Текст книги "Кровь пьют руками"

Автор книги: Генри Лайон Олди

Соавторы: Андрей Валентинов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Ерпалыч в упор смотрит на меня, часто-часто моргая, и тут до меня доходит, что я ляпнул! Ведь он же это на свой счет принял!..

– Прости, Ерпалыч! Не слушай ты меня, трепача! Я ж писатель, Ерпалыч, у меня в голове одни интриги да сюжеты – сдуру могу такое ляпнуть…

Ерпалыч кивает и отворачивается.

Все, теперь не я на него, а он на меня обиделся.

– Зря вы это, Олег Авраамович, – встряет Лель, будто я и без него не знаю, что зря… – Большую Игрушечную действительно замутили, как вы изволили выразиться, со стороны. Только местный филиал НИИПриМа, где работал Иероним Павлович, здесь ни при чем. Это была директива Центра. Главного. И исполнители были – оттуда. Кое-что нам удалось установить, хотя и далеко не все. А Иероним Павлович совершенно…

– При чем я, Алик. При чем, Лель. Очень даже при чем. Ведь это в моей лаборатории разрабатывалась тема Акт Творения. Чисто теоретически, с моей тогдашней точки зрения. А они воспользовались… с-сволочи. Нет, я на вас, Алик, не в обиде. Просто… иногда как вспомнишь – тошно становится. Давайте просто посидим, помолчим. Со мной все в порядке, не беспокойтесь.

Не то чтобы совсем в порядке – но рука Ерпалыча, подносящая ко рту таблетку валидола, почти не дрожит.

Мы послушно молчим.

Похоже, ехать нам осталось немного. Интересно, как он выглядит – этот центр в Малыжино, который магистр собрался возрождать, а Лель в нем, недовозрожденном, вовсю работает?

Надеюсь, он нас не разочарует. Дело не в тамошнем Фимкином заточении; и не в том, что нам улыбчивый Коля-Лель наврал, а что нет. Просто ежу ясно: магистры – магистрами, Лели – Лелями, а Малыжино – не просто исследовательский центр с уклоном в псих-альтруизм…

* * *

…Магистру мы звонить не стали. Зачем? Все как на ладони: приезжий шеф переговорил с нами, воткнул местным работничкам фитиль под хвост, они и засуетились – мы уже трудимся, уже везем, привлекаем, убалтываем…

Оставалось ждать звонка от Леля, каковой звонок и состоялся на следующий день, ближе к вечеру. Мальчик Коленька пообещал заехать за нами через три дня, около половины четвертого пополудни. Раньше, извините, никак не получается – график, эксперименты…

Мы пожали плечами и стали ждать. Жизнь без событий, бьющих ключом? – два дня райского блаженства! Ерпалыч вернулся в свою старую квартиру, где и засел отшельником. Фол укатил обратно в Дальнюю Срань, организовывать визит: Говоришь, и нас пригласили? Отлично! Кто ходит в гости по утрам… – и вж-жик по улице. Идочка перестала от меня шарахаться, ожидая, что я вот-вот на нее наброшусь и съем. Думаю, кинься я на нее с иными целями – она бы не возражала. Для Идочки я явно перешел из разряда больных в разряд мужчин. Мужчин загадочных и опасных. Видимо, это ее возбуждало.

В другое время я бы… но сейчас, сидя как на иголках в преддверии экскурсии, мне было не до шашней с сестрой милосердия.

Пытался продолжить роман. Шло туго. Мысли разбегались муравьями, текст трещал по швам. Позвонил главреду – и на удивление легко добился отсрочки на месяц…

Впрочем, нет. Одним событием меня Бог не обделил. Среди ночи в гости заявилась Эра Гигантовна и весьма бесцеремонно извлекла меня на улицу (вернее, в подвал) – для интимного разговора; каковой разговор и не замедлил состояться.

Вспоминать об этом не хотелось. Неожиданно и больно. В прямом и переносном смысле слова. Кто мог знать, что интересую следовательшу уже не я, и даже не Ерпалыч, а мой брат Пашка! И не столько сам Пашка…

Все, хватит!

…Тем более, что мы почти приехали.

