Текст книги "Хозяйка Блосхолма. В дебрях Севера"
Автор книги: Генри Райдер Хаггард
Соавторы: Джеймс Оливер Кервуд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 34 страниц)
– Помнишь ты это место?
– Да, жена, – ответил он, – это здесь мы с тобой в молодости пообещались друг другу и вдруг увидели, как вон под тем дубом проходит Мэлдон, и тень его холодом легла на наши сердца. Ты заговорила об этом и в часовне женской обители, когда я пришел к тебе потайным ходом, и я чуть не обезумел, припомнив все.
– Да, Томас, я об этом говорила, – ответила Эмлин глубоким, ласковым, новым для него голосом. – Ну ладно, пусть теперь это воспоминание сделает тебя счастливым. Я тоже об этом постараюсь, несмотря на все мои недостатки, если только сумею. – Тут она быстрым движением прижалась к нему, поцеловала его и прибавила: – Пойдем, муженек, за нами столько народу. Я надеюсь, что теперь все беды и козни миновали.
– Аминь, – ответил Болл. Сказав это, он заметил каких-то незнакомых людей под королевским флагом, которые шли поодаль в том же направлении, как и они, и тащили за собой длинную приставную лестницу. Недоумевая, что нужно этим людям в Блосхолме, молодожены вышли из рощи и взобрались на холм, с которого на расстоянии пятидесяти шагов виден был мрачный остов сгоревшего аббатства. Они остановились и глядели в ту сторону, и тут их нагнали Кристофер и Сайсели, мать Матильда с монашками, Джефри Стоукс и другие. В лучах заката место это казалось угрюмым, опустошенным, и все они стояли и смотрели на него, думая каждый о своем.
– Что это там такое? – вздрогнув, спросила Сайсели и указала на какой-то круглый черный предмет, только сейчас появившийся на развалинах главной башни.
В то же самое мгновение на него упал красный луч заходящего солнца.
Это была отрубленная голова Клемента Мэлдона, испанца.
Д. Прицкер. ПОСЛЕСЛОВИЕ
Английский писатель Генри Райдер Хаггард (1856—1925 гг.), автор множества исторических и приключенческих романов, хорошо известен не только в Англии, но и далеко за ее пределами. Его произведения неоднократно издавались н в нашей стране.
Следует отметить, что исторические романы Хаггарда страдают существенными недостатками. В погоне за занимательностью автор нередко пренебрегает исторической правдой, приписывает реально существовавшим политическим деятелям несвойственные им черты и поступки, смещает историческую перспективу.
В этом отношении «Хозяйка Блосхолма» выгодно отличается от других произведений Хаггарда. Здесь нет серьезных искажений истории. Образы короля Генриха VIII, его министра Томаса Кромуэла, аббата Мэлдона и других персонажей обрисованы правдиво, дух эпохи передан верно.
Однако и этот роман не может быть признан безупречным с исторической точки зрения.Действие происходит в 1535—1537 годах, в переломный период английской истории, но многие важнейшие стороны жизни того времени автор не освещает вовсе, а других касается лишь вскользь.
Главные изменения в английской общественной жизни XVI столетия заключались в том, что страна вступала тогда на путь капиталистического развития, и в недрах одряхлевшего феодального строя шел быстрый процесс формирования новых классов– буржуазии и пролетариата,причем формирование пролетариата протекало чрезвычайно болезненно,путем разорения десятков тысяч крестьян. Об этом всемирно-исторического значения процессе Хаггард, поглощенный злоключениями Сайсели Фотрел, ничего не говорит в своем романе.
Значительно больше внимания уделяет автор происходившей тогда ожесточенной религиозной борьбе и англо-испанскому соперничеству. Однако эти вопросы излагаются в «Хозяйке Блосхолма» отрывочно.Поэтому необходимо хотя бы кратко о них рассказать.
