Текст книги "Изгнанница Ойкумены"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Часть восьмая
Ларгитас

Глава пятая
Джинн прилетел невовремя

I

– Так не может продолжаться вечно, – сказала Анна-Мария.

– Не может, – согласилась Регина.

– Ты должна принять решение.

– Кому должна?

Анна-Мария развела руками. Жест вышел патетичным, как у плохой актрисы. Искренность, помноженная на неумение выражать свои чувства. Прибавьте давно разошедшиеся дороги матери и дочери – вот вам и мелодрама на пустом месте.

Не на пустом, поправилась Регина. Если бы на пустом…

– Это отец просил тебя поговорить со мной?

– Кажется, мы договорились, – лицо матери выразило живейшую обиду. – Это некрасиво с твоей стороны…

– О чем договорились?

– Ты не имеешь права копаться у меня в мыслях. Ни морального, ни любого другого.

Регина вздохнула. Все начиналось сначала.

– Ах, мама… Твои мысли написаны у тебя на лице. Без папы ты бы никогда не собралась поучать свою взрослую дочь. У вас, госпожа курфюрстина, просто не нашлось бы свободной минутки.

– И все-таки это ненормально. Почему бы тебе не выйти за него замуж? Вы встречаетесь уже два года.

– Мы встречаемся всю жизнь. С детского сада. Это не я у него – это он что-то сломал у меня в мозгах. Или в судьбе. Ни разойтись по-человечески не можем, ни сойтись.

– Я имела в виду – два года после той твоей поездки. Не перекручивай мои слова.

Закрыв глаза, Регина представила себе Ника. Внизу, за перилами веранды, где они с мамой пили чай. Ника, худого как жердь. Насквозь прожаренного солнцем. С хриплым голосом. С морщинками в уголках глаз. Ника, бросившего курить свою гадость. Его смех. Его взгляд. Его запах.

Его сына.

– Извини, мама. Продолжай, я тебя слушаю.

– Он посол, – стала развивать успех Анна-Мария. – На этом, как его… На Шарване.

Регина не стала ее поправлять.

– Он – дипломат. Ты – телепатка. Я в курсе ваших сложностей. Но я узнавала по своим каналам… Если муж служит послом в какой-нибудь варварской дыре, наше министерство смотрит сквозь пальцы на разные вольности. Главное, чтобы местные не подали протест. Если им не придет в голову обвинить тебя в ментальном шпионаже – министерство не станет возражать против вашего брака и совместного проживания по месту службы мужа.

Она подлила дочери чаю. Чай пах рыбой и землей. Очень полезный напиток, и очень дорогой. Сжигатель жира, омолаживатель и все такое. Доставка по спецзаказу с Хучжоу. Получив вожделенный титул курфюрстины, Анна-Мария помешалась на здоровом образе жизни. Членство в Научном совете и право избирать состав Королевского совета странным образом связались для нее с диетой, массажем и выводом шлаков из организма. Ну да, скоро – восемьдесят. Почтенный возраст. Даже по меркам Ларгитаса.

– Ты бы хотела жить в варварской дыре, мама?

– Я? Ты забываешь о моем положении. Моя работа…

– Твое положение, мама. Твоя работа. Скажи на милость, чем я буду заниматься в этой глуши? Я дисквалифицируюсь через год. Хочешь, чтобы я стала домохозяйкой?

– Ты будешь оперировать на выезде. Тебе ведь не впервой?

– Меня станут привлекать к операциям все реже. Психиру нужна профессиональная среда. Регулярная практика. Однажды про меня забудут. Я сама себя забуду. Госпожа Зоммерфельд, жена посла. Тебе нравится такая судьба?

– Ты преувеличиваешь.

– Ничуть.

– Выйдя замуж, ты можешь остаться в клинике. Ник будет прилетать к тебе в отпуск. Это будет вполне благопристойно.

– Он и так прилетает ко мне в отпуск. Даже чаще.

– Это совсем другое дело.

– Мама, с каких пор тебя стала волновать благопристойность? Тебе не нравится, что твои коллеги шепчутся обо мне? Ах, курфюрстина ван Фрассен – само величие! Жаль, что ей не повезло с дочерью…

– Прекрати!