2

Действительно, наш Вольво замедлил ход и плавно свернул с трассы. Боковой аппендикс-грунтовка для начала встряхнул нас, мы прибавили скорости, вспугнув оголтелое воронье над скелетом лесополосы – и перед нами распахнулся новый пейзаж.

Земля без радости.

По левую руку виднелось старое кладбище с покосившимися крестами и редкими каменными надгробиями, закутанными в зимние саваны. Местами в снегу чернели свежие проплешины: похоже, кое-кого здесь хоронили совсем недавно.

По правую руку молчало заброшенное село – останки хат, щербатые челюсти заборов, холодные, давно забывшие о тепле и дыме, печные трубы, ржавые рога телевизионных антенн… У меня создалось жутковатое впечатление, что все селяне в одночасье переселились прямиком через дорогу.

Из гостей на погост.

Дальше, за селом, проглядывало ровное, матово-блестящее пространство, и я не сразу догадался, что это – замерзший пруд. Вон и темные промоины; в лед вмерзли несколько рыбачьих лодок. Чуть наискось от грунтовки, на холме, возвышалось кирпичное строение без крыши.

– Это была церковь. XIX век, – сообщил воспрявший духом Ерпалыч.

За развалинами церкви виднелся одинокий домик; там, наверное, в свое время проживал местный батюшка. Однако разглядывать церковь и предполагаемый дом священника я не стал, потому что перед нами уже вырастали корпуса былой усадьбы, окруженные внушительным забором.

Забор был сделан на совесть: красного кирпича, метра четыре высотой! Для полноты впечатлений не хватало только колючей проволоки по гребню. Зато перед кирпичной кладкой гостеприимно возвышалась еще одна ограда: кованая, чугунная, вся в витиеватых завитках, и со стреловидными остриями поверху. Правильно, красота – красотой, а попробуешь перелезть – вся задница в дырках будет! Если ты, конечно, не ниндзя какой-нибудь, который по небу летает и бегает плашмя по стенке.

Небось, еще князья Голицыны ставили: чтоб психи от их княжеского призрения не разбежались.

Дорога шла теперь вдоль самой ограды, и кирпичная стена нависла над нами, напрочь закрывая виды на местные достопримечательности. Зато мы для зрителей из усадьбы наверняка были как на ладошке: пару раз я заметил установленные на стене новенькие телекамеры с круговым обзором.

Ворота оказались под стать ограждению: такие только танком вышибать. Или из пушки. Зато открылось сие фортификационное сооружение само, водителю даже сигналить не пришлось.

Нас явно ждали.

Я оглянулся – где там Фол с Папой? – но все было в порядке: оба кентавра чинно въезжали в ворота вслед за нами.

Справа и слева проплывают заснеженные деревья местного парка, а в лоб на нас надвигается трехэтажное здание со стрельчатыми окнами. Ко входу ведут широкие ступени. Чуть не доезжая до них, водитель вновь сворачивает – и глушит мотор. Стоянка. Интересно, раньше Голицыны и их гости здесь свои экипажи оставляли? А сейчас рядом расположились Рено цвета мокрый асфальт, наглый Мерс из последних, красная Мазда – и только в углу сиротливо жмется старый Жигуленок.

Приехали.

Просьба освободить вагон.

– Это наш главный корпус… следуйте за мной.

Сбоку к ступенькам на скорую руку пристроен дощатый пандус, застеленный ковровой дорожкой. Я не верю своим глазам. И о кентаврах позаботились! Пускай кенты и по ступенькам скакать горазды (сам видел, и не единожды), но вот ведь – проявили внимание!

Прежде чем подняться по ступенькам к гостеприимно распахнутой Лелем двери, оглядываюсь по сторонам. Левее, в глубине парка, виднеется еще одно здание, чуть побольше, четырехэтажное. Справа от главного корпуса приютилась стайка флигелей, гаражи, крытые шифером сараи. Ладно, посмотрим теперь, что у них внутри.

Как говаривал в свое время ослик Иа, оказалось, что внутри не хуже, чем снаружи. И даже, можно сказать, лучше. Теперь я уверен: обещая нам в перспективе славные оклады, Лель не врал.

С порога, что ли, согласиться?

Сразу у входа – гардероб. При полном отсутствии бдительного гардеробщика.

– Не сопрут? – шутливо интересуюсь я, разоблачаясь.

