Текст книги "Нам здесь жить. Тирмен"

Автор книги: Генри Лайон Олди

Соавторы: Андрей Валентинов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 70 страниц) [доступный отрывок для чтения: 29 страниц]

Папочка кивнула, оправила кожаный галстук и, по-прежнему на одном колесе, лихо дала наверх.

А я наскоро перелистал колоду дальше.

Чернобородый обнаруживался еще трижды; восемь или девять иконок также навели меня на размышления… мама моя родная!

Подпись явственно гласила: Мученик Александр; в опасении постороннего насилия своей девственности или супружескому целомудрию.А над буквицами улыбался мне бич Снегурочек, их обаяние Лель.

Я сунул колоду в карман и побежал по ступеням.

5

Спутники мои обнаружились в маленьком актовом зале; второй этаж, третья по коридору дверь налево.

Боком протиснувшись в щель следом за Папочкой, я поспешил опуститься на стул у стены. В противоположном конце зала, на средних размеров эстрадке, расположились пять или шесть обитателей Малыжинского дома призрения; замыкая кольцо, у дряхлого пианино сидела пожилая дамочка в белом халате.

Блондинка крашеная.

Врач?

Музработник?

– Вчера? – строго спросила дамочка, полностью игнорируя наше явление. – Или позавчера тоже?

– Тоже-е-е… – протянул сидевший напротив нее старичок, щипая себя за седенькую эспаньолку.

Старичок был мал ростом, розов от природы, упитан, и до чертиков напоминал доктора Айболита, впавшего в маразм из-за козней пациентов.

– Позавчера тоже-е-е… снилось…

– Что именно, Ашот Казбекович?

– Оно… голое… и тыту… тату… наколка на ляжке…

– Ну что? – обратилась дамочка к собравшимся. – Засчитаем Ашоту Казбековичу балл за честность?

Консилиум психов рьяно закивал головами, а дамочка полезла в баульчик (он стоял перед ней прямо на полу) и достала оттуда маленькую бараночку.

Дети такие сушками зовут.

Бараночка с костяным стуком легла на крышку пианино, рядом с кучкой себе подобных.

– И еще это… – воспрял духом розовый Ашот Казбекович, косясь на вожделенный баул. – У Матрены кисель своровал… она заначила, а я своровал… и в унитаз вылил. Больше не буду… не люблю кисель, склизкий он, мцхэ джанавардзо…

Бурные аплодисменты, переходящие в овации – и еще одна балл-бараночка ложится в пользу честного старичка.

– А теперь, друзья мои, – дамочка встала и захлопала в ладоши, призывая к вниманию, – теперь мы с вами пойдем к алтаркам и дружно сожжем эти приношения во здравие нашего дорогого Ашота Казбековича, а также во избавление его от искусов и дарование ему долгих лет жизни! Ну-ка дружно: глаголите ти рече…

– Мысли твои тече!– вразнобой подхватили психи, надрываясь от усердия. – Тече река крови-мозга, мозг жив-здрав, не тих и не лих, и не приче, а тиче!

– Сотри всю немочь с головы, с темени…

– С затылку, с висков, с разных телесов…

– Аминь!Отлично, друзья мои! За мной!

Счастливый Айболит удрал первым, за ним потянулся к выходу консилиум во главе с дамочкой, вытирая головы невесть откуда извлеченными простынями (казенными, с синим клеймом).

Проходя мимо нас, все на мгновенье останавливались и здоровались.

– Помогает? – деловито спросил Ерпалыч, когда мы остались одни. – Или так… психотерапия?

– Помогает, – отозвался Лель, и клянусь! – в глазах его заплясали подозрительные искорки. – Еще как помогает. И во здравие, и во избавление… Идемте, сами увидите.

В комнате-подсобке, примыкающей к эстрадке, обнаружился пухлый альбом, под завязку набитый фотографиями. Открыв его примерно посередине, Лель пододвинул альбом нам с Ерпалычем.

– Любуйтесь!

В левом верхнем углу было приклеено черно-белое изображение. Я всмотрелся и ахнул. Добрый доктор Айболит здесь больше походил на Кощея Бессмертного, сразу после того, как ему воткнули волшебную иголку в волшебное яйцо (помню, Ритка говорил: для возврата долгов весьма способствует). Далее: цветной, но еще весьма чахлый Ашот Казбекович, он же на стадии улучшения, он вчерашний, сегодняшний…

Эффект был поразительный.