Ладонь ударила по столу. Задребезжали чашки. Подпрыгнул заварник. Минуту спустя Анна-Мария пожалела о своей несдержанности. Разгладились морщины на лбу, ушел гнев. Она смущенно улыбнулась дочери. В варварской дыре, думала Регина, с ответной улыбкой глядя на мать, тебе дали бы не больше сорока пяти. Отправляйся на Шадруван, мама. Или на Террафиму. Сразу помолодеешь.

– Пустяки, мама.

– Извини, я не хотела.

На газоне подняла голову Фрида. Уши торчком, янтарь глаз светится недоумением. Химере строго-настрого запрещали посещать газон в ипостаси горала. Травоядному здесь не место. А кошке – добро пожаловать. Не объест. Убедившись, что хозяйке ничего не угрожает, Фрида зевнула и задремала снова.

– Меня не интересуют сплетни. Меня интересуешь ты. И папа беспокоится. И дедушка Фриц. Ты же знаешь, как он сдал после отставки. Он звонит мне три раза на день.

– Папе он звонит ежеминутно. Требует доклада о делах на факультете, и вообще. Иногда мне кажется, что отставка теснее привязала дедушку Фрица к Академии, чем служба. Контр-адмирал ван Фрассен, декан оперативного факультета – не более чем курьер Фридриха Рейнеке, великого и ужасного. В любое время суток он должен быть к услугам тирана. Что да как, да в какие сроки…

Отставка действительно подкосила Рейнеке Кровопийцу. Он все знал и понимал заранее. Он даже побил рекорд, удержавшись в строю до ста десяти лет. Его предшественник ушел раньше. Но мирная жизнь, по словам Рейнеке, сводила его в могилу. Железного вояку разъедала ржавчина болезней: реальных или мнимых. Лечение он признавал одно. Находя любые поводы, являлся в альма матер – знакомый бас далеко разносился по коридорам, смущая умы. Кто-то из преподавателей пошутил в курилке, что и после смерти Кровопийца не покинет любимых стен, сделавшись академическим призраком. Вроде бы, узнав о шутке, контр-адмирал ван Фрассен нашел шутника и набил ему морду – но правда это или нет, не знал никто.

В том числе жена и дочь буйного контр-адмирала.

– Дедушка Фриц хочет правнуков.

– Ну конечно. Он отдаст их в военное училище.

– Не выдумывай.

– Трех дней от роду. Их вскормят ядерным топливом.

– Он хочет, чтобы у тебя был нормальный муж. Нормальная семья. А не эта… Времянка.

Анна-Мария отхлебнула чаю и с наслаждением повторила:

– Да, времянка.

– Я живу так же, как ты, мама. Помнишь? Папа служил на «Громобое». Ты делала карьеру в университете. Папа прилетал в отпуск. Тебя это устраивало. Почему это не должно устраивать меня? Только потому, что мой брак не зарегистрирован? Мама, не будь ханжой…

– Выходи замуж, Ри. Ты никуда не денешься от этого Зоммерфельда. Я же вижу. Его мальчик станет тебе хорошим сыном. Потом ты родишь своих. Ладно, ты останешься в клинике. Тем более, что Артур скоро пойдет в школу. Здесь, на Ларгитасе, а не на диком Шарване. Он будет жить с тобой. Если надо, наймем няню… Ты боишься, что придется общаться с его бабушкой? Матерью Ника?

– Ник не встречается с Гертрудой. И не разговаривает.

– Это он зря. Мать есть мать. Впрочем, это не мое дело. На каникулы вы будете летать на Шарван. В клинике тебя отпустят.

– Я не хочу туда летать. Ни единого разочка.

– Почему?

Потому что боюсь, хотела ответить Регина. Боюсь до озноба, по-детски. Мама, мне снятся иглы у зрачков. Окровавленная пасть Фриды. Мешок на голове. Люди, у которых пустые черепа. Люди без мозга. Мама, представь место, где ты – слепая, глухая, лишенная обоняния. Представила? Таков для меня Шадруван. Дело не в том, что у них паланкины вместо мобилей. У них вакуум вместо сознания.

