Текст книги "Нам здесь жить. Тирмен"
Автор книги: Генри Лайон Олди
Соавторы: Андрей Валентинов
Жанр:
Научная фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 70 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]
Фол крупно отрезает себе сала и кидает ломоть в рот целиком. Какой же кентавр сала не ест?!
– А Ричарда Родионыча опять видели. В прокуратуру заходил. Небось, к той самой следовательше. Вроде как при ней он теперь состоит. В записных шестерках.
– И то хорошо. Может, мне тоже… к следовательше? Как мыслишь, Фол?
– Не лезь поперед исчезника в стену, – осаживает меня кент. – Приглядеться к этой следовательше надо. С Ричардом Родионычем связаться. Тогда и решим. А пока – сиди. Если в другом месте сидеть не хочешь.
Вернулся Сват-Кобелище (Фол открыл ему дверь) и громогласно потребовал свою долю харча. Небось, на запах примчался!
– На уж, жри! – я бросаю ему кусок, который пес немедленно проглатывает.
Бьет, что называется, влет, будто сокол добычу… у-у, проглот!
Вскоре приходит Валько. Деловито оглядывает «Лявтылевала» и «каракатицу», солидно кивает – мол, теперь-то мы им жару зададим! – и торопится восвояси: видать, клиенты заждались.
Следом уезжает Фол.
Под сводами моего пристанища вновь медленно, но неотвратимо воцаряется скука.
Хоть что-то мало-мальски интересное случается лишь к вечеру, когда я смотрю на гору грязной посуды в мойке.
Пес лает с неодобрением.
– Вот сам бы и вылизал. Языком, – вяло пытаюсь я увильнуть, но пес пресекает это дело в зародыше, просто-напросто покинув кухню.
Сунувшись к мойке, я обнаруживаю отсутствие воды в кране. Ничего особенного в этом нет, и что делать в таком случае, я знаю прекрасно. Ведь вы, наверное, тоже не особо задумываетесь, как завязать на ботинке шнурок?
Булка и постное масло под рукой.
А вот и горелка.
В трубах булькает, урчит, из крана вытекает несколько капель ржавой жижицы – и все. Сволочь-квартирник явно отлынивает от работы. Жертву-то мою он сожрал, не поперхнулся – а заниматься прямыми обязанностями ему лень! Или это мой облом ему каким-то образом передался?
– Ах ты, тварюка, – бормочу я во злобе. – Матюгальника на тебя нет!
В трубах урчит сильнее – и тут на меня снисходит озарение!
Конечно, мои познания в великом и могучем искусстве сквернословия и в подметки не годятся изыскам Валька. Но, как говорится, чем богаты, тем и рады. Я от души обложил квартирника всеми известными мне ругательствами (повторившись всего дважды!) – и напоследок со злорадной ухмылкой, нарисовав пальцем в воздухе косую пентаграмму, швырнул сквозь нее в мойку случайно завалявшегося в кармане «Мойдодыра». Живо представив при этом, как квартирник испуганно ищет местного утопца, как суетится в трубах Тот, спешно пробивая пробку из ржавчины, как долгожданная вода устремляется…
Результат превзошел все ожидания. В трубах панически взвыло, и вода из крана ударила бешеным напором, а я стоял и смотрел на плоды своего камлания, не в силах сдвинуться с места.
Ведь получилось же! Получилось!
Кажется, я действительно понемногу становлюсь шаманом…
* * *
Ты начальничек, ключик-чайничек,
Отпусти до дому…
Четвертые сутки (продолжение, м-мать его, следует!). Бесконечные, резиновые… тянутся, не рвутся. Продолжает сниться чертов мужик с мечом (уже днем мерещится, с-сволочь!), и постепенно вокруг него прорисовываются всякие детали: три темные чаши с росписью, крутобокая амфора, кривой иззубренный нож, вязанка хвороста…
Уже затемно меня вновь навещает матюгальник, и я радуюсь ему, как родному брату!
– Звиняй, хлопче, шо мы так долго… Делов навалилось – во! – Валько выразительно щелкает себя по горлу, а потом проводит по нему же пальцем. – Гроши мы принесли, як обицялы! Ось…
Он протягивает мне две мятые десятки и пятерку.
– И горилку – само собой! – матюгальник лезет в сумку, из которой остро пахнет самогоном, но не простым, а пряным, настоенным явно на чем-то экзотическом.
– Эх, силы бы з тобою, да дернули по маленькой – та ось Пирр попросыв бугаю харч задать. Бежать надо, – сокрушенно вздыхает Валько.