В конце XV века английский престол заняла новая династия – Тюдоры, основателем которой был отец Генриха VIII– Генрих VII (1485—1509 гг.).К этому времени наиболее могущественные феодалы перебили друг друга в междоусобных войнах. Это позволило первым Тюдорам укрепить свою власть. На смену старой сословной монархии,при которой ведущая роль принадлежала феодалам, приходила новая форма правления – абсолютизм, то есть неограниченная власть короля.
Тюдоры конфискуют и забирают в казну земли крупных феодалов, распускают вооруженные дружины, которые до этого содержал каждый из них, создают королевские суды и особые трибуналы для обуздания непокорных. В своей борьбе против засилия феодалов королевская власть опирается на поддержку буржуазии, заинтересованной в стабильности и прекращении губительных усобиц.
Установление королевского абсолютизма встречало упорное сопротивление со стороны феодалов. Не только при Генрихе VII, но и при Генрихе VIII и даже позднее они поднимали восстания и пытались с оружием в руках отстоять свои вольности. Важнейшим оплотом старых феодальных сил были отсталые в экономическом отношении районы Англии – Север и Запад. В романе «Хозяйка Блосхолма» говорится, в частности, об одном из самых больших восстаний северной феодальной знати, происходившем в 1536—1537 годах. Восстание это, как и другие подобные выступления, Генрих VIII беспощадно подавил.
Преодолев сопротивление крупных феодалов, которые лишились своих привилегий, пошли на службу к королю и получили высшие должности при дворе, королевская власть столкнулась с другой силой, препятствовавшей дальнейшему расширению и укреплению абсолютизма, – католической церковью. В те времена церковь обладала почти неограниченным могуществом, она представляла собой своеобразное государство в государстве. Католическая церковь подчинялась не королю, а папе римскому, ей принадлежали огромные богатства, она пользовалась большим влиянием в массах.
Причины этого влияния нетрудно понять: без санкции церкви человек не мог тогда и шагу ступить. Человеком он мог именоваться только после того, как священник его крестил, и его зависимость от церкви не ослабевала до самой смерти.Кроме того,в то время люди, будучи не в состоянии понять природу вещей, были проникнуты религиозными представлениями, верили в загробную жизнь и больше всего на свете боялись ада. Церковь умело эксплуатировала эти чувства:церковники распространяли теорию, согласно которой человек по своей сущности склонен к греху и поэтому без помощи церкви обязательно попадет в ад. Спасти его могут лишь особые таинства церкви– причащение, исповедь и т. д.– и стоит только исполнять все обряды, поддерживать церковь материально, приобщаться к ее таинствам, и человек избежит вечных мук.
Пользуясь зависимостью людей от церкви и обладая грозным оружием для борьбы с любым проявлением непокорности– инквизиционными трибуналами и отлучением от церкви,—католическое духовенство окончательно распоясалось. Большая часть католических священников, разумеется, не верила во все те таинства,которыми она одурачивала прихожан,и беззастенчиво грабила верующих. Папы,кардиналы,епископы,многие аббаты получали баснословные доходы,утопали в роскоши,вели разгульную жизнь, нередко шли на преступления. Важным средством выкачивания денег у населения были так называемые индульгенции – грамоты об отпущении грехов.Сначала продавались индульгенции, отпускавшие уже совершенные грехи, а потом, когда спрос на них стал падать, церковь стала продавать новые, авансом освобождавшие верующих от ответственности за грехи, которые они еще не совершили, но могут совершить в будущем.
Спекуляция индульгенциями и другие преступления католических священников вызывали растущее возмущение, ибо они находились в вопиющем противоречии с проповедуемым теми же священниками христианским учением. Недовольство католицизмом приняло широкие масштабы. Повсеместно раздавались голоса, требующие реформации (преобразования)церкви. При этом различные слои населения, различные общественные классы и группы, в соответствии со своими интересами, вкладывали в понятие реформации различное содержание.