– У нас не воруют, – сухо уведомляет Лель.

Я ему верю.

Особенно когда взгляд цепляется за висящий на положенном месте, справа от входной двери, оберег-манок. Позолоченные ножны от старинной (небось, еще голицынской!) сабли. Неужели местный управдом здесь еще с позапрошлого века живет?! Ничего себе шуточки…

От дальнего конца фойе вверх поднимается широкая мраморная лестница, и правая ее половина опять же превращена в пандус для въезда кентавров. Нет, они все-таки молодцы! Небось, в мэрии, к примеру, до такого бы в жизни не додумались! Просто в голову не пришло бы.

– Предлагаю пока подняться наверх, в комнату для совещаний. Там я вам кратко обрисую рабочую ситуацию, а вы сами решите, с чего начать.

Возражений не поступает, и мы поднимаемся на второй этаж. В глубь коридора уходят два ряда одинаковых строгих дверей с табличками: Зам. нач. по науке; Бухгалтерия; Отдел планирования экспериментов; Зав. экспериментальной частью; а вот и Комната совещаний.

Заходим.

Н-да, не комната, а средних размеров зал. Монументальный дубовый стол в форме буквы Т, мягкие кресла с подголовниками, в углу – два журнальных столика, пушистые коврики на полу (явно для кентавров; и это предусмотрели!); на стене – плоский японский телевизор.

Мы еще только начинаем рассаживаться, когда в кармане у Леля пищит голодный птенец, и наш гид поспешно извлекает на свет Божий миниатюрную трубку сотового.

– …Да, приехали… нет, но собирались… да, понял, сейчас буду.

Немой вопрос в наших глазах.

В ответ Лель виновато разводит руками.

– Извините, начальство срочно вызывает.

– Магистр? – интересуюсь я. – Он тут?

– Нет, магистр… не здесь. У него других дел хватает. Я ненадолго, минут через десять вернусь. Вы пока располагайтесь…

Мы располагаемся. От нечего делать я подхожу к телевизору, обнаруживаю на журнальном столике дистанционку и наугад жму кнопку первого попавшегося канала.

– …блокировали все подступы к столице КНР, – ударяет из динамиков голос диктора. В голосе звучат тщательно выверенные трагические нотки. – Возбудитель эпидемии пока не выявлен. Пекин объявлен карантинной зоной. Готовится эвакуация еще не подвергшейся заражению части населения. Специализированные медицинские бригады совместно с армейскими подразделениями осуществляют контроль…

На экране мелькают узкоглазые лица, наполовину скрытые марлевыми повязками. Куда-то гуськом бегут люди в военной форме с кургузыми автоматами на груди, кого-то на насилках загружают в санитарную машину с красным крестом…

Вот это да! Это же столичный канал, международные новости! Ни у меня, ни у моих знакомых этот канал не ловится, его транслируют только по спутниковому телевидению. А здесь, выходит, ловится! Небось, и своя тарелка на крыше имеется. А на нее, между прочим, разрешение требуется, и получить его ой как непросто! – Фима в свое время пробовал. Не дали. Славно они тут устроились!..

– Правительство Бразилии приняло решение о вводе войск в Манаус, где в течение последних месяцев наблюдались массовые волнения и беспорядки. В городе введено чрезвычайное военное положение и комендантский час. Создана специальная правительственная комиссия по чрезвычайному положению, в которую вошли представители министерств обороны, внутренних дел, здравоохранения, начальник комитета национальной безопасности и другие лица. Возглавил комиссию лично Президент Бразилии Хуан-Карлос де Сомарильо.

Танковая колонна пылит на марше. Пронзительно-голубое небо над головой, внизу – буйная тропическая зелень, которую разрезает уходящая к горизонту асфальтовая стрела шоссе; и там, на том конце этой стрелы – медленно поднимается к равнодушному небу зловеще-черное облако дыма…

– Во дают!.. – изумляется за моей спиной Фол.

Конечно, все прилипли глазами к экрану. У нас такого не показывают. Если и упомянут – то лишь в какой-нибудь газете, парой строчек мелкого шрифта на последней странице. Вроде бы, все к этому давно привыкли – а вот поди ж ты! Дорвались, теперь и за уши не оттащишь!