– Бугаю? Это Мине, что ли?!
– Ото ж!
Миня!
Родственная душа!
– Слушай, Валько, пошли вместе, а? Я тут скоро совсем сдурею, волком выть начну!
Матюгальник сочувственно косится на меня.
– Тебе б, хлопче, хорониться… Эти, колесатые, говорили…
Он встречается со мной взглядом и машет рукой.
– А-а, хай им всем грець! Пишлы! Зовсим хлопца замордувалы!
И я кидаюсь лихорадочно собираться, прихватив в последний момент один из «дротов». Дальняя Срань – те еще районы, без заточки стремно.
– Кобеля дома оставь, – командует матюгальник уже в дверях, – Миня собак не жалует. Досталось ему от них…
Сват-Кобелище скулит изнутри.
* * *
Матюгальника Миня явно знал – выбежал сразу, гулко топоча копытами. И едва не сшиб нас с ног, норовя облизать, мыча едва ли не членораздельно и вообще всячески выражая свою симпатию.
Истосковался.
Пока я треплю чадушко по загривку и чешу за волосатым ухом, Валько извлекает из холщового мешка харч для «бугая»: пару буханок ржаного хлеба, кочан капусты, дюжину вялых морковок, консервы, завернутую в бумажку соль…
– Ты консерву в миску ему положь, вона она, за ящиком, – инструктирует меня матюгальник. – А хлеб разломи, да посоли круче! Минька за солонец мать ридну удавит, любит это дело…
– А ты? – я оборачиваюсь к навострившемуся было уходить Вальку.
– И я люблю.
– Я не про соль. Куда это ты собрался?
– А мне тово… до кума сбегать надо, – мнется Валько. – Я тебе ключ оставлю, на всяк случай, а через час возвернусь – тут поруч. Як, домовылысь?
– Домовылысь! – я ничего не имею против побыть с Миней тет-а-тет, без посторонних. – Только ножик у тебя есть? Консервы открывать?
– А як же! Ось! – ко мне перекочевывает старый перочинный нож с добрым десятком лезвий, и матюгальник резво спешит к выходу.
Миня к тому времени уже вовсю хрумтел капустой, а я занялся «харчем». Вскрыл банки, вывалил их содержимое в здоровенную алюминиевую миску, потом разломил обе буханки «бородинского», густо посыпал солью… Ведро с чистой водой стояло рядом, и, быстро покончив с принесенными гостинцами, Миня ткнулся в него мордой, шумно хлюпая и отфыркиваясь. Действительно, бугай бугаем, особенно, когда на четвереньки становится! Разве что в джинсах.
И взгляд такой, что долго не выдерживаешь.
Отворачиваешься.
Наконец Миня напился и вновь сунулся ко мне. Он смотрел на меня сверху вниз (роста в бугае было добрых два метра), а казалось, что – снизу вверх. Как сын, с надеждой глядящий на строгого отца.
«Папа, можно мне пойти погулять?»
Косматая ручища неуверенно скребет ногтями по моей груди.
Рога склоняются, тычут в сторону лестницы.
– Мммы-ы-ы…
– Гулять?
В ответ Миня радостно кивает – и я сдаюсь. Сразу и практически без сопротивления. На улице уже темно, Валько вернется не скоро, а я по себе знаю: каково оно, круглые сутки в четырех стенах! Ключ у меня есть, опять же заточка наготове, побродим туда-сюда – и вернемся.
Я хлопаю Миню по плечу, и мы весело направляемся к ступеням.
Интересно, поводок ему нужен?..
Переступив порог, Миня останавливается, с любопытством оглядываясь по сторонам (видать, нечасто его прогулками баловали!), шумно втягивает ноздрями морозный воздух – и выпускает целое облако пара.
– Ну, куда пойдем?
Чадо соображает с полуслова и резво топает в обход кинотеатра, время от времени оглядываясь на меня: не отстал ли? Ну точь-в-точь ребенок – и погулять хочется, и потеряться боязно!
Я догоняю бугая, и мы идем рядом, оставляя за собой на девственном снегу две четкие цепочки следов: здоровенных копыт и ботинок на рифленой подошве.
Сбоку от кинотеатра начинаются старые гаражи, сплошь покрытые матерными надписями вперемешку со знаками-оберегами. Фонарей тут нет, но луна-подруга, разорвав в клочья мрачную завесу облаков, услужливо подсвечивает с небес, словно указывая дорогу. Куда? А, не важно! Побродим по окрестностям с полчасика – и назад.