Круче молодильных яблочек.

– Кстати, Олег Авраамович! – видимо, Лель решил меня окончательно добить. – Та Настя, что внизу… вы еще смотреть на нее не отважились. Уверяю, год-два, и дело нормализуется. Красавицей ей не быть, а так… имейте в виду, осенью нашей Настеньке и спичек в руки никто бы не дал, а сейчас – пожалуйста!

Ерпалыч полистал альбом и куснул нижнюю губу.

– Воздействие на Этих методами воздействия на Тех? – осведомился он. – И до каких пределов?

– До самыхотдаленных, – ответил Лель. – Кому, как не вам, уважаемый Иероним Павлович, понимать! – до самых отдаленных.

– Угу, – буркнул старик и замолчал, дум великих полн.

А мне вспомнилась гибель Снегурочки.

* * *

За окно гурьбой набежали ранние зимние сумерки: подглядывать. Я потянулся, хрустнув позвонками, вышел из подсобки обратно в зал, оставив дверь открытой; и еще подумал, что вся эта экскурсия, Насти-страсти, совместные камлания престарелых – дымовая завеса. У Лелей-магистров другой интерес, козырный, им умник-Ерпалыч позарез нужен, они за него удавятся, в лепешку расшибутся, или скорее всех вокруг удавят и расшибут. Вон, сперва провокацию налаживали, потом украсть пытались, теперь умаслить… гляди-ка! А старик-то наш раскраснелся, рожа сияет, интерес аршинными буквищами написан – короче, покочевряжится и сдаст трудовую в отдел кадров. Тиснут ему персональную иконку: псих Ерпалыч под личиной епископа Маруфа Месопотамского, от бессоницы и ночных искушений, кто умом скорбен, тем шибко пользительно… Интересно, а по городу сколько таких левых образков гуляет? Свечи им ставят, лампадки, мольбы по графику… Ерпалыч, ты ведь понимаешь, что это значит?.. ты лучше меня все понимаешь, хрен ты старый, много лучше! Не все ты мне рассказал, друг Молитвин, урезал мемуары-исповеди, да я и сам понимаю: кем-кем, а шестеркой случайной в своем замечательном НИИПриМе ты отродясь не был. Не морочь мне голову, начлаб МИРа…

– Скучаешь?

Это Фол. Катался-катался, да и подкатил ко мне. И ты тоже, Фолушка, многого не договариваешь, есть и у тебя свои виды…

А у меня они есть?

Что у меня вообще есть, кроме чудовищной возможности переписать кусок жизни навыбор, исправить, испортить, покопаться пальцами в распахнутом чреве, упиться насмерть собственным солипсизмом?! – лишь для того, чтобы понять ослепительно и холодно: все будет, как будет, ибо супер пенис нон сальтос,что в дословном переводе означает…

– Алька, ты чего такой смурной?

– Помнишь, – невпопад спросил я, видя, что Ерпалыч с Лелем вновь увлеклись поучительной беседой, а Папа не в счет, – помнишь, ты мне звонил? Перед самым налетом на квартиру? Беги, мол, подальше; встретимся, мол, где ты про Икаровы крылья узнал?

Фол остановился.

Внимательно посмотрел на меня.

– Помню, Алька. Ну и что?

– Да ничего… Просто интересно: откуда ты про налет заранее узнал? И про крылья? Я вроде бы никому не кололся, Ерпалыч – он вообще в нетях числился…

Кентавр вдруг заулыбался, гоняя желваки на высоких скулах; уголки его слегка раскосых глаз брызнули сетью гусиных лапок; и я невольно почувствовал – улыбаюсь.

В ответ.

– Дурак ты, Алька! Как есть дурак… чем и ценен. Докладываю, начальник! – про крылья мне Папочка изложила, пока ты в горячке валялся! Доволен?!

– А она откуда узнала? – не сдавался я, и впрямь чувствуя себя полным параноиком со всеми моими подозрениями. Или это так местные пенаты действуют?

Или вообще своих допрашивать легче, чем посторонних?!