– Там плохо, – кратко ответила она.

– Глушь, – Анна-Мария с пониманием кивнула. – Никаких условий. С другой стороны, не век же Нику там сидеть? Переведут на приличную планету…

– На приличной планете у посла не может быть жены-телепатки.

– Ну, в министерство. В какой-нибудь департамент. Или даже в Генеральный секретариат. Главное – обождать. Все наладится, поверь мне…

Регина обрадовалась, услышав вызов коммуникатора. Разговор становился невыносимым.

– Да!

– Привет, Ри! – в иллюзаторе всплыло лицо Линды. – Ты где?

– У мамы.

– Тогда извини, – сказала Линда Рюйсдал, старший инспектор службы Т-безопасности. – Придется вас разлучить. У нас ЧП. Первичная активация. Ты ближе всех.

– Где?

– Ты будешь смеяться. Детский сад «Солнышко».

Меньше всего Регине хотелось смеяться.

II

«Флинк-полиморф» шел на автопилоте в воздушном коридоре второго яруса. Навигационный компьютер все просчитал до мелочей. Наземные магистрали и первый ярус сейчас забиты транспортом, а набор высоты до «тройки» и последующее снижение – дополнительные потери времени.

В скоростной конфигурации «компакт-шнеллер» аэромоб напоминал хищную птицу с оперением из радужного металла. Узкий фюзеляж, вытянутые серпы крыльев уходят назад, почти касаясь хвостовых лопастей. Острый «клюв» с АД-рассекателем режет воздух. Только лап с когтями не хватает… Хотя птицы в полете, вроде бы, лапы поджимают. «Флинк-полиморф» был рассчитан на полтора десятка вариантов, вплоть до «комфорт-круиза» на шесть персон. Конфигурации Регина предпочитала называть «ипостасями». Без Фриды при выборе новой машины не обошлось. На выставке элегантный «Флинк» сразу приглянулся обеим – и хозяйке, и химере. Запрыгнув в салон, Фрида свернулась на сиденье калачиком и вылезать не пожелала. Что делать? – пришлось покупать.

Регина ни разу не пожалела о выборе.

– Объект установлен?

В голосфере покатывались со смеху полтора десятка детишек. В данном случае «покатывались» не было фигурой речи. Большинство малышей и в самом деле каталось по упругой зелени грасс-покрытия, дрыгая ногами.

– С вероятностью 80 % – Гюнтер Сандерсон. В двуцветной футболке и желтых шортах.

– Вижу.

Щупленький Гюнтер скакал в центре площадки. Острые коленки, острые локти – кукла из прутиков. Ребенку нравилось быть в центре внимания. Он кривлялся, корчил рожи – веселил всех, как мог. А мог он, похоже, изрядно.

– Эмпатака?

– Возможно, не в чистом виде. Но уклон в эмпатию – явный.

Гюнтер подбросил в небо детское ведерко из розового пластика. Падая, ведерко угодило ему по темени. Мальчик не заплакал; напротив, расхохотался так, что его согнуло в три погибели. В ответ на площадку повалились все, кто еще стоял на ногах. У многих смех напоминал эпилептические судороги. По щекам детей градом текли слезы. На губах рыжей девочки пузырилась пена. У бритого наголо толстячка пошла носом кровь.

– Их зациклило! Положительная обратная связь.

– Вижу.

– Интенсивность растет…

– Сколько прошло времени от начала?

– Около восьми минут.

Регина взглянула на таймер обратного отсчета. До «Солнышка» оставалось пять минут лету.

– Как там воспитательница?

Линда переключила изображение. Пожилая женщина дергалась на полу кабинета дист-контроля. Казалось, ее били электрические разряды. Если это и был смех, то так смеются в аду. Глаза несчастной закатились, незрячие белки уставились в потолок. Багровый румянец щек. Дыхание – надсадный хрип. Брызги слюны взлетали вверх – и жаркой, болезненной росой падали обратно, на подбородок и шею. Брюнгильда Эльхман успела подать сигнал тревоги в последний момент, уже теряя сознание. Эмпатака накрыла ее вместе с группой: от игровой площадки до кабинета – двадцать метров, не больше.