Обойдя гаражи, мы выбираемся в переулок; странно – тротуар практически расчищен от снега. Так, слегка припорошило сверху, и все. С обеих сторон громоздятся безликие коробки бетонок-пятиэтажек, кое-где в окнах горит свет, но людей не видно. Ну и отлично! Шалить, уподобляясь кентам, мы не собирались (во всяком случае, я); одно неясно – что ж они все по домам сидят? Еще и восьми вечера нет, детское время…
Словно в ответ на эту мысль, в ближайшей подворотне мелькает тень. Застывает на миг, размазывается вдоль стены – и исчезает. Все-таки напугали кого-то!
Отворачиваюсь.
Иду дальше.
– Раз, два, три, четыре, пять… – уныло бубнит за нашими спинами из подворотни чей-то голос. Детский, не детский – не разберешь.
– Я иду искать! Иду искать!..
Нет, не телевизором единым жив человек. Вон, в прятки играют. Детвора, наверное.
– Иду искать! – голос прежний, тоскливый, но звучит он уже с другой стороны переулка, от мусорного бака.
Когда это он перебежать ухитрился? Или здесь эхо такое?
Я поглядываю на Миню, но тот не обращает на шутки акустики никакого внимания. Таращится на освещенные окна, иногда начинает что-то бормотать, заискивающе трогая меня за плечо, тычет пальцем то в одно окно, то в другое.
– Ты чего-то хочешь, Миня?
– М-ма-а-а…
Эх, создатель я хренов!
– …иду искать! – на этот раз выкрик раздается совсем близко, и я начинаю озираться. Черт, да ведь это не ребенок! Не бывает у детей таких голосов. Этот голос только похожна детский, как звучат травести в театре или в мультиках. Сю-сю, уси-пуси, а на самом деле: морщинистая бабешка с сигаретой в зубах.
Под одежду забирается неприятный холодок. Бомжа-исчезника я уже имел честь видеть. О «Лектрючках» имел честь слышать. С квартирником, опять же, поцапался…
Мало ли какая пакость еще объявится?!
Грустно, девушки… Конечно, со мной Миня – живая гора мускулов, да еще и с рогами-копытами впридачу; только Миня ведь у меня мирный, и вообще стыдно ребенком заслоняться. Какая от него помощь в случае чего?
В случае – чего?
– Я иду искать! Иду! – доносится от неработающего фонтанчика, потом из-за старой липы; потом опять рядышком, почти вплотную.
Кажется, пора заканчивать прогулку.
– Я иду искать! Кто не спрятался – я не виноват… Не виноват! – теперь голос-обманка звучит с асфальтового пятачка в конце переулка. Дальше высится глухая стена. Тупик.
И пятачок абсолютно пуст.
– Не виноват! Кто не спрятался – я не виноват!
В голосе поет торжество. Я невольно пячусь задом, и вдруг со спины меня протягивает сквознячком.
Сзади!
Оборачиваться нельзя, нельзя ни в коем случае – я не знаю, почему, но… суставы скрипят несмазанными шарнирами, позвоночник грозит треснуть…
Я повернулся.
С неба сыплется реденький снежок, и пороша контурами очерчивает напротив: облако, грозовое облако, чернильное пятно, оно висит над тротуаром в каких-нибудь трех шагах – и смотрит на меня.
Без глаз.
– Кто не спрятался – я не виноват, – наждаком царапает по ушам. – Нашел. Стукали-пали…
– Сгинь… Изыди! – шепчу в ответ дрожащими губами; или только думаю, что шепчу?
Скрутить кукиш? Голый зад показать? Как же, задобришь такое дулями-задницами!..
Облако шевелится и начинает мерцать.
– М-м-м-м… – это Миня. Он просто стоит рядом и таращится на облако. Не знаю, страшно ли ему, не знаю, ведомо ли ему вообще чувство страха; зато про себя я это знаю наверняка.
Отступаю, ухватив Миню за предплечье, и вспоминаю: позади тупик!
В мерцании проклятого облака проступают очертания фигуры… детской фигуры. Если только можно представить себе ребенка-дебила выше Мини на локоть! Покатый лоб нависает над глазками-искорками, рот течет вязкой слюной, безгубый, беззубый рот, где внутри черного провала что-то смутно ворочается, желая наружу; руки безвольно свисают плетьми…
– Стукали-пали, стукали-пали!
Чудовищное дитя довольно хихикает, приплясывая на месте.