– А она от Ерпалыча, – вместо Фола ответила Папочка из угла, где наша кентавресса внимательно рассматривала стенд на стене: обитатели Малыжино дружно обустраивают территорию. – Мне старик перед своим инсультом первой звонил. Сказал, утром с Аликом встретились у кинотеатра, об Икаре с Дедалом спорили, потом перцовку пили… где теперь искать, не знаю! А я ему про вашу встречу с Фолом в «Житне»…

Вот оно как просто, оказывается! И Ерпалыч что-то такое говорил; а я развел турусы… нет, погодите!

– С налетом сложнее, – предвосхитил Фол мой вопрос. – Я как раз тогда через Выворотку к тебе мотал, гляжу: из твоего дома, прямо из стены твоей квартиры, бомж-счезень вываливается. Мозглявый такой, глазки тараканами бегают… и сквозным путем на Павловку. А в лапах у гада тетрадный листик в клетку. Слямзил, небось, у тебя. Рванул я вдогон, он в стену, я в дырку, на Лицо выскочил – опоздал. Из подотдела архары горохом, в машину грузятся, а полкан ихний бумажку ворованную в карман прячет. Тут я тебе звонить и кинулся. Ну что, продолжим допрос или пойдем Ерпалыча из трясины вытаскивать?

Я представил себе усатого полковника, явно осведомленного выше собственных звезд, когда тот прочитал отрывок из Ерпалычевых эпистол. Особенно если полкану достался отрывок, где ни разу не упоминалось «вы, Алик…», а текст шел от первого лица! Так недолго о Залесском Олеге Авраамовиче черт знает что вообразить! – живет сто лет, выглядит на тридцать, обо всем в курсе, все помнит-знает-предвидит, записки вредные пишет, литератор хренов… еще издаст где-нибудь!

Ату его!

Ату? А ведь врал ты нам, братец Лель, в яру! Врал не наполовину – много больше! С чего бы это бомж-счезень, кровью жертвенной прикормленный, к полковнику-архару ломанулся? Одна вы шайка-лейка… шайка-Лелька.

Только знать об этом проколе мальчику Коленьке покуда незачем.

Подойдя к кентавру вплотную, я кулаком легонько стукнул его в грудь. Фол ответно щелкнул меня в нос: дескать, извинения принимаются! – а Папочка, неслышно подъехав сзади, взъерошила мне волосы на затылке.

И мы пошли было вытаскивать Ерпалыча из трясины, но он вытащился сам.

– Нам предлагают банкет с девочками, – старик воздвигся на эстрадке нафталинным конферансье и игриво подбоченился. – А также непотребную оргию в нашу честь. Лель, я вас правильно понял?

– Абсолютно, – Лель говорил, не выходя из подсобки. – Куда вам ехать на ночь глядя? А мы посидим, как люди, коньячку тяпнем, душу отведем, я вас в гостевых люксах спать уложу… с утра и поедем. Договорились?

– А магистр? Он к банкету приедет?!

– Обещался подъехать… Алик, вы как? Остаетесь?

Последняя реплика Леля – касательно магистра – показалась мне несколько натужной. Темнишь, приятель! Ох, темнишь! Может, магистр-то вовсе не из вашего кубла?!

– Посмотрим, – я сел за пианино, поднял крышку и взял ужасающий аккорд. – Коньячок – это славно, но сперва хотелось бы с Фимой увидеться. Вы еще помните ваши обещания насчет господина Крайцмана?

– Разумеется, Олег Авраамович! Прошу…

Пока мы спускались вниз и шли какими-то внутренними переходами, Ерпалыч отстал и поманил меня пальцем.

Ну, и я тоже отстал.

– Не расслабляйтесь, Алик, – горячий шепот обжег мне ухо. – Прошу вас, не расслабляйтесь… попусту не дергайтесь, но и… здесь аура плохая. Всех подозревать хочется, а своих – вдвойне…

– Эй, где вы там? – крикнул Лель из-за поворота. – Смотрите, еще заблудитесь!

– Не заблудимся! – заорал я в ответ. – Люди, будьте бдительны!

И подмигнул Ерпалычу.

6

Это оказалась самая натуральная лаборатория. Мечта современного алхимика: баночки-скляночки, приборы-колбочки, микроскопы простые и электронные, и куча всякой ерунды, названия которой я не знал.

Зато я прекрасно знал название того существа, что сидело за столом и чуть ли не носом ковырялось в пробирке с зеленой слизью.

– Эй, Архимуд Серакузский! – я еле удержался, чтобы не сгрести Фимку в объятия. – Химичишь?