Острая сердечная недостаточность. Если вовремя не принять меры…

– Система приорити: экстрим-режим. Скорость – на максимум.

На панели вспыхнул красный огонек.

– Включить форсаж. Маршрут прежний.

Система безопасности «Флинка», запрограммированная на подобные случаи, не стала запрашивать подтверждения. Пейзаж внизу смазался, уносясь назад. Мигнули, меняясь, цифры таймера. Осталась минута сорок. Минута тридцать…

– Медбригада на подлете.

– Хорошо. Как только купирую эмпатаку – сразу дам знать.

И Линда, и Регина прекрасно понимали: сейчас медики бессильны. Попадут в «зону поражения» – будут корчиться на полу от хохота, не в силах сделать простейшую инъекцию. Смех – страшное оружие. На уроках самообороны Линда доводила спарринг-партнеров до истерики. Если удерживать человека в этом состоянии достаточно долго… Дыхательные спазмы, лавинообразное учащение пульса. Аритмия, артериальная гипертония, перегрузка сердечной мышцы. В итоге – смерть от остановки сердца.

– Площадка заблокирована?

– Нет.

– Я сажусь.

– Удачи, Ри. Я на связи.

В вихре пыли, поднятой аэромобом, она выпрыгнула на парковочную площадку. Знакомые ворота: листья, цветы, вставшие на дыбы единороги. Голографическая ограда, заплетенная лозами винограда – настоящими. За тридцать лет ничего не изменилось. Разве что виноград разросся гуще.

– Лежать, Фрида! Ты остаешься в салоне.

Зловещий скрип створок. В глубине памяти всколыхнулась волна узнавания. Навигатор с целеуказателем не требовался. Дорожки – собаки, встречающие долгожданного хозяина – сами бросались под ноги. Она бежала, как, наверное, не бегала никогда в жизни. Не зря все эти мучения: гимнастика, тренажеры…

Все, хватит. Работаем.

Чуть-чуть приоткрыть блок. «Поймать волну». Оседлать ее, подобно опытному серферу – и, держась на гребне, скользнуть в сознание малыша. Веселье бьет через край. Еще, еще! Нет, приятель, еще – это не для нас. Ты уж сам, да в дружеской компании… Хорошо, что ты, Гюнтер Сандерсон, двуцветная футболка и желтые шорты, до сих пор держишься – несмотря на стремительный рост резонанс-фона. Крепкий ты парень. Но надо поторопиться. Активные синапсы, опасно искря, гудят высоковольтными проводами. Если их «закоротит»… Инсульт для тебя, маленький клоун. И даже не хочется думать что – для остальных.

Она скользнула к очагу возбуждения.

…цирк.

Радужная пурга света метет по арене.

– Погляди, какой у меня тромбон, Филле!

– Это не тромбон, Рулле! Это водопроводная труба!

– А я говорю – тромбон!

– Тогда сыграй на нем!

– И сыграю!

Фонтан воды окатывает Филле. Визжит от счастья детвора на трибунах.

Когда это было? Вчера? Позавчера?

Не важно.

Она потянулась наружу – оценить «сферу накрытия». Возможно, удастся незаметно, исподволь снизить интенсивность эмпатаки? Погасить гибельный резонанс? Нет, слишком долго. Дети – а главное, воспитательница – не выдержат. Счет идет на минуты, если не на секунды.

Значит, зайдем с черного хода.

Молниеносное скольжение вдоль искрящих синапсов.

Вход «под шелуху».

Клоун был один. А работать приходилось за двоих. Я – Филле, и я же – Рулле! Клоуна это не смущало. Ему попалась на редкость благодарная публика. Пусть и немногочисленная. Опять же свет. Люминаторы трудились отменно. Щеки клоуна меняли цвет – с зеленого на пунцовый, с лимонного на небесно-голубой. Зрителям нравилось: они аплодировали. Вот клоун пошел по манежу вихляющейся походкой пьяного. В зале грянул смех. Упал, запутавшись в собственных ногах – оглушительный хохот. Нос клоуна начал раздуваться, как воздушный шарик. Раз! – и с громким хлопком нос лопнул.