– Вышел месяц из тумана… – доносится из ворочающегося мрака; и одновременно приходит в движение правая рука дебила, лениво, в такт словам, тыча пальцем то в меня, то в себя.
Миня не в счет.
– Вынул ножик из кармана… – осклабившись, дебил сует левую руку внутрь себя, а когда извлекает ее обратно, то из кулака тускло блестит лезвие. – Буду резать… резать. Буду. Ты не спрятался. Я не виноват. Буду резать…
И оношагает ко мне!
Кажется, до этого я стоял кроликом перед удавом, не в силах стряхнуть оцепенение; но тут жгучая волна ужаса, кислого, звериного, копившегося в самом низу живота ужаса, хлынула наружу. Кричу. Кричу так, будто лезвие, которое гигант-дебил держит в руке, уже вошло в мой живот, вспарывая кожу, мышцы, выворачивая наружу кишки…
Бегу прочь.
Стена, граница адского переулка, с размаху налетает на меня, прыжком сократив расстояние от камня до человека; вскипает боль в ободранных до крови ладонях, которые я успел выставить вперед. Все, прибежал. Крик вновь раздирает мне глотку – и от этого крика, от боли в саднящих ладонях я прихожу в себя.
Сидя на асфальте.
Позади грохочет утробный рев, ему вторит удивленный детский всхлип; «Подымите мне веки! – требую я у кого-то постороннего. – Подымите… подымите!»
И не верю своим глазам.
Мой Миня, тишайший и застенчивый Миня, насмерть схватился с ожившим кошмаром! Бугай вцепился в дебила своими тупыми когтями и теперь, не давая уроду вырваться, с ревом бодает его в грудь; потом пелену снега рассекает лезвие, Минька сдавленно мычит, отшатываясь, выдергивая из противника рога, покрытые чем-то мокрым, блестящим, и как мерещится мне в лунном свете – дымящимся…
– Стукали-пали! Я не виноват!
– Мм-ма-а-а…
Встаю. С «дротом» в руке. Жалкое оружие, но другого у меня нет, и ничего у меня нет, даже страха – уполз внутрь, съежился, затаился… исчез.
– С-с-сука! Не трожь! – бегу, понимая, что бегу умирать, и даже успеваю удивиться собственному безразличию.
– Я не виноват! На золотом крыльце сидели… кто такой? Кто ты будешь такой?!
Электрод на удивление легко входит в бок дебила. В следующее мгновение мир перед глазами взрывается цветными звездами, я лечу в снег и ворочаюсь, пытаясь прийти в себя, пробиться сквозь искрящуюся тьму, застлавшую взор. Совсем рядом взревывает Миня, и заунывно булькает монотонный голос:
– Кто не спрятался, я не виноват. Буду резать, буду бить. Буду резать… буду…
Тьма наконец расступается. Что-то твердое давит в бок, я сую руку за пазуху, шарю… в кармане нащупывается забытая мной «мулетка». Корявая фигурка, ребенок-дебил. Зачем?! Рядом валяется мой «дрот», я машинально сжимаю его второй рукой, с омерзением ощущая прикосновение к ладони липкой жижи.
Встаю, качаясь.
Кошмар-убийца и Миня клубком катаются по испятнанному кровью снегу, и Миня храпит с диким присвистом, будто воздух вырывается у него не только изо рта, а похожее на огромного ребенка создание раз за разом повторяет без выражения:
– Буду резать… Буду резать…
И равнодушно всхлипывает в перерывах.
– Едрить твою через коромысло! Алька! Швыдко! Да шо ж ты телишься, йолоп!..
Валько-матюгальник, неведомо откуда возникнув рядом, бесцеремонно выхватывает у меня электрод и «мулетку», после чего, обернувшись к живому клубку, вскидывает обе руки над головой.
– Зализо на крови, врагу жилы отвори! – скороговоркой выкрикивает он, срываясь на фальцет; и с размаху вонзает «дрот» в фигурку.
Истошный визг. Так визжит собака, когда ее позвоночник хрустит под колесом. Мне хочется заткнуть уши – но я не делаю этого.
Я стою и смотрю.
Смотрю, как корчится перед нами на снегу, исходя визгом, тот кошмар, что миг назад терзал могучего Минотавра, а сам Миня, силясь подняться, на четвереньках ползет к нам.
Валько еще трижды пыряет фигурку электродом, а потом с неожиданной прытью бросается вперед, подхватывает Миню и оттаскивает к нам.
– Нож! – рявкает матюгальник мне в лицо.