Вот так мир накроется медным тазиком, и мы об этом через неделю узнаем из газет – мелким шрифтом на последней странице.

Почешем в затылке и спать пойдем.

– Трагедией закончились плановые маневры 6-го флота ВМС США у побережья Южной Каролины, – знакомое название гулко отзывается в голове. Южная Каролина… Да ведь там Пашка! Который уже не совсем Пашка, или совсем не Пашка, но все равно – он мой брат!

С этого момента мне плевать на тон диктора, на эпидемию в Пекине, на волнения в бразильском Манаусе: экран разом надвигается на меня, заполнив все вокруг, заслоняя комнату для совещаний, и голос диктора набатом звучит в ушах:

– …Гигантская волна-цунами, достигшая шестидесяти метров в высоту, внезапно возникла у атлантического побережья США. В результате катастрофы пошли ко дну одиннадцать военных транспортов, шесть кораблей сопровождения и авианосец Либерти. Имеются серьезные разрушения на побережье. Число жертв уточняется, но уже сейчас количество погибших оценивается десятками тысяч. В США объявлен трехдневный национальный траур.

Диктор выдерживает скорбную паузу.

– По непонятным причинам уцелел ряд рыбацких судов и лодок, находившихся в море на момент катастрофы. Эпицентром землетрясения, вызвавшего цунами, по предварительным данным, является Стрим-Айленд – небольшой остров у побережья Южной Каролины. Однако сам остров совершенно не пострадал. Ученые пока не могут объяснить этот феномен. А сейчас предлагаем вашему вниманию любительский видеоматериал, в котором запечатлен фрагмент катастрофы.

Стена воды до самого неба. Кажется, она застыла на месте, но это лишь обманчивая иллюзия. Стена не движется – она растет, словно подтягивая к себе берег и человека с камерой. Как ему удалось уцелеть?

Камера скользит вниз, и становится видно, как волна одну за другой поглощает утлые скорлупки мечущихся в панике судов; мне кажется, я отчетливо слышу, как рвет уши треск разламывающихся на части короблей, предсмертные крики ужаса обреченных…

А потом на миг камера взлетает вверх – и на самом гребне волны я вижу…

Да, это он!

Н'даку-ванга!

Огромная акула смотрится отсюда лишь маленьким червячком на вздыбленной спине гиганта, но сегодня мне дано видеть! И я вижу: чуждый океанский бог завис над полем своей битвы, своего, личного Армагеддона, где лишь он волен карать и миловать, дарить или отнимать жизнь – а из лоснящейся спины, прямо из чешуи, страшным наростом торчит голый человеческий торс со скрещенными на груди руками. Человек и акула, апокалиптический кентавр, восставший из морских глубин. В глазах человека мне чудится боль и в то же время – понимание. Боль – ему приходится творить кошмар; и понимание – по-другому нельзя!

Лучше так, чем…

– А, вы тут новости смотрите? Что это там? Цунами? Впечатляет!

Но я уже не слышу вернувшегося Леля, не слышу диктора, вещающего о возможном применении сейсмического оружия…

Пашка! Что случилось там, в твоей Южной Каролине, что ты был вынужден пойти на такое?! Еще тогда, на Выворотке, я понял: человеческие души равной мерою не мерьте! – а нечеловеческие… Верю: иначе было нельзя. Верю: тот, частью кого ты сейчас являешься, ведал, что творит… Пашка, Пол Рыборукий, несчастный мальчишка! – что случилось на просторах твоего океана, против чего тебе пришлось восстать во всей мощи акульего бога?!

Неужели нельзя было как-то иначе?!

Не свою ли судьбу вижу я сейчас на плоском экране?!

– …Добрый день, господа! Рад приветствовать вас в наших стенах…

Незнакомый густой бас выдергивает меня на поверхность, и я нахожу в себе силы обернуться.

Дородный чернобородый мужчина в отличном костюме-тройке и при галстуке, заколотом тонкой змейкой с бриллиантовыми глазками, протягивает мне руку. Машинально жму крепкую ладонь, бородач представляется, но его имя-фамилия влетают мне в одно ухо, чтобы вылететь из другого – ощущение почти физическое. Сейчас мне не до центра, не до Леля с бородачом, не до… Фима! Нет, все-таки мне есть дело до происходящего здесь. А потом – Пашка. Я должен снова увидеться с ним, не знаю, как – но должен! После окончания нашей экскурсии. Потому что здесь – Фима.

