – Он ухмыльнулся, по своему обыкновению, и в придачу еще сплюнул. – Вот, собственно, и все.