Так, буржуазия видела в католической церкви оплот феодализма, серьезное препятствие для роста и развития капиталистических отношений. В католической церкви существовала та же сложная иерархия, что и в феодальном государстве, – целая лестница чинов; так же как и в государстве, в церкви руководящие должности могли занять только выходцы из господствующего класса – класса феодалов;буржуазии доступ к ним был практически закрыт. Между тем английская буржуазия уже в XVI столетии представляла собой значительную экономическую силу и претендовала на активное участие в управлении государством и церковью – только таким путем она могла создать условия, необходимые для дальнейшего роста своего могущества.
Буржуазия требовала упразднения церковной иерархии, открытия доступа на церковные должности представителям народа (понимая под народом только буржуазию), отказа от характерной для католицизма чрезмерной пышности обрядов и замены их более простыми обрядами (требование «дешевой» церкви), выступала за отмену некоторых догматов и таинств, находившихся в слишком явном противоречии с новыми данными науки. Буржуазия считала необходимым ликвидировать церковное землевладение, задерживавшее развитие капитализма в сельском хозяйстве, а также отменить часть религиозных праздников, чтобы увеличить число рабочих дней в году.
Народные массы, находившиеся на крайне низком уровне культуры и не имевшие еще своих собственных идеологов,поддерживали требования буржуазии, но понимали под реформацией прежде всего передачу крестьянам церковных земель, уничтожение ненавистных феодальных порядков, очищение церкви от ее пороков.
Наконец, королевская власть стремилась избавиться от вмешательства папы в дела государства, поживиться огромными богатствами церкви и таким образом расширить и укрепить абсолютизм.
В Англии инициатива реформации исходила от короля. Долгое время Генрих VIII не решался идти на разрыв с папой. Помимо страха перед могуществом католической церкви, его останавливал также страх перед народом,который мог по-своему истолковать действия короля и потребовать далеко идущих преобразований. Но алчность короля и его деспотический характер в конце концов победили все сомнения. Генрих VIII был властным, жестоким самодуром, не терпевшим никакого противодействия своей воле, и это хорошо показывает Хаггард в «Хозяйке Блосхолма».
Поводом для похода против католицизма,начатого английским королем,послужил его конфликт с папой римским в деле о разводе.
Воспылав страстью к фрейлине своей жены Анне Болейн, Генрих решил развестись с королевой и жениться на фрейлине. Разрешение на развод мог дать только папа,– к нему и обратился король, но получил категорический отказ. Причина отказа заключалась не только в том, что католическая церковь в принципе не одобряла разводов и считала брак священным– от всех таких принципов она легко отказывалась, когда считала это выгодным,—а в том, что женой английского короля была Екатерина Арагонская, тетка испанского короля и германского императора Карла V, а Испания была в то время главным оплотом католицизма и основной опорой папы римского. И папа и Карл V рассматривали развод Генриха с Екатериной как удар по их влиянию в Англии.
Получив отказ, разъяренный Генрих VIII, знавший, что почва для реформации церкви уже подготовлена, решился на разрыв с папой. В 1529 году он создал Реформационный совет, который разработал статут новой, так называемой англиканской, церкви.Все преобразования, проведенные этим советом, отвечали интересам короля и придворной знати.
Главой англиканской церкви был объявлен король.Отныне он,а не папа римский назначал епископов и распоряжался доходами церкви. Богослужение в англиканских церквах стало вестись не на латинском, а на английском языке. Реформационный совет направил в монастыри королевских комиссаров, которым было приказано найти предлоги для их закрытия и конфискации их имущества. Вскоре парламент принял решение о закрытии 376 мелких монастырей (1536 г.), а через три года были закрыты все остальные. Имущество монастырей – земли, драгоценности, золото,серебро, облачения, различная утварь – перешло в казну. Благодаря этой мере государство за короткий срок получило около 1,5 миллиона фунтов стерлингов чистого дохода.