– Что? – тупо переспрашиваю я, не в силах отвести взгляда от корчащегося, как мне кажется, в агонии существа.
– Нож давай! Швыдко! Бо вин щас оклемается!
До меня наконец доходит. Нащупываю в кармане выданный мне матюгальником нож и протягиваю его хозяину.
Секунда, и Валько выщелкивает главное лезвие. Он что, хочет с ножом… на это?!Следующая секунда – и Валько, приседая, бежит вокруг нас с Миней, очерчивая внизу уродливую окружность.
Ножом.
По снегу.
На миг запнувшись лишь о край притрушенного зимней пудрой люка канализации, ребристый узор на чугунной крышке которого складывается в рабочие руны горводслужб.
Встав рядом, матюгальник крест-накрест режет воздух у нас над головами и, явно малость успокоясь, бормочет что-то вроде:
– В доме заховалысь, в зализо заковалысь…
Дальше я не разобрал.
– За круг ни ногой! – сообщает мне Валько уже обычным тоном и склоняется над тяжело дышащим Миней, словно разом потеряв всякий интерес к дебилу-ребенку.
А тем временем оживший кошмар уже не корчится, не визжит – он медленно, с трудом встает на ноги.
– Нету… – бормочет дебил, озираясь. – Бяки… я иду искать… искать иду… Больна-больна… больна…
Никого.
Никого нет.
Только истоптанный, взрытый снег в бурых пятнах.
– Гарно вин Миню… – бормочет матюгальник, подымаясь. – Шо, Минька, щемит?.. не плачь, казак, отаманом будешь…
Валько оборачивается ко мне.
– Ф-фух, пронесло! Добра мулетка. Шо ж ты сам-то? Ну ладно, бывает, тут всякий злякаеться! А ты, бачу, не промах! И мулеткой запасся, и пырануть його встыг, усэ як слид – Вальку вже кончать залышылось! Жаль, шо Мисяця-з-Туману так просто не вбьешь…
– Кого? – ноги наконец отказываются меня держать, и я сажусь прямо в снег.
– Мисяця-з-Туману, – охотно повторяет Валько.
* * *
Взгляд исподтишка…
Темная, дубленая кожа предплечий густо перевита жилами, словно он минутой раньше гири таскал. Желваки играют на скулах, узкие губы обидчиво поджаты, превращая рот в застарелый шрам, а зубы крупные, желтые, в полном боекомплекте, несмотря на годы – на таких зубах, должно быть, вкусно хрустят под закусь малосольные огурчики с собственного огорода. Говорит он чаще тихо, вполголоса, но все равно кажется, что шумит – так двигаются по-настоящему сильные люди, боясь дать своей силе волю; Иерихонская труба его глотки до поры засурдинена, похрипывает, присвистывает… отдыхает.
И еще: он часто дергает себя за мочку левого уха, особенно когда начинает что-нибудь доказывать – и ухо это красное, словно у мальчишки-шалопая, пойманного бабкой на месте преступления.
Вот он какой, Валько-матюгальник, гроза «бомжей-счезней»…
Что было дальше, я помнил плохо. Как мы вдвоем чуть ли не на себе волокли обеспамятевшего Миню обратно к подвалу; как Валько убежал за знахарем, а я остался в подвале и, положив рогатую голову себе на колени, тихо рассказывал Минотавру какие-то тут же придуманные истории о тяжелораненых, которые, тем не менее, выжили и выздоровели – а значит, и с ним, Миней, тоже все будет хорошо: ведь я здесь, с ним, и Валько уже за доктором побежал, и вот сейчас они придут, и доктор Миню сразу вылечит… А потом Валько таки притащил своего знахаря, и мы бросились кипятить воду, а дальше знахарь нас прогнал в угол и начал колдовать сам. Через час он поднялся, в последний раз удовлетворенно окинул взглядом забывшегося сном Миню и произнес сакраментальное:
– Будет жить.
Подумал немного и добавил:
– Но с недельку проваляется. Завтра еще зайду.
И ушел.
Минут через двадцать в подвал ворвался ураган по имени Фол, выволок нас с Вальком на улицу и устроил обоим такой разнос, что даже матюгальник стоял, втянув голову в плечи, и молча слушал. Наоравшись всласть, Фол слегка успокоился, сказал, что за Миней присмотрят, еще раз обругал Валька – и под конвоем доставил меня домой: во избежание! Потому как на этого придурка Алика неприятности из рога изобилия валятся, а раз так, то лучше оному придурку сидеть дома и носа никуда не высовывать, иначе он, Фол, собственноручно на этот нос наедет, передним колесом. А потом задним. Ну все, я поехал. Отсыпайся.