– Попрошу не отвлекать, – недовольно буркнул Фима-Фимка-Фимочка, даже не подняв головы. – Я провожу важный опыт.

Рядом с великим ученым брехал ноктюрны Шопена гнусный китайский магнитофончик – вот сколько знаю Крайца, столько он предпочитал работать под музыку, трепаться под музыку, в сортир ходить под музыку…

Взгляд исподтишка…

Очки увлеченно сверкают над монументальным носом, пухлые губы бормочут невнятицу – подпевают в такт музыке? декламируют формулу какой-нибудь дезоксирибонуклеиновой кислоты? просто движутся? Черные кучеряшки волос всклокочены дыбом, даже не мечтая о благодати расчески, щеки сизые, несмотря на бритье утром и вечером, а толстая шея взмокла, блестит капельками пота – он всегда потеет, когда ворочает мозгами, зато ворочая чем-нибудь более тяжелым…

И еще: обманчивая косолапость движений сразу вызывает в памяти медведя в цирке или зоопарке, потому что медведь тоже с первого взгляда кажется добродушнейшим из животных.

Вот он какой, Фима-Фимка-Фимочка, Архимуд Серакузский…

– Ефим Гаврилыч! Снизойдите-с!..

Свет настенного бра отразился в ранней лысине Крайцмана, что, по-видимому, благотворно сказалось на его мозговой деятельности. Я и опомниться не успел, как пробирка была отставлена в сторону, стул опустел, а сам я оказался сграбастан и мог лишь вскрикивать время от времени.

– Алька! Здорово! Николай Эдуардович, это вы их привели?! С меня бутылка! Алик, Ритка с вами?!

– Да погоди ты! – мне еле-еле удалось выбраться из этого могучего проявления чувств; и не без потерь. – Какой Ритка?! Тебя мама по всему городу ищет, все морги обегала…

– Уже не ищет! Я ей звонил, дня четыре назад… по сотовому. Алька, а ты на работу пришел устраиваться? Мне Николай Эдуардович на днях…

И я вновь – о ужас! – попал в оборот.

Лель выдвинулся вперед.

– Ефим Гаврилович, если вы не угомонитесь, то Олегу Авраамовичу вместо трудоустройства светит инвалидность! А вы, Олег Авраамович, сами можете убедиться: похож ли ваш друг на заключенного, истерзанного пытками?! Наденька, сделайте-ка нам кофе!

Из-за дальнего стола, ранее незамеченная мной, выбралась Наденька – женщина средних лет, о которых принято отзываться коротко: без особых примет.

Серая мышка.

Пока готовился кофе – для чего здесь имелся специальный аппарат – мы с трудом размещались в тесной лаборатории. Кентаврам даже пришлось остаться в коридоре, где у открытой двери, на стуле, мрачно сидел доставивший нас сюда шофер, сейчас еще больше похожий на недоделанного зомби.

Откуда он взялся, я заметить не успел.

– Что ж ты раньше не позвонил?! – выговаривал я Фимке. – Мы волнуемся…

– Да-да, Ефим Гаврилович, – ехидно поддакивал Лель, расположившись на краешке стола, в опасной близости от вожделенной Фимкиной пробирки. – Расскажите, будьте добры! И как мы вас под залог выбивали, и как право на звонок… все, все рассказывайте! Мы ведь свои люди…

Фима-Фимка-Фимочка взял кофе из рук тишайшей Наденьки, с подозрением принюхался и стал излагать.

* * *

…После драки с архистратигами Крайцман очнулся в камере. Тошнило и сильно кружилась голова, намекая на возможное сотрясение мозга – видимо, не раз и не два обласкали дубинкой; кровоподтеки на теле отзывались болью на каждое движение, но в целом ему повезло.

Обошлось без членовредительства.

…Впрочем, как скоро выяснил Фимка, фарт вышел левым. Явившись часа через два, рыжеусый полковник без обиняков сообщил задержанному: проблем выше крыши, и не только по причине злостного сопротивления властям. Двое архистратигов на данный момент лежат в госпитале (один с черепно-мозговой травмой, второй – с кровоизлиянием внутренних органов), и состояние их здоровья вызывает серьезные опасения.

Сообщив это, полковник удалился.

К вечеру, при повторном визите, выяснилось: тот архистратиг, что с кровоизлиянием, скончался.