Захваченные монастырские земли Генрих VIII раздавал и продавал придворным, фермерам, спекулянтам – реформация обогатила около 40 тысяч дворянских семей. Вместе с тем она ничего не дала народным массам и широким слоям буржуазии; земли, принадлежавшие той части высшего духовенства, которую Генрих стремился привлечь на свою сторону, конфискованы не были, церковная иерархия сохранилась, догматы новой церкви почти не отличались от католических. Все это свидетельствовало о том,что, осуществляя реформацию, король преследовал свои, корыстные цели.
Понимая, что подобная реформация церкви не могла удовлетворить массы, Генрих VIII навязывал ее народу грубой силой. Реформация сопровождалась жестоким террором. Англичане были обязаны принять новые церковные порядки без всяких оговорок.Перед реформацией людей сжигали за неподчинение догматам католицизма, теперь с ними расправлялись за неподчинение принципам англиканства.
Со своей стороны, папа объявил англиканство страшной ересью, отлучил Генриха VIII от церкви, грозил англичанам вечными муками на том свете. Однако отлучение от церкви, бывшее в прежние времена острейшим оружием папства, в данном случае оказалось малоэффективным: противников реформации – Томаса Мора, кардинала Фишера и других – Генрих VIII отправил на плаху, а на высшие церковные должности назначил покорных ему людей.
Более опасным, чем конфликт с папой Клементом VII, был для Англии конфликт с Испанией. Находившаяся в то время еще в расцвете могущества феодально-католическая Испания была грозным противником. Англо-испанская вражда достигла крайней остроты; светские и духовные правители Испании вели против Генриха VIII ожесточенную борьбу и не жалели средств для его свержения и восстановления католицизма.
Исход этой борьбы долгое время оставался неясным. На протяжении полувека борьба между Испанией и папством, с одной стороны, и Англией, с другой, представляла собой главную политическую проблему эпохи и шла с переменным успехом. Острота этой борьбы усугублялась запутанностью вопроса о престолонаследии. Генрих VIII был женат шесть раз; после того как ему уже не требовалось разрешения на развод от папы, он либо отправлял своих жен на плаху, либо разводился с ними. От первого брака (с Екатериной Арагонской) у него была дочь Мария, ревностная католичка, которую он, женившись на Анне Болейн, лишил прав па престол. Любовь короля к Анне Болейн оказалась недолговечной – через три года после вступления в брак, в 1536 году, он предал ее казни по обвинению в супружеской неверности. Свою дочь от второго брака, Елизавету, он тоже лишил прав на престол, несмотря на то что она с младенчества воспитывалась в духе англиканизма.
Третья жена Генриха VIII, бывшая фрейлина Анны Болейн, Джейн Сеймур (она-то и выведена в романе «Хозяйка Блосхолма»), родила королю сына Эдуарда, который был объявлен наследником престола. Джейн Сеймур умерла от родов. После нее Генрих VIII сменил еще трех жен, но детей у него больше не было, и претендентами остались названные трое. Когда Генрих VIII умер (в 1547 году), на престол вступил десятилетний Эдуард VI, при котором оставшиеся у власти царедворцы Генриха VIII продолжали прежнюю политику. Ранняя смерть Эдуарда VI (в 1553 году) вновь поставила в порядок дня вопрос о престолонаследии. На этот раз верх взяла не дремавшая испанская группировка, и королевой стала Мария. Ее приход к власти сопровождался восстановлением католической церкви и полной отменой реформационного законодательства. Более того, Мария вышла замуж за короля Испании Филиппа II и подчинила английскую политику испанским интересам. Началась свирепая расправа со сторонниками реформации, по всей стране запылали костры инквизиции.
Царствование Марии оказалось недолгим. Уже в 1558 году она умерла без прямых наследников, и на престол вступила Елизавета. На этот раз реформация окончательно восторжествовала: все реформационные законы Генриха VIII вновь вступили в силу, отношения с папой были снова прерваны. Елизавета отвергла предложение Филиппа II выйти за него замуж, и вражда с Испанией приняла еще более острые формы, чем при Генрихе VIII. Она привела в конце концов к войне между обоими государствами,завершившейся победой Англии и гибелью испанского флота, так называемой «Великой Армады» (1588 год). Эта дата знаменует собой начало упадка Испании и феодализма, а также начало возвышения Англии и капитализма, который победил окончательно во время английской буржуазной революции XVII века.