* * *
И вот я снова один, в темной квартире, и меня всего трусит от пережитого – а еще дико болит голова.
Как с похмелья…
Конец дневника.
Конец дня.
Сквозь волнистые туманы пробивается луна * Вернулся, с-собака?! * Мне хорошо, я сирота * Слушай теперь, и о том, что скажу, не забудь * Сторож брату своему
1
– Имеет ли смысл спрашивать: вы Залесский Олег Авраамович? – смеется воздушный шарик, собирая морщинки-трещинки в уголках нарисованных глаз.
Дрожь по телу.
И стыдная, теплая струйка в левой штанине.
Ниже, ниже, ни…
– Имеет ли смысл спрашивать: если ножики все-таки вынимают из кармана, значит, это кому-нибудь нужно? И учтите, пан Залесский: если вы не спрятались, я не виноват! Не виноватый я!
Шарик надувается сильнее, еще сильнее, страшно выпячиваются одутловатые щеки, рыжие усы щеточкой вспучиваются сумасшедшим веником… Взрыв. Летят во все стороны полковничьи звезды, складываясь уставным Зодиаком, черный провал раскрывается пастью Месяца-из-Тумана, беззубой смертью, где что-то тяжко ворочается, прорываясь из мглы…
Крик.
* * *
Меня подкинуло на кровати.
Ознобные мурашки шустро бегали по всему телу, щекочась лапками, и кошмар неохотно размыкал влажные объятия. Ф-фу… так и рехнуться недолго.
«Недолго, парень», – подтвердил кошмар, забиваясь в угол и подмигивая оттуда.
Я, кряхтя, встал и прошелся по комнате. Коленками похрустел; мотнул забубенной головушкой. Больно, однако, мотать-то; ноет и ноет, точно гнилой зуб. Мебель громоздилась стенами ущелья, грозя обрушиться лавиной, все предметы казались незнакомцами, от которых можно ждать чего угодно; хотелось тыкать пальцем наугад и вопрошать:
– Ты кто такой? А ты?!
«А ты сам кто такой?» – безмолвно интересовались незнакомцы.
Понятия не имею…
Поставить, что ли, свечку священномученику Киприану, бывшему до крещения славным чародеем, молясь о «прогнании лукавых духов от людей и животных»?..А ведь напамять помню, как оно в справочнике: «От художества волшебного обратився, богомудре, показался еси миру врач, мудрейший, исцеления даруя чествующим тя…»Ну тогда уже заодно и от головной боли ставить… Иоанну Предтече? Нет, этому надо с пением тропаря и евангельским чтением усекновению главы его!.. лучше Пантелеймону-целителю, там проще будет.
Вместо этого я, шлепая босыми ногами, выбрался в коридор. Без цели, без смысла. У входных дверей тихонечко скулил Сват-Кобелище. Царапал филенку; хвостом вилял, бродяга. На волю просился. Хорошо хоть, его выгуливать не надо – сам уйдет, сам прийдет, сам яичницу поджарит… сам съест. Иди гуляй, иди, хорошая собака!.. выпустив пса, я двинулся на кухню – водички попить.
Попил.
Утерся.
И встал у окна.
Снаружи было не то чтоб темно, а так – мутно. Смутно, как в перспективе моего будущего, которое еще недавно было относительно светлым. Изредка в сизой круговерти небес мелькал щербатый пятак луны, и тогда сполохи гурьбой бродили по снегу. Вон серая тень заметалась меж гаражами, на миг остановилась у штабеля кирпичей и сгинула, как не бывало. Сват-Кобелище гуляет. Территорию метит. Сходить, пособить?.. или ладно, мы и здесь отметимся.
Резиновая помпа, затыкавшая отверстие сливного бачка, опять слетела с кронштейна и пришлось, ругаясь, в сотый раз прикручивать ее проволокой. Не сантехника ж звать из-за такой ерунды; и уж тем более – не утопца хлебушком приманивать…
Сами с усами.
Во дворе послышался шум машины. Странный шум, сдавленный, хрипотцой отдает, будто машина и не хотела вовсе шуметь, а просто кралась себе, привстав на цыпочки. Дурацкое сравнение. Дурацкая машина. Дурацкий я.
Я вернулся в кухню и снова встал у окна.