Кажется, мне удалось договориться с самим собой и избежать раздвоения личности.

– …ты б, Лель, гостей сначала обедом покормил, что ли? Какие прогулки на голодный желудок…

А ведь прав бородач! Пообедать-то мы и не успели.

Общее согласие, в результате чего бородач откланялся, а Лель повел нас вниз – питаться.

– Лель, а кто это был? – трогаю я по дороге за рукав нашего гида.

– Как – кто? – Лель явно удивлен моим невежеством. – Это наш шеф!

А магистр? – хотел спросить я.

Но передумал.

3

Мы миновали фойе и спустились еще ниже. Подвал? Подземный этаж? Скорее, второе. И есть серьезное подозрение, что подземный этаж тут не один. Такой же коридор, как наверху. Только потолки пониже и пол не паркетный, а застелен линолеумом. Двери по обе стороны белые, металлические – но тоже с табличками. Дверь с надписью Щитовая оказалась приоткрыта, и я немедленно сунул внутрь свой любопытный нос, едва не столкнувшись лбами с Ерпалычем, которого почему-то тоже заинтересовала щитовая.

На первый взгляд: ничего особенного. Все стены – в распределительных щитах с многочисленными черными рычажками. В углу – большой железный шкаф, скалится циферблатами приборов и мигает похмельными красными глазками индикаторов. Шкаф весь расписан рунами и заговорными знаками, часть из которых я узнаю. У шкафа, в совершенно неожиданном здесь офисном кресле, спиной к нам сидит Тех-ник в синем рабочем халате. Он поглощен работой, и, приглядевшись, я обнаруживаю, что он методично таскает туда-сюда вышитый платок, продетый сквозь хромированную ручку. Платок потрескивает и искрит. Рядом, на деревянной подставке, горит толстая витая свеча перед плохо различимым отсюда образком.

Свеча явно не для освещения: в щитовой под потолком сияют две мощные лампы.

– Вот так они, значит, энергостанции и доят, – констатирует Ерпалыч, после чего мы наконец трогаемся дальше.

– А знаете, Алик, как это на городской подстанции делается? Платочком не обойтись, там удой на гигаватты считается… Приходится закрутки делать. Красотища! – вот такенные кабели узлами скручены, Лектрючки табунами шастают, а вокруг хоровод голых Тех-ников женского полу не старше двадцати пяти! И хором, пока семь потов не сойдет: Мое слово крепче, чем железо, на закрутку нет переговору, я кручу, подруженьки вяжут…. Мы ведь от энергоснабжения отрезаны – электричество, газ; уже третий… нет, четвертый год. Приходится доить. А снаружи утечки, недостачи, козлы отпущения шкурой платят! Удивляются: область отключена, а при этом даже против прежнего лимита вдвое-втрое потребляет…

Вот так век живи… как в старом анекдоте: А дустом пробовали? Может, и пробовали, а нет, так попробуют. Живем, однако!.. Ладно, проехали.

По пути мы успеваем заглянуть еще в две открытые двери и обнаружить медицинскую лабораторию, а следом – компьютерный центр: ряды включенных мониторов и огоньки модемов.

Здесь, небось, Интернет доят. Вприкуску. Инфу всякую качают, программы, новости, секреты… Грех не подержаться за сосцы, если и сами горазды, и Те на них пашут – и за страх, и за совесть, и за кровушку жертвенную…

– Ухоронка моя заклята, не ворогом ложена, не ворогом взята, аминь, аминь, лиходей меня минь… - доносится из-за ближайшего монитора гнусавый тенорок. Заговор мне знаком, такой читается на сохранность почтового ящика; только без последних слов.

Сворачиваем за угол, и тенорка больше не слышно.

За поворотом – столовая.

Она больше напоминает кафе: стильная дубовая обшивка стен, мягкие стулья, круглые столики (опять же, у одного из столиков лежат два новеньких коврика для кентавров), в углу – стойка, как в баре. Тихий перебор струн в невидимых динамиках; и пахнет на удивление вкусно.