Разрыв печени.

…И вот тут-то Фима-Фимка-Фимочка понял: влип.

Нет, он ни минуты не жалел о том, что ввязался в драку. Само сложилось, без раздумий и прикидок; а если складывается само, надо принимать как должное, вне соплей и рефлексии – так учила мама, когда превращалась из мамы в учителя, сурового и беспощадного. Но убить человека… наверное, ему еще повезло, что он сразу оказался в камере, а не на улице, к примеру.

В места заключения Первач-псам не было ходу.

Это знали все. Если убийца, вольный или невольный, был арестован сразу на месте преступления или успевал сдаться с повинной – освященные и заговоренные стены места заключения спасали его от неотвратимой встречи с Первач-псами. Спасали до суда. А после вынесения приговора убийца каялся, исповедовался, и его уводили отбывать – живым.

Смертная казнь формально отсутствовала. Вместо нее приговоренного к вышке просто отпускали – вольному воля! – чтобы в течение суток подобрать на улице хладный труп с характерным синюшным цветом лица.

Смерть регистрировалась компетентными лицами; и дело сдавалось в архив.

…А наутро в камеру, в компании незнакомого толстяка-майора, явился Лель. Отрекомендовавшись представителем адвоката – несколько чудная должность, но Фимке на тот момент было не до странностей, Лель уведомил арестованного, что у группы захвата отсутствовал ордер, документы предъявлены не были, и, следовательно, действия господина Крайцмана могут (и должны!) быть классифицированы, как необходимая самооборона. Что и требуется доказать на суде. В случае оправдания и регистрации приговора в гарнизонной церкви господин Крайцман сможет вернуться к прежнему образу жизни, не боясь Первач-псов. Организация, в которой Лель имеет честь работать, заинтересована в специалисте уровня господина Крайцмана и сейчас добивается, чтобы его выпустили до суда под залог. Залог уже внесен, опытный адвокат приступил к работе, но в связи с психозом Святого Георгия господин Крайцман обязан пребывать лишь в КПЗ или в специально защищенном месте, каковым является Малыжинский центр.

Итак, уважаемый Ефим Гаврилович, выбирайте: ожидать вам суда в камере или в гораздо лучших условиях, чтобы после оправдания решить вопрос подписания перспективного контракта?

Фимка выбрал последнее.

Работа действительно оказалась увлекательной: Фимка не врал матери, когда говорил об этом по телефону. Право на единственный звонок ему опять же выбил старый добрый Лель, заодно рассказав о рвении выбранного адвоката, и что дела идут тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!.

…Вот, собственно, и все.

* * *

Рассказ Архимуда Серакузского прервал требовательный писк – голодный птенец опять червяка клянчил.

Из кармана Лелевых брюк.

Мне сразу вспомнился замшелый анекдот: «Жена шепчет новому русскому в постели: „Милый, переведи свой сотовый в виброрежим!..“» Услышав его впервые, я даже не улыбнулся; зато сейчас громко фыркнул, не сдержавшись, и виновато обвел взглядом друзей.

Нервы, наверное…

Не слезая со стола, наш гид и по совместительству спаситель заблудших Крайцманов достал сотовый телефон, нажал на кнопку и поднес к уху.

– Да, слушаю, – он зажал трубку плечом и развел руками в наш адрес: достали, дескать… – Да… да… Что?!

На миг лицо Леля потеряло все свое обаяние. Оплыло сугробом под мартовским солнышком, явив миру ржавые зубья арматуры, забытой еще прошлогодней осенью. Я никогда не видел живых тигров, кроме как в зоопарке и по телевизору, но у дворовых кошек такое случалось часто: благодушнейшая ряха, плетется нога за ногу, едва на ходу не засыпает, и вдруг – дурак-голубь ближе, чем надо!

Или болонка-пустолайка кинулась… и зашлась брехом в ужасе, перед сплошными когтями в три ряда.

Натали всегда кошек боялась, когда в темный подъезд заходила.

– Прошу прощения, – прежняя личина возвращалась к мальчику Коленьке медленно, нехотя, комкая щеки неприятными желваками. – Вызывают… я сейчас. Наденька, развлекай наших гостей… только сначала выйди-ка на минутку!

У дверей, пропустив вперед Наденьку, Лель задержался.