Действительно: по открытому пространству двора кругами ездила машина. Свяченый джип парня в дубленке? Нет, очертания другие. Вот фары погасли, умолк двигатель – и луч галогенного фонарика полоснул наискось по гаражам. Охота на Сват-Кобелища? Луч упал на снег, по-пластунски двинулся вдоль мокрой полосы грязи – здесь, видимо, проходила подземная теплоцентраль, потому что снег всегда таял мгновенно – затем свет благополучно умер, и во мгле шелохнулась удивительная машина. Пересекла грязевую полосу… опять остановилась. Развернулась. Я отшатнулся: мне почудилось, что в зрачки вонзились две огненные иглы. Почти сразу люди в машине увели фонарик ниже – балкон, стена, вдоль стены… вход в подвалы…
Машина заурчала, точь-в-точь как Миня, когда ему дашь рафинадику, и навозным жуком уползла в подворотню.
Рокот удаляется.
Тишина.
Пожав плечами, я все-таки добрался до распечатанной колоды иконок и выудил наружу священномученика Киприана вкупе с Пантелеймоном-целителем. На всякий случай; хуже не будет. Ишь, Ерпалыч, друг ситный – а образки-то дорогие, на меловке, и полиграфия знатная, полноцветка! Такие лишь в соборных киосках продаются. Щеголь ты, старичина… где тут у тебя, верней, уже у меня, спички? Ага, вот… Запалив свечки, я сунул их в специальные подставки перед зажимами для образков и собрался было «баю-бай». Луна плеснула в просвет горсть серебра, двор за окном вспыхнул умирающим фейерверком; и вновь серый силуэт замаячил близ теплоцентрали. Собака? Я пригляделся. Человек. Вроде бы человек. Силуэт наклонился, длинные руки зашарили в грязи – аккуратно, осторожно, словно опытный археолог откопал наконец заветный черепок, и теперь намеревался выколупать его из плена веков, не повредив и краешка.
Если б кто знал, как мне все это надоело!
Что именно, Алик?
Все.
Иду спать.
2
…это «ж-ж-ж» неспроста! – сказал Винни-Пух.
Я потянулся, хрустя всем своим бедным скелетом. И снова услышал: жужжание. Тихое, вкрадчивое. Это «ж-ж-ж»…
Проклятье!
Дверь!
Дома у меня замок английский, хлопнешь дверью – он и закроется. А здесь еще и ручку вертеть надо; вот и забываю вечно запереть. Так и спал, нараспашку. Заходите, люди-нелюди добрые…
Прокравшись к стенной нише, я сунулся внутрь, стараясь не скрипнуть лишний раз, и вскоре стал счастливым обладателем молотка. Цельнометаллического, с гвоздодером вместо обушка и длиной в локоть. Хорошая штука. Успокаивает нервы. Подумав, я прихватил еще и парочку «дротов», сунув их сзади за резинку пижамных штанов.
Теперь можно и в коридор.
Еще с полминуты я тупо стоял в коридоре, уставясь на входную дверь.
Запертую.
На два оборота.
Ж-ж-ж… это из ванной комнаты.
Я подкрался поближе. Ладони мигом вспотели, молоток скользким угрем заворочался в руках, норовя вывернуться… Свет. Свет из ванной. Там кто-то есть! Живой и жужжит. Ну, сейчас он у меня дожужжится!..
Вперед!
Всю свою злость, все раздражение беспокойной ночи, всю память о встрече с Месяцем-из-Тумана я вложил в этот пинок. Дверь распахнулась с болезненным хрустом, гулко ударившись о кафель стенки, я взмахнул молотком, поскользнулся на мокром линолеуме…
Очень болела спина. И еще – ниже спины, куда едва не воткнулся один из спасительных «дротов». Молоток, предварительно треснув меня по коленке, лежал рядом.
Касаясь гвоздодером стоптанного шлепанца на босой ноге, покрытой у щиколотки синими пятнами.
Шлепанец ловко притоптывал.
– Хрен ты старый, – собственный голос показался мне чужим. – Хрен ты… старый…
– Здравствуйте, Алик, – жизнерадостно сказал Ерпалыч, выключая электробритву. – Рад вас видеть.
Жужжание стихло.
3
Сидя напротив и по-бабьи подперев щеку ладонью, я с умилением следил, как Ерпалыч пьет чай. Вприкуску. С печеньем. Вот он макает печеньице в ароматный кипяток, внимательно разглядывает насквозь промокшее лакомство – и отправляет в рот.
Загляденье.
Я и не подозревал, что так соскучился за этим психом. Жив, курилка! Жив…
Перцовки, что ли, сходить ему купить?