– Борщ с пампушками будете? – официант материализуется перед нами из воздуха: усики стрелочками, черные волосы гладко зачесаны назад, глаза внимательные; белая накрахмаленная рубашка, узкий черный галстук и черные же отутюженные брюки. Н-да, такой красавец в любом ресторане ко двору бы пришелся!

– Ясен пень, будем! – отвечает за всех Фол, а я не отвожу взгляда от официанта: интересно, как он на кента отреагирует?

Никак.

Клиент есть клиент.

Пусть и кент.

– Пять порций борща…

Мы дружно закивали.

– На второе есть котлеты по-киевски, плов, тушеный кролик с гарниром, ромштекс…

– Котлеты. По-киевски, – оборвал Фол этот перечень, который грозил затянуться надолго.

К Фолу присоединились все, кроме Ерпалыча, который заказал плов, причем наверняка только из чувства противоречия.

Перед нами немедленно возникли пять глубоких тарелок с руническим орнаментом по краю, а следом официант торжественно водрузил на стол дымящуюся кастрюлю с борщом. Нес он ее так, будто это были, по меньшей мере, омары в белом соусе ла-робера (ел я их один раз в кабаке на халяву; ничего особенного, кстати).

Я смотрю на старого хрена Ерпалыча, а старый хрен Ерпалыч пристально смотрит на нашего официанта; вернее, на его руку, которой тот придерживает кастрюлю, аккуратно наполняя тарелки благоухающим борщом.

Интересно, что старик высмотрел? Когти львиные?!

Когтей на руке официанта не обнаруживается, да и вообще, рука как рука… и тут до меня доходит! От кастрюли несет жаром, я сам вспотел, просто сидя рядом – а наш официант совершенно спокойно держит кастрюлю голой рукой, причем не за ручку, а прямо за раскаленный бок!

Когда официант удаляется прочь, я воровато протягиваю палец к кастрюле – ближе, еще ближе, еще…

И, естественно, обжигаюсь, едва не заорав от боли.

Лель беззвучно смеется, созерцая последствия моего эксперимента.

– Поверьте, Олег Авраамович, полгода – и для вас такая шутка будет проще пареной репы. А если еще взять водицы после обмыва покойника да заговорить врагу на холодную постель, себе – на восстановление власти… Впрочем, это не застольный разговор. Потом, если пожелаете. Приятного всем аппетита.

Обед прошел в молчании.

Под занавес мы выпили по бутылке Монастырского темного и начали, отдуваясь, выбираться из-за стола.

– Ну что ж, командуйте, куда сначала двинемся, – интересуется Лель.

– Как – куда? – изумлению Ерпалыча нет предела. – Разумеется, к психам! Мы ведь с вами договаривались…

4

Узкая ладонь Леля легла на глянцевое тело замка. Миг – и внутри сухо щелкнуло, хотя я не видел ни пластиковой карточки-ключа, ни запорного знака; а для распознавания отпечатков пальцев этот замок был слишком простоват.

На морде написано.

Кстати, открывающего слова Лель тоже не произносил – я бы услышал.

Миновав внутреннюю решетку, мы гуськом прошли в ту часть сада-парка, которая примыкала к дуркину дому. Я шел сразу за Лелем, мурлыча под нос старую песенку, весьма любимую отцом (проклятье!.. надо учиться говорить – покойным отцом, да язык сразу костенеет…):

 
– Ах, у психов жизнь —
Так бы жил любой:
Хочешь, спать ложись,
Хочешь, песни пой…
 

Аккуратные скамеечки стояли вдоль аккуратных аллеек. Сразу представлялось: умственно неполноценные чинно сидят здесь летом и осенью, в первом случае нюхая цветочки, а во втором – грызя яблоки. Сорванные здесь же, с местных симиренок и розовых наливов, стерильно вымытые в маленьких фонтанчиках у обочин… Красота! Хоть самому пускай слюни и просись на постой. Впрочем, уже вроде как напросился… Было не очень холодно, и я шел в одном свитере, не удосужась забежать в гардероб за курткой. Ерпалыча силком заставили напялить его кожух, из уважения к возрасту обоих; а кентам было на погоду чихать с присвистом. Вон, катят себе позади… остановились, пошептались – и рванули наискосок, через засыпанную снегом клумбу.