Зрители катались в проходах, дрыгая ногами.

Совсем как снаружи, в детском саду.

Пора.

– А сейчас на арене – королева цирка! Знаменитая укротительница диких зверей, Регина ван Фрассен! Только у нас, и только один раз! Спешите видеть!

Рев фанфар. Дробь барабанов. На манеж вихрем вылетела неразлучная троица: рыжая коза, дымчатый барс и длинношеий ящер. Звери наперегонки мчались вдоль барьера – по кругу, по кругу! – и в центре этой живой карусели замер растерявшийся клоун.

Он-то был уверен, что это его цирк, его бенефис!

Откуда же?..

Это хорошо, малыш, что вход на твое представление – свободный. Иначе пришлось бы воевать с исчадиями твоего подсознания. Я помню, как это было с Линдой – тогда, в «Лебеде». Липкий кокон, и притаившийся в глубине Ужас – защита эмпата от незваных гостей. Но двери твоего цирка открыты настежь! Спасибо за приглашение, Гюнтер: мне не придется терять драгоценное время. Ты ведь для зрителей стараешься, верно? Для них? Давай, брат-клоун, я покажу им еще один номер. Какой же цирк – без зверей и укротительницы?

Ты не против?

Трико из люминесцентной ткани. Блеск диадемы в волосах. В руке – серебряная флейта. Встречайте Королеву! Мелодия флейты пролилась на арену, приковывая внимание к укротительнице и ее зверям. Даже клоун забыл корчить рожи. Раз, и флейта превратилась в витой шамберьер. Оглушительный хлопок – выстрел! – и звери стоят перед зрителями, заслонив собой клоуна. Еще хлопок – барс с козой вновь несутся по кругу, играя в чехарду, перескакивая друг через друга. А ящер вдруг встал у самого барьера – и как щелкнет зубами!

Зрители замерли от сладкого ужаса…

Главное – переключить их внимание. Отвлечь, сменить приоритеты. Годятся любые эмоции и оттенки настроения. Интерес, ожидание, капелька страха. Что угодно, только не смех! Сама бы она не потянула столько детей и воспитательницу. Но сейчас доктор ван Фрассен работала «на волне» Гюнтера, на пиковом всплеске инициации, который бывает раз в жизни – и контролировала всех.

…коза мчит по кругу барса, легко вскочившего ей на спину. Ящер без промаха ловит пастью разноцветные кольца, которые бросает ему Королева.

Восторг, аплодисменты!

А клоун сник. Его представление закончилось. Потерянно стоит он посреди арены, глядит на выступление Королевы – и силы стремительно покидают его.

Он устал. Он едва держится на ногах…

Клоун выходит между номерами. Слышишь, коверный? Клоуну пора отдохнуть. И зрителям пора спать – уже поздно, Королева последняя. Представление заканчивается. Было весело, но тихий час никто не отменял. Это ничего, что вы сидите в креслах в зрительном зале. Засыпайте прямо здесь. Униформисты отнесут вас в кроватки, вы будете видеть сладкие сны, и все сложится наилучшим образом…

– Линда, это я. Эмпатака купирована. Давай отмашку медбригаде!

– Что с малышом?

– Спит. Я отвезу его в «Лебедь».

– Доктора Клайзенау я уже предупредила.

– Это ты молодец…

Подняв на руки мирно посапывающего Гюнтера – худющий, а тяжелый! – Регина пошла к стоянке, где оставила аэромоб. За ее спиной к детской площадке, где в полном составе спала средняя группа, уже спешили врачи.

III

– Как там наш клоун?

– Спит. Клайзенау сказал: все в порядке. Что с воспитательницей?

– В больнице.

– Состояние?

– Медики заверяют: она вне опасности. Пару дней, и выпишут.

– Дети?

– С ними доктор Шеллен и ее ассистент. Вроде бы, обошлось.