– Вы даже не представляете, Алик, до чего я истосковался по нормальной человеческой пище! И вообще… по нормальному образу жизни. Ладно, об этом после. М-м, вкусно! Почему я раньше никогда не замечал, что печенье с чаем – это прелесть?! Пища богов! Вы понимаете, Алик… кстати, вы успели прочитать мое послание?
Я киваю.
– Это славно… это очень даже славно. И что скажете? Впрочем, нет, мы гурманы, мы неторопливые знатоки, мы начнем с другого: скажите пожалуйста, Алик, что вы делаете в моей квартире?
Радость уменьшается вполовину. Я начинаю чувствовать себя Идочкой, униженной и оскорбленной Идочкой. «Только что ж я теперь… куда я теперь?! С работы выгнали, жить мне негде – а тут еще и привод влепили! Все из-за вас, и из-за дружков ваших, и зачем я только с вами связалась?.. выкинут на улицу, на мороз…» Выдать этому гурману, что ли, от души?
Или матюгальника вызвать?!
– Живу я здесь, Ерпалыч. Вашими, так сказать, молитвами.
– Живете? И давно?
– Недавно. Как ты, благодетель мой, пропал пропадом, да как архары меня мордой в пол ткнули – с тех пор и живу. Хозяев дожидаюсь. Мне вещички сразу собирать или можно обождать, пока барин чаек свой допьет?
– Какие вещички, Алик? Живите, живите, хоть навсегда вселяйтесь – я только рад буду! Просто… как бы это вам объяснить, Алик?.. просто я не все помню. Вернее, помню, но не совсем обычно… А что это вы все в окошко коситесь? Ждете кого?
Я достаю сигарету.
Чиркаю спичкой.
– Сват-Кобелища выглядываю, – отвечаю. – С ночи ушел, гад, и по сей час нету…
– Сват-Кобелище? Это ваш друг?
– Брат родной. Собака это моя… приблудная. Еще с той, с моей квартиры. Потом сюда вот за мной прибежала. Пора б вернуться с прогулки. Говорят, в городе в последнее время собаки исчезают…
Ерпалыч смущенно отставляет чашку с чаем в сторону.
– Понимаете, Алик… тут такое дело… короче, пес ваш вряд ли вернется.
– Эт-то еще почему?! Жрать захочет, вернется, как миленький!
– Ну, тут вы правы… просто я уже вернулся.
Дальше я слушаю, не перебивая.
АКТ ТВОРЕНИЯ
или
ЕРПАЛЫЧ ИЗЛАГАЕТ ВСЛУХ
– Понимаете, Алик, раз вы здесь, и явно не первый день – значит, кое-что вы уже поняли. Не все, конечно, и не так, как мне хотелось вначале… впрочем, шоковый метод не самый худший. Многие азиаты это прекрасно знали, да и одни ли азиаты? Вы ведь, Алик – не обижайтесь, ради всего святого! – вы ведь мальчик из благополучной семьи. Был раньше такой ярлык, у педагогов… Возможно, оно и к лучшему, что сперва мордой по дерьму. Если абстрагироваться от того прискорбного факта, что морда своя, не казенная, а дерьмо шибко вонючее.
Хотя я отвлекся.
Завидую я вам, Алик. Вы – существо редкое, вы способны представлять невообразимое и воображать невозможное. А в наших с вами условиях, когда небыль становится былью просто так, без грома и молнии, в обеденный перерыв… Я еще когда в НИИПриМе штаны просиживал, одну любопытную теорийку у моего старичка-эрудита – вы его, Алик, знаете, как Деда Банзая – выпытал. Он полагал, что в любой мифологической реальности есть практически любые вакансии, кроме одной. Кроме писателя-фантаста, способного снять печать с окружающей реальности, воображением выйти за рамки представимого; а вы, Алик, только представьте себе рамки представимого для аборигена такой реальности – уж простите за тавтологию! Или лучше поясню на примере: Орфей, Боян-Златые-Струны или менестрель при дворе короля Артура сочиняет о несуществующем! Не о богах-героях, не про эльфов-гномов! – это ведь для Орфеев с менестрелями бытовка, чуть ли не повседневность! Скажем, сагу о мире, где между панельными многоэтажками ездят по рельсам трамваи – и даже слово такое забавное сам придумывает: «трамваи»… не «виманы» индийские, не печку-самоходку по щучьему велению, а (вслушайтесь!) – тра-а-амваи-и-и!