Бросил с хрустом, будто не слова – доски зубами грыз:

– Полагаю, господа, это ваш… это наш магистр в коробчонке едет! Коньячка хочет…

И мне показалась, что слово «…падла!» так и осталось неразгрызенным. Рывком, озарением вспыхивает уверенность: да, сероглазый магистр не просто не из этого кубла! Он из кубла большого, дальнего, где четко решено прибрать здешнюю самодеятельность к ногтю, а на их костях…

Дверь закрылась. Было слышно, как шаги громыхают по коридору расходящимися гаммами: налево один человек, тяжелый, косолапый, направо – двое… минута, другая, третья, и контрапунктом для правой руки – возвращается острое стаккато каблучков.

– Ну-с, Наденька, – бодро изрек Ерпалыч, даря вернувшейся лаборантке свою самую очаровательную ухмылку, – каким образом вы собираетесь нас развлекать? Осетинские танцы на столе меж пробирок и колб? Алхимические изыски по добыванию философского камня? Ведра кофе?!

Старик осекся.

Наденька, мышка наша серая, приложила палец к губам и выразительно мотнула головой в сторону дальнего угла.

Ерпалыч в ответ поднес костлявую ладонь ко рту и помахал ей на манер болтливого языка; после чего вопросительно поднял брови и соорудил из уже использованной ладони рупор близ мохнатого уха.

Наденька кивнула.

Я созерцал сию пантомиму не без интереса, искренне надеясь выудить хоть какое-то подобие смысла. В итоге сподобился: старик зашарил глазами по лаборатории, радостно икнул, подскочил к хлипкому магнитофончику-китайцу и извлек из-за пазухи кассету.

Щелчок.

Пауза.

Светопреставление.

Надо было видеть выражение лица Фимы-Фимки-Фимочки – он ведь, меломанище, никогда раньше не слышал «Куретов»!

Зато кенты-кентессы слышали и понимали, что это может означать, потому что в лаборатории, и без того тесной, стало существенно тесней от наличия Фола с Папочкой.

Ладно, в тесноте, да не в обиде.

– Вы что-то хотели нам сказать, Наденька? – надсадно заорал старый хрен, перекрикивая собственную звуковую завесу. – Говорите, не бойтесь, мы лаборанток не кушаем! Не кушаем, не слушаем, не подслушиваем! Ну-с?

– Она не лаборантка, – сказал Фима. – Она завлаб. Меня после суда на ее место прочат, а Надежду Викторовну – в замы.

Кажется, он хотел поговорить про этику и про ее отсутствие у местных заправил, но передумал.

Наденька достала коробок спичек, вынула одну, поковырялась в ухе.

Заговорила.

– Николай Эдуардович мне сейчас велел без лишнего шума вывести вас из центра. Нижними коммуникациями – под церковью, к дому священника. Там нас будет ждать машина с шофером, и я должна буду проследить, чтобы вас благополучно привезли в город. Но мы не поедем в город. Мы пересидим в доме священника некоторое время и, если повезет, выйдем наружу.

Она помолчала и добавила шепотом, который был отлично слышен всем:

– Сдаваться.

7

– …вы ничего не понимаете. Вы шутите, улыбаетесь, вас водят, как слона в посудной лавке – осторожненько, заблаговременно убирая все ценное; вас водят на крючке, готовясь подсечь, а вы ничего, ну совершенно ничего не понимаете! И когда поймете, будет поздно, поздно, позд… нет, воды не надо, это не истерика.

Просто я очень боюсь.

Ефиму Гавриловичу, можно считать, повезло: он человека убил случайно, его даже не пришлось порукой вязать. И так не сбежит: угроза Первач-псов лучше любых запоров… А мы тут все хуже чем в цепях! Меня, когда заманивали, златые горы сулили, публикацию работ обещали, а потом, на вторую неделю – день рождения Николая Эдуардовича, все пьяненькие, один урод меня в манипуляционную затащил, с-скотина… короче, я спьяну его скальпелем. Там на столе скальпель лежал, будто нарочно. Оказалось: нарочно. Все нарочно – и день рождения, и скальпель, и смертник-насильник чуть ли не сам на лезвие артерией лег. Куда я теперь? к кому я теперь? Вне Малыжино защиты на день хватит, в лучшем случае, на два… а на смертную исповедь их люди в очередь поставят, да только не дождусь я своей очереди! Здесь сотрудники верные: одни с самого начала в курсе, другие теперь все равно никуда не денутся! Вам, небось, на ночь остаться предлагали? Коньячок, гостевые люксы, дым коромыслом…

Вижу, предлагали. После этого коньячка вам наши пенаты – дом родной. И захотите уйти, не сможете. Отличная гарантия: любого ренегата в самом скором времени скармливать психозу Святого Георгия. Тишь да гладь, и руки пачкать не надо – пусть даже они и без того по локоть…

Тут ведь все на крови построено! Порука – на крови, защита – на крови…

А двери-то всегда открыты настежь.