Таковы основные вехи истории Англии той эпохи, знание которых облегчит читателю правильное понимание романа Хаггарда.
В «Хозяйке Блосхолма» автор яркими красками рисует картину разложения верхушки тогдашнего английского общества. В образе аббата Мэлдона заклеймены присущие большинству католических священников того времени черты – алчность, жестокость, стремление к обогащению и господству, готовность на любое преступление, на любую подлость и низость ради достижения этих целей. Впрочем, политические и религиозные противники Мэлдона – король Генрих VIII, его министр Кромуэл и комиссар Ли тоже недалеко ушли от Мэлдона и движимы теми же устремлениями. Хаггард убедительно показывает, что борьба между сторонниками и противниками реформации в Англии не носит принципиального характера – это борьба за власть и деньги, за бесконтрольное право распоряжаться судьбами и имуществом народа.
Роман «Хозяйка Блосхолма» направлен против суеверий и религиозного фанатизма, которые играют на руку власть имущим и помогают им безнаказанно творить свои грязные дела. Подлинными героями романа являются не столько Сайсели Фотрел и ее супруг Кристофер Харфлит, сколько простые люди– кормилица Эмлин, монах-мирянин Томас Болл, слуга Джефри Стоукс. Их образы выписаны Хаггардом с большой любовью, они жизненны и правдивы. Без этих честных, находчивых и храбрых людей главные персонажи «Хозяйки Блосхолма» были бы, несомненно, обречены на гибель.
Читатель безусловно заметит, что те пороки, против которых мужественно боролись положительные герои романа, присущи и современному капиталистическому обществу. Это обстоятельство придает роману актуальное звучание.
Увлекательный сюжет,хороший язык,правдивое изображение суровой эпохи – все эти качества «Хозяйки Блосхолма» бесспорно обеспечат роману успех у наших молодых читателей.
Д. Прицкер
Джеймс Оливер Кервуд
В дебрях Севера
Глава I
Неподалеку от сурового северного берега озера Верхнего, где вечно бушуют ветры, к югу от Каминистикани, хотя и не южнее Рейни-ривер, в глухих лесах прятался райский уголок который был «сущим адом».
Во всяком случае, так назвала его героиня нашей повести, когда однажды она, не выдержав, сквозь слезы жаловалась самой себе на свою тяжкую судьбу. Правда, тогда у нее еще не было Питера, но и когда он появился, ад все равно остался адом.
Однако посторонний наблюдатель, если бы он в этот чудесный весенний день тридцатого мая поднялся на лысый Гребень Крэгга, ни за что не догадался бы, что в открывшемся перед ним раю таится ад. Зимой он увидел бы простирающиеся на сотню квадратных миль занесенные снегом леса, болота и речные долины, где в темной оправе из елей, кедров и сосен там и сям поблескивают закованные в лед озера; он увидел бы перед собой край буранов и глубоких сугробов, край людей, чья кровь горяча от вечной борьбы с дикой природой и от неиссякаемой радости побед над ней.
Но теперь была весна – и такая, какой канадский Север не видел уже много лет. Еще три дня назад шли теплые ливни, а потом на землю хлынули золотые, по-летнему жаркие солнечные лучи. От морозного дыхания зимы не осталось и воспоминания, согрелось даже дно самых глубоких и черных трясин. На севере, на юге, на востоке и на западе лесные дебри закипали новой жизнью, и на смену весне уже спешило лето. Оранжевые, зеленые и черные хребты убегали в неведомую даль, точно волны гигантского моря, а между ними лежали долины и болота, озера и речки, и всюду звучала смешливая песенка струящейся воды, всюду веяло благоуханием первых цветов, всюду раздавались веселые голоса птиц и лесного зверья.