– Обошлось или вроде бы?

– Ты же знаешь Шеллен. Она всегда брюзжит. А ассистент хихикает. Милый мальчик, совсем молоденький…

Линда подмигнула с намеком. С годами она располнела, став похожа на каравай свежего, вкусно пахнущего хлеба. Худеть отказывалась наотрез – дескать, мужу нравится. Тощую селедку Фома на порог не пустит. Ведя безнадежную войну с килограммами, Регина завидовала безмятежности подруги. Тут ночами не спишь, маешься… А ей хоть бы хны!

– Родителей оповестили?

– Куда спешить? Это группа выходного дня. Их заберут только завтра вечером.

– Точно. А я и забыла. Меня мама, случалось, оставляла…

– Шеллен их к приходу родителей отрихтует. Осветлит воспоминания, снимет стресс. И дело в шляпе. Вот Сандерсона-старшего – этого да, оповестили. Фома связался.

– Почему Фома? С каких это пор комиссары работают за инспекторов?

– Ты хоть знаешь, кто папаша у нашего клоуна? Эрик Сандерсон!

– Ну?

– Железный Эр!

– Киборг?

– Сама ты киборг, дурища! Чемпион Ларгитаса по метанию молота, вот кто! Он как узнал, чуть Фому на полюс не зашвырнул…

– Ну, твой Фома тоже не подарок.

– Я ж и говорю: чуть не зашвырнул. А жаль! Представляешь, Фома на полюсе, я здесь, и у карги Шеллен такой славный ассистентик… Да, кстати! У меня для тебя сюрприз…

Линда махнула своему «корвету», мирно дремавшему у ворот интерната. Дверца мобиля словно только и ждала этого жеста. Она поднялась вверх, и из салона наружу выбралась Матильда Клауберг. Комиссарша топталась на месте, часто-часто моргая. Казалось, могучая дама минутой раньше вышла из здания посольства на Шадруване – и теперь недоумевает:

«Где я?! Как сюда попала?!»

– Сюрприз? – тихо спросила Регина. – Ох, подруга…

– Артур! – позвала госпожа Клауберг. – Артур, выходи!

Никто не явился на ее зов.

– Артур! Не бойся, выходи…

Из «корвета» высунулась всклокоченная голова. Артур Зоммерфельд смотрел на землю, и только на землю, как будто планета грозила вывернуться у него из-под ног. Если госпожа Клауберг была здесь некстати, то про Артура нечего было и говорить. Регина ждала Ника с сыном на следующей неделе, во вторник. И вот только сын, без Ника, на шесть дней раньше; и вряд ли этот сюрприз – счастливый.

– Ну что же ты?!

«Я здесь, Артур! – беззвучно улыбнулась Регина. – Давай здороваться?»

– Тетя Ри! – завопил Артур, превращаясь в обычного пятилетнего мальчишку. – Давай!

И кинулся к ней.

IV

Мама права: так продолжаться не может.

Два года на качелях. Летим в одну сторону – свист в ушах! – здравствуйте, доктор ван Фрассен, самостоятельная женщина. Клиника, пациенты; главврач непременно зайдет на пару слов. Дом, Фрида. Легкие, ни к чему не обязывающие связи. Редко. Один раз, если честно. Ну, полтора. А что вы думали? Свободный человек в свободном мире. День рождения мамы. День рождения папы. День рождения Линды. День рождения дубль-дедушки Фрица. Консультации. Операция на выезде. Новый аэромоб. Время пластично, ты лепишь из него одинаковые, симметричные фигурки-дни.

Все, как надо, лучше не придумаешь.