Я посмотрел на Леля: наш Вергилий отнесся к шалостям Фола с Папочкой с веселым пониманием.

У бетонной стелы с изображением городского герба (рог изобилия, копия Минькиного украшения, только более полезный в обиходе) прогуливались две старушки. Обе в одинаковых плащах-стеганках на искусственном меху, с капюшонами. Костистое личико первой все время подергивалось мелким тиком, подмигивало, словно у мучимой любопытством мумии; вторая, толстенная матрона, шествовала чинно – этаким ожившим памятником боевому слону.

– Здрасьте, – хором поздоровались старушки, едва мы приблизились.

– Здравствуйте, – вежливо поклонился Лель (я кивнул, а Ерпалыч – тот и вовсе промолчал, грубиян старый!) и бросил мне через плечо:

– Знаете, Олег Авраамович… вон та, что побольше – она уже лишних года два живет! Представляете?!

Хоть бы голос понизил, красавец!

– Это в каком смысле лишнее живет? – беспричинное раздражение копилось во мне, ища выхода. – Пришить хотели, да все недосуг?!

Ослепительная улыбка была мне ответом.

– Чушь порете, извините! Нашу Матрену Егоровну врачи еще позапрошлой осенью похоронили. Живьем закопали. Сказали: дескать, с месяц протянет – и все. Костоправы… Матрена Егоровна, как здоровьице?

– Вашими молитвами, – вместо толстой Матрены серьезно отозвалась мумия, дернув щекой. – Вашими молитвами, Лелюшка…

Ага, выходит, у него это постоянная кличка… или не кличка?

Боевой слон Матрена только остановилась и низко, в пояс, поклонилась всем нам; потом повернулась к кентаврам и поклонилась им наособицу, кряхтя от усердия – и вот уже старушки идут себе дальше.

– Простите, Лель, – подал голос Ерпалыч. – Это у вас все население, или как?

– Что вы, Иероним Павлович! Просто детей и… ну, считайте, тоже детей – их автобусом повезли в Дергачи, в зал игровых автоматов, мы его трижды в месяц арендуем. Кое-кто, правда, остался вместе с престарелыми; они там, в доме. Зайдем?

– Непременно, – Ерпалыч воспрял духом и даже зачем-то потрепал меня по плечу. – Непременно зайдем!

И мы пошли к дому, сопровождаемые бдительной Папочкой.

Фол поначалу отстал – тыкался по саду туда-сюда, вздымал снег бураном, словно пес, ищущий выхода; наконец он смирился и догнал нас у самого порога.

– Нету, – тихо уронил Фол, когда Лель первым вошел внутрь.

– Совсем? – поинтересовался Ерпалыч.

– Совсем. Даже не так: вроде есть, но заперто. И ключ в воду.

– Чего нету? – тоном оскорбленной невинности поинтересовался я.

Развели секреты!

– Того свету, – старик хмыкнул в бороду. – Слыхали песенку, Алик: Лучше нету того свету? Вот его и нету…

Ерпалыч скосился на меня и уточнил, предупредив обиду:

– Дырок на Выворотку, Алик. Нету их здесь; ни одной. Заперты. Я Фолушку просил глянуть… на всякий случай.

* * *

В просторной прихожей никого не было. Если не считать рослой девушки с косой до пояса: спиной к нам, она возилась в красном углу, возжигая лампадку. Спички ломались в ее руках, треща бессмысленными искрами; девушка вздыхала и начинала по-новой. Я без особого смысла приблизился, встал у девушки за спиной. Пушистый затылок даже не дрогнул – видимо, занятие поглощало здешнюю аборигенку целиком. Нуте-с, кому мы мольбы возносим?.. я взял с журнального столика справочник, заложенный в нескольких местах обрывками газеты; вчитался.

ХХ. О целительстве лишенных ума. 1. Блаженному Андрею, Христа ради юродивому (936; 15 октября). Андрей принял на себя подвиг юродства по особому повелению Божию и сподобился дара прозрения. (Молит. 197, 228, 240).