Упомянутый выше рай расстилался под Гребнем Крэгга – сочные луга тянулись до самых берегов Прозрачного озера, и над этим океаном буйных трав островками поднимались тополиные и березовые рощицы, перемежавшиеся темными ельниками. Цветы распустились на две недели ранее положенного срока, луга источали ароматы, более обычные для конца июня, чем для мая, и среди бархатистой зелени древесных ветвей уже появлялись первые гнезда.
На краю ельника, распластавшись, лежал Питер. В его сердце жила страсть к приключениям, и в этот день он предпринял дерзкую экскурсию, на какие еще ни разу не решался за всю свою коротенькую жизнь. Впервые он в одиночестве отправился к Прозрачному озеру, до которого от дома было около полумили, храбро исследовал желтую полоску пляжа, еще хранившую следы ног его хозяйки, и смело затявкал на безграничный простор мерцающего озера и на белых чаек, которые кружили у него над головой, высматривая выброшенную на берег рыбу. Питеру исполнилось три месяца. Еще вчера он был робким щенком, и все вокруг казалось ему огромным, непонятным и страшным; сегодня же он рискнул в одиночку спуститься по тропинке к озеру, он тявкал, но никто не посмел выйти с ним на бой, и его сердце исполнилось великим мужеством и столь же великим любопытством.
Вот почему на обратном пути он остановился на опушке густой поросли бальзамических елей и припал к земле, устремив жадный взгляд блестящих глазенок в густую лесную тень, стараясь угадать, какие тайны кроются в этих неведомых мрачных глубинах. Этот лесок рос в небольшой круглой впадине, и ружейная пуля могла бы легко пронзать его из конца в конец, но Питеру он казался бесконечным, как сама жизнь. И что-то манило его войти туда.
Любопытство и нерешительность боролись в душе щенка, но он и не подозревал, что от победы того или иного – храбрости или трусости – зависит не только его собственное собачье будущее, но и другие более важные судьбы – судьбы людей, мужчин и женщин, и даже еще не рожденных детей. Некогда стакан вина погубил целое царство, гвоздь решил исход жесточайшей битвы, а из-за женской улыбки были разрушены дома тысяч людей. Вот так пустячные предметы и события порой влияют на ход человеческой жизни, но Питер не знал об этом и не догадывался, что наступила его минута.
В конце концов он поднялся и твердо встал на все четыре лапы. Его никак нельзя было назвать красивым щенком – этого Питера Pied-Bot, Питера-Хромулю, как назвал его Веселый Роджер Мак-Кей (который жил у болота в кедровнике), когда подарил Питера девушке. Был он дворняжкой, да к тому же весьма неказистой. Его отец, боевой эрдельтерьер самых голубых кровей, как-то удрал с псарни, влюбившись в большелапую и добродушную канадскую гончую. Так на свет появился Питер. В три месяца на его мордочке уже топорщились свирепые баки, унаследованные от отца-эрделя, уши у него были большие и обвислые, хвост узловатый, а длинные неуклюжие лапы – такими тяжелыми и нескладными, что они то и дело заплетались, и он тыкался носом в землю. При первом взгляде на него человек испытывал жалость, вскоре переходившую в горячую симпатию. Пусть Питер был некрасив, но зато в его жилах смешалась кровь двух прекраснейших собачьих пород. Впрочем, в некоторых отношениях такая смесь напоминала смесь нитроглицерина с оливковым маслом или динамита и селитры с молоком и медом.
Когда Питер шагнул в черную тень, его сердечко отчаянно забилось, и он старательно проглотил слюну, словно в горле у него стоял комок. Но решение его было бесповоротно. Что-то неотвратимо влекло его вперед, и он подчинился этому неслышному зову. Над ним медленно сомкнулся непроницаемый сумрак, и вновь шутница-судьба избрала самое нехитрое орудие, чтобы потом с его помощью творить радость и горе в человеческой жизни.