И вот мы летим в другую сторону – у-у-х! – Регина-дурочка, не жена, не мать. Не пойми кто. Раз в полгода Ник на Ларгитасе. Две недели, три – вместе. Они живут в твоем доме: Зоммерфельды-мужчины. Их надо кормить завтраком. Они провожают тебя на работу. Они встречают тебя с работы. Вешаются на шею, дарят цветы. Чаще всего – люминолусы. Это, если ты не подгадала свой отпуск под их прилет. Если подгадала – вместо курортов Китты, где тебя ждут не дождутся продувные бестии вроде малыша Хорхе, вы чинно, семьей, ходите в зоопарк. В кафе. В дендрарий. В цирк, смотреть на клоунов, будь они прокляты. Отправляетесь в горы, в пансионат для лыжников класса Z. Подводные экскурсии на Ай-Лафаржи. Конные турпоходы в Шамарате. Лошадки низенькие, смирные. Маршрут простенький, но милый. Инструктор – опытный красавец. Копия малыш Хорхе. Ник ревнует. Артур счастлив. И вот они улетают обратно на Шадруван.

Ш-ш-ш! – качели мчатся обратно.

– Почему Артур на Ларгитасе? Что-то произошло?

– Отец дернул за «поводок». На третьем режиме.

– Это уже случалось.

– Но не так резко. Опять же, отец был под влиянием мощного стресса.

– С Ником все в порядке?

– Да. Никаких проблем. Он прилетит, как обещал. Но мальчика надо обследовать.

– Есть отклонения? Последствия закольцованного стресса?

– Пока не наблюдаются. Его доставили позавчера.

– Я осмотрю его. Сейчас.

– Нет. Завтра.

– Сейчас. Немедленно.

– После купирования эмпатаки? Не глупи, Ри. Завтра утром Артура привезут к тебе в клинику. А ты отоспишься, придешь в себя…

…качели. Свист в ушах. Сеансы с Артуром: раз в полгода. Чаще, чем ты решалась на флирт с чужими мужчинами. Маленький джинн, которого ты за уши выволакивала из его пустыни. Мир, который ты раскрашивала для него. Вы сливались воедино. Все, что переживал он, ты усиливала вдесятеро. Лошадки в степи. Ночной костер. Криптомерия в дендрарии. Да, золото мое, такие я видела на Сякко. Кактусы в цвету. Это смешно – кактусы в цвету. Снег на склонах. Это прекрасно – вихрем несутся лыжники, вычерчивая смутные письмена. Холод. Жара. Генерал Ойкумена. Песенка. Серебро флейты. Папа. Тетя Ри. Люди. Много, разные. Ты и не знала, что жизнь может быть столь яркой. Усиливая образы для него, делая их неотразимо привлекательными, иногда ты думала, что они такие на самом деле. Просто наши чувства не выдерживают накала бытия.

Сенсорные образы – тень подлинной реальности.

На Шадруване, рядом с отцом, он помнил, какой ослепительной может быть жизнь вокруг. Искал этот блеск – в каждом дыхании повседневности. И находил – дети при желании найдут закон природы в летящей по ветру паутинке. Все реже Артур замыкался в себе, превращаясь в типичного аутиста: стереотипия, маниакальная педантичность; тревога при нарушении сложившегося порядка. После сеансов выравнивались дефекты самосознания. Строились границы тела и души. Регина и Ник отметили бутылкой коллекционного вина тот день, когда Артур впервые сказал: «Я хочу…».

Вторую бутылку они откупорили, когда ребенок сказал: «Мне надо…»

– Он будет жить у меня. Я отвезу его домой.

– Не глупи, подруга. Ему есть, где переночевать.

– У меня. И не дави на меня своими эмоциями. Не выйдет.

– Обижаешь.

– Я же чувствую. Ты – ходячий бурдюк с валерьянкой.

– Артура увезет госпожа Клауберг. Извини, у меня нет полномочий приказывать ей.

– Ты знаешь, что это за ребенок?

– Это ребенок на контроле. Больше мне знать не полагается.

– И Фома тебе ничего не рассказывал?

– Нет. Как я понимаю, ты тоже на подписке. Вот и молчи.

– Вы это сделали специально?

– Что?

– Шорты. Желтые шорты.

– Давай, я отвезу тебя. Тебе не стоит вести аэромоб.

– Красно-синяя футболка. Он одет, как Гюнтер Сандерсон!

– Пойдем отсюда. И скажи своей людоедке, чтоб не зыркала на меня!

– Фрида! Не надо кушать инспекторшу. Она ядовитая.

– Вот, так уже лучше…