Так, это понятно… и счастье, что мне никогда не доводилось взывать к Блаженному Андрею… дальше… в зубной боли… Священномученику Антипе; будучи брошен мучителями в раскаленного медного быка, молил о благодати дара лечить людей в неутешной боли зубовной… – так, а я все больше святителю Ионе, митрополиту Московскому… будем теперь знать; дальше… ишь ты!

I. Об избавлении от храпа. 1. Мученику Трифону (помню, помню – я ему об изгнании тараканов, регулярно…) За свою святую чистую жизнь Трифон помимо прочего получил благодать избавления от храпа. (Молит. 118).

Гляди, и номер молитвы тот же, что и от тараканов… может, я именно поэтому не храплю ночью? – Натали еще радовалась!..

Девушка обернулась ко мне.

– Здласьте, дядя!

Я судорожно кивнул (грубый Ерпалыч привет передавал!); и постарался не отвести взгляд от ее лица. Не получилось – миг, и я тупо рассматривал красный угол, пялясь на зажженную наконец лампадку.

– Настя, поди в мяч поиграй! – пришел мне на помощь Лель, и Настя, радостно топоча, умчалась коридорами.

Только коса плетью мотнулась.

– С вами все в порядке, Алик?

Это Ерпалыч.

Заботится.

Ох, что-то я в последнее время совсем расклеился…

– Все, все со мной в порядке! Иду!

Но идти не получилось. Протянув руку, я, вопреки всем канонам, забрал от лампадки крайнюю иконку и воззрился на нее в недоумении. Мученик Трифон – гласила подпись в старославянском стиле. Нет, здесь какая-то ошибка! – я ведь точно помню, Трифон, он лысенький, круглолицый…

С образка на меня холодно щурился сорокалетний мужик с черной, коротко стриженой бородой.

Который час назад заглядывал к нам в комнату для совещаний.

И что самое удивительное: иконка с лже-Трифоном не потемнела после воззвания, как случилось бы с любым одноразовым ликом – нет, она оставалась по-прежнему яркой и глянцевой, будто только что из типографии.

Если не ошибаюсь, наши архипастыри соборные по сей день мучаются: как образки, что в свободной продаже, многоразовыми сделать? И ничего не выходит: едва сбудется, лик гарью берется. А тут, в Малыжино, да еще с ложным образом… или дело именно в том, что образ ложный, подсадная утка?!

ВЗГЛЯД ИСПОДТИШКА…

Сквозь чернобородый лик (которому, в общем-то, самое место на иконе, с нимбом и благостью во взоре) проступает иное: колючий прищур, взгляд исподлобья, яркий рот кривится снисходительно, с легким презрением ко всей дешевой шушере, какая может объявится вокруг: а холеная, цепкая рука с золотым болтом на безымянном пальце небрежно швыряет на заленое сукно стола горсть квадратных фишек из пластика.

И еще: всегда, при любых обстоятельствах, прямая спина – с такой осанкой хоть на трон, хоть на эшафот.

Вот он какой, шеф Малыжинского дома призрения…

Воровато оглянувшись – мои друзья вместе с Лелем уже поднялись на второй этаж, лишь Папочка каталась на заднем колесе вдоль прихожей, дожидаясь меня – я уцепил с полочки всю колоду образков. Она показалась мне непривычно толстой. Так, равноапостольной царице Елене (о покровительстве льноводам), святому пророку Давиду (об укрощении гнева начальников), Пророк Наум-наведет-на-ум (для спорости в науке)… блаженному Исидору Ростовскому (об урожае огурцов) – а вот и снова чернобородый.

На этот раз не под видом мученика Трифона, а в облике Ипатия Печерского, что от женского кровотечения.

– Папочка! – крикнул я. – Давай наверх, скажи нашим, я догоню!

Папочка кивнула, оправила кожаный галстук и, по-прежнему на одном колесе, лихо дала наверх.

А я наскоро перелистал колоду дальше.

Чернобородый обнаруживался еще трижды; восемь или девять иконок также навели меня на размышления… мама моя родная!

Подпись явственно гласила: Мученик Александр; в опасении постороннего насилия своей девственности или супружескому целомудрию. А над буквицами улыбался мне бич Снегурочек, их обаяние Лель.

Я сунул колоду в карман и побежал по ступеням.

5

Спутники мои обнаружились в маленьком актовом зале; второй этаж, третья по коридору дверь налево.