Когда тьма поглотила Питера, его уши стали торчком и жесткая шерсть на загривке вздыбилась. Но он не залаял, как лаял сегодня на берегу озера и среди зелени лугов. Дважды он оглянулся через плечо на чуть брезжущий позади солнечный свет, который с каждым его шагом становился все более тусклым. Но и это неясное пятно, говорившее о том, что путь к отступлению открыт, поддерживало мужество Питера, которое стало быстро убывать в нарастающем мраке. Однако когда он оглянулся в третий раз, сзади была уже только тьма! На мгновение в его горле, мешая дышать, поднялся тугой комок, а глаза превратились в два огненных кружка – с таким напряжением он вглядывался в темноту. Даже его хозяйка, которая не страшилась почти ничего на свете, пожалуй, тоже остановилась бы тут в безотчетном испуге. А Питеру казалось, что солнце внезапно погасло совсем. Мохнатые лапы хвойных деревьев над его головой сплетались в единый непроницаемый полог. Зимой сюда не проникал снег, а летом даже самые яркие солнечные лучи превращались здесь в призрачный сумрак.
Питер думал теперь только о том, как бы убраться отсюда восвояси, но тут он стал различать в окружающей тишине незнакомые и непонятные звуки. Самым непонятным и самым жутким было шипение, которое раздавалось то в отдалении, то совсем близко и сопровождалось странным пощелкиванием, от которого кровь стыла в жилах. Дважды после этого над ним возникала тень огромной совы, и он припадал к земле, чувствуя, что комок в горле растет и становится все более тугим. Потом Питер услышал среди сплетения веток над его головой мягкое движение больших оперенных тел, и тогда он медленно и осторожно повернулся на животе, решив как можно скорее выбраться на луг, где по-прежнему сиял день. И в этот миг его сердце сжалось от невыразимого страха: перед ним на пути, который вел к дневным просторам, горели два пронзительно-зеленых огонька.
Не рассудок и не опыт, а инстинкт подсказал Питеру, что эти два зеленых кружка, светящиеся в темноте, не предвещают ему ничего хорошего. Правда, он не знал, что его собственные выпученные глаза казались в этом темном тоннеле не менее страшными, и главное, он не знал, что распространяет вокруг себя нечто наводящее смертельный ужас – запах собаки! Зеленые глаза продолжали смотреть на него, и его неуклюжие лапы подогнулись, спина словно переломилась пополам, и он упал в мягкую хвою, ожидая гибели. Но тут зеленые огоньки погасли. Потом зажглись снова, но уже подальше. Опять погасли. А когда вспыхнули в третий раз, то были похожи уже не на кружки, а на две светящиеся точки. Питер ощутил невероятное торжество. Инстинкт, унаследованный от предков-эрделей, сказал ему, что неведомый враг обратился в бегство. И Питер победоносно тявкнул.
На этот звук мрачная чаща, полная затаившихся тварей, ответила жуткими шорохами в перепутанных ветвях, непонятным ропотом шепчущихся голосов, зловещим щелканьем клювов, которые могли разодрать тощее тельце Питера на мелкие клочки. В глубине леса раздался сильный треск и насмешливое бормотание дикобраза, а потом вопросительный вопль: «У-уу-уух!» Питеру сначала даже показалось, что это кричит человек. И он вновь, дрожа, припал к толстому хвойному ковру: его сердце отчаянно билось о ребра, баки стали дыбом от смертельного страха. Затем наступила тревожная, наводящая ужас тишина, и в этом ледяном безмолвии Питер тщетно вертел головой, стараясь увидеть хотя бы отблеск исчезнувшего солнечного дня. И вдруг, принося с собой надежду, до него долетел новый шепот, тихий и неясный, но совсем не похожий на прежние звуки. Где-то еле слышно журчала вода. Питеру было знакомо это дружелюбное журчание. Он не раз играл на гальке, песке и камнях там, где оно рождалось. Мужество вернулось к нему, он поднялся и пошел туда, откуда доносился этот звук. Что-то подсказывало ему, что ступать надо очень осторожно, но неуклюжие толстые лапы упрямо разъезжались и он несколько раз падал носом в хвою. Наконец он добрался до ручейка, который плескался и играл на обнаженных древесных корнях – такой узенький, что высокий человек без труда перешагнул бы через него. И тут Питер увидел впереди свет. Он пустился бегом и вскоре выбрался на луг, где под синим солнечным небом по-прежнему благоухали цветы, зеленела трава и весело пели птицы.