Скатертью дорога!

Николай Эдуардович мне сейчас сказал: «Все, Наденька, шутки в сторону! Эвакуация ценных сотрудников – машины с курсантами уже в пути, скоро здесь стрельба начнется». Видно, здорово мы кому не надо поперек глотки… ну да лиха беда начало, а конец всегда лих! Вытаскивай гостей по схеме Иф, а я с тобой на недельке свяжусь. Поняла?

Я все поняла. Врал он, в глаза глядел и врал. Такие, как он, завтра уже в какой-нибудь Бразилии-Португалии вермут кушают; а такие, как я, под забором с синим лицом и разрывом аорты. Ефим Гаврилович, вас это тоже касается, в полный рост… если, конечно, он и вам не соврал. В смысле, никакой вояка от ваших кулаков не помирал. Мало ли…

Так что хотите, оставайтесь здесь; не хотите – пошли. Мне терять нечего, я и одна уйду. Пересижу в укрытии, потом сдамся властям. Лучше живой в камере, чем дохлой на улице. А вы можете и машиной в город, вас шофер доставит. Видно, очень вы нашим шефам нужны, вас чище фарфоровой вазы берегут…

Выключите, пожалуйста, эти вопли.

Я все сказала.

Ой, мамочка, дура я, дура…

8

В коридоре Наденька остановилась перед ничем не примечательным участком стены и просто провела рукой по шершавой, грубо окрашенной поверхности. Тихое гудение, и перед нами открылся темный проход. Нет, уже не темный! Внутри послушно вспыхнули лампы, освещая дорогу.

Готический роман «Проклятие монаха»! Потайные ходы, подземелья… плюс электрификация.

– Любопытно… – бормочет сзади Ерпалыч. – Это Голицыны были столь предусмотрительны, или теперешние хозяева постарались?

Однако любопытство бывшего начлаба МИРа остается неудовлетворенным. Наденька коротко бросает: «Идите за мной», – и мы углубляемся в туннель.

Следующую дверь (копия той старушки, за могучей спиной которой в Дальней Срани обитает мой Миня; только помоложе) Надежда открыла Лелевым способом: приложила руку к замку, пауза, щелчок – и толстенная бронеплита мягко ушла в стену.

Минутой позже она встала на место за спиной ехавшего последним Фола.

– Это не Голицыны! – счастливо сообщает Ерпалыч. – Кладка явно современная.

В этот момент он очень смахивает на Фиму, способного перед дверью в кабинет дантиста с увлечением рассказывать о всяких биохимических прелестях. Нет, зуб даю, у ученой косточки мозги устроены как-то не по-людски.

С вывертом.

Впрочем, я им всем большой привет передавал. Только выверт в другую сторону.

Впереди в потолке темнеет люк, из чрева которого свисает ржавая лестница: железная дорога в никуда.

Поручни шпалами уходят вверх, во мрак.

– Если нам сюда, то кентавры тут не пролезут, – сообщаю я Наденьке.

Немедленно поступают Папочкины опровержения.

Фол молчит; задрал косматую голову и прикидывает.

– Нам дальше. Это выход в заброшенную церковь. Кстати, надо бы кого-нибудь послать наверх – осмотреться.

– Я полезу! – тут же оживляется Фимка.

– Ты гляди там, чтоб самому не засветиться! – напутствует Фол скрывающегося в люке доктора наук, а Папа тем временем ненавязчиво оттесняет от лестницы Молитвина Иеронима Павловича, явно вознамерившегося последовать за Фимкой. Вот уж воистину: седина в бороду – бес в ребро!

Партизан-любитель, понимаешь…

Когда я уже начинаю подумывать: не вознестись ли мне вслед за Фимочкой, дабы, невзирая на наличие черного пояса, загнать его пинками обратно? – над головой наконец слышится металлический скрежет, и через пару секунд доктор биохимии сваливается буквально нам на головы.