Питер забыл пережитый страх. Комок в горле исчез, сердце вернулось на обычное место, и щенок уже неколебимо и яростно верил, что успел победить всех на свете. Он оглянулся на темный проход под еловыми ветками, из которого выбегал смешливый ручей, и неторопливо затрусил прочь, вызывающе огрызаясь. На безопасном расстоянии он остановился и посмотрел по сторонам. За ним никто не гнался, и это подтверждало, что он совершил великий подвиг. Питер весь раздулся от гордости; воинственно упершись передними лапами в землю, он выгнул спину и залился самым грозным своим лаем. Он лаял, скреб лапами землю, рвал траву острыми щенячьими зубами – и все-таки никто не посмел выйти из темной чащи в ответ на его вызов.
Задрав голову и поставив уши торчком, Питер неторопливой рысцой взбирался по склону, впервые за всю свою трехмесячную жизнь пылая желанием задать кому-нибудь трепку – все равно кому. Он стал другим, и теперь ему уже было мало грызть палки или камни и трепать кроличью шкурку. Когда Питер выбрался из впадины, он остановился и, глядя вниз, громко тявкнул – ему уже почти хотелось вернуться в эти темные заросли и разогнать всех их обитателей. Потом он повернулся к Гребню Крэгга, и его боевой задор внезапно угас, а задранный хвост опустился, так что узловатый кончик коснулся земли.
Ярдах в четырехстах от него из райской ложбины, которая переходила в расселину, разделявшую два отрога Гребня, поднимался белый дымок. Увидев дым, Питер тут же расслышал и стук топора. Его пробрала дрожь, но он все-таки пошел на этот стук. Он был еще слишком мал, чтобы ненавидеть по-настоящему, и к тому же унаследовал кроткое добродушие своей матери, но тем не менее каждый раз, когда Питер слышал стук этого топора, в его смышленой головенке зрели тревожные мысли и он чувствовал приближение опасности. Ведь стук этот был для него неразрывно связан с похожим на кошку остролицым человеком, у которого по верхней губе тянулась полоска рыжей щетины, а один глаз никогда не открывался. И Питер научился бояться одноглазого гораздо больше, чем он боялся призрачных чудовищ, скрытых в черной пропасти леса, куда он сегодня так отважно вошел.
Однако совы, дикобраз и убежавшая от него лиса с горящими глазами научили Питера чему-то, чего он еще не знал накануне, и, подойдя к краю ложбины, щенок не прильнул к земле, а остался стоять на своих кривых лапах и смело устремил взгляд вперед. По ту сторону ложбины, у западного отрога, среди высоких кедров, ярко-зеленых тополей и белоствольных берез виднелась бревенчатая хижина. Это был прелестный уголок. Между тем местом, где остановился Питер, и хижиной простирался бархатистый зеленый ковер, усеянный цветами и источающий аромат фиалок и дикой жимолости, а над ним звенело птичье пение. Через лужайку бежал ручеек и исчезал в скалистой расселине, а на его берегу стояла хижина, увитая диким виноградом. Но настороженные глаза Питера не видели этой красоты, его уши не слышали ни птичьих трелей, ни болтовни рыжей белки, которая расположилась на пне по соседству. Он смотрел туда, где позади хижины на лесной опушке поднималась большая белая скала, похожая на гигантский гриб, а слышал он только удары топора, хотя и напрягал слух, стараясь уловить, не раздастся ли голос, который он любил больше всего на свете.