– Тишь да гладь, да Божья благодать. Никого не видать.

– И давно пора поддать!

Это Ерпалыч.

– Рифмоплеты! – не удерживаюсь я.

– Может, напрасно шухер подняли? – выдвигает предположение Фол.

– Нет, эти зря паниковать не станут. Пошли.

И мы двигаемся дальше живой аллегорией: заблудшие души вслед за Надеждой. Или слепцы за слепым поводырем. Миновали еще одну дверь (прямо как в подводной лодке, если судить по фильмам!) и, поднявшись по каменным ступенькам, оказались перед последней преградой – на этот раз обычной, деревянной.

Надежды крашеная дверь… нет, лучше не так. Надежда, легкою рукою сыграй мне что-нибудь такое…

– Центр видеоконтроля, – сообщает Наденька на мой неслышный призыв. – Подвал под домом священника. Отсюда есть выход наверх, там вас ждет машина.

Дверь оказывается незапертой.

Рядами подсвеченных изнутри аквариумов горят на стене многочисленные мониторы. Панели, шкалы, рычажки, тумблеры, индикаторы – покруче, чем на телестудии, где мне однажды довелось побывать.

– Наконец-то! Машина вас давно ждет, – вскакивает из угла субтильный оператор в белом халате.

– Ну что, вы едете?

– Пожалуй, я останусь с вами, Надежда Викторовна, – говоря это, Фима смотрит почему-то на меня. – Возможно, это все действительно подставка, и я никого не убивал, но… Проверять местных господ на правдивость, рискуя собственной шкурой, мне не очень хочется. Вдруг окажется правдой? Уж лучше сдамся, пусть меня сажают в КПЗ. Если выяснится, что мне соврали – тогда все равно отпустят. А если нет… Как вы сами верно заметили, Лучше живой в камере, чем дохлой на улице! Опять же, живая собака лучше мертвого льва. Присоединяюсь к вам и царю Соломону.

Наденька молча кивает, а оператор изумленно таращится то на нее, то на Фиму.

– Алик, зато ты лучше мотай отсюда. Забирай всех – и в машину.

Подойдя к Фиме-Фимке-Фимочке, я беру его за пуговицу.

Некоторое время молчу.

– Это ты славно придумал, Архимуд Серакузский. Это ты так славно придумал, что просто… просто слов нет. Никуда я отсюда не поеду. Пока не смогу убедиться, что с тобой все в порядке. Ты, когда за меня дрался, не спрашивал: что да как! И мы не для того сюда приперлись, чтобы при первом звонке ноги делать. Вместе здесь посидим и посмотрим, каким макаром дело обернется. А потом я лично прослежу, чтоб ты попал по назначению. У меня в прокуратуре блат… любимая женщина. Мы с ней родственники по Пашкиной линии. Понял? Или формулами изложить?!

– Вы, это… вас машина наверху ждет! – подает наконец голос опомнившийся оператор.

– Подождет, – Папочка отстраняет нас с Ерпалычем и подъезжает к оператору, который невольно пятится от кентаврессы и упирается спиной в угол. – Надежда Викторовна, ты умеешь со всем этим барахлом обращаться? Или глиста сушеного припашем?

– Умею. Я здесь дежурила несколько раз.

– В-вам… вам надо срочно уходить! Центр вот-вот п-подвергнется н-нападению, – лепечет из угла оператор, спешно пытаясь принять цвет собственного халата и прикинуться белой тряпкой.

Это ему почти удается – выдают только широко раскрытые глаза.

Глаза моргают; вдвое чаще, чем положено.

– Сиди тихо, – вполне дружелюбно советует Фол тряпке с глазами. – Или сам сейчас… подвергнешься нападению!

– Так, это у нас периметр, – Наденька уверенно щелкает переключателями, одновременно чертя между тумблерами косые пентаграммы, – это интернат; ага! – главный корпус, второй этаж… первый… минус первый… вот! Наружное наблюдение. Вход в погреба. Там у них основное капище. Я там была… однажды…

Серую мышку всю передергивает, и никто не решается поинтересоваться: что она там видела?.. однажды.

Взамен я выясняю, что вижу сам; вижу на пяти экранах сразу.