Текст книги "Нивей И Аурей (СИ)"

Автор книги: Геннадий Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Девушки заговорщицки улыбнулись друг другу, сделали одна другой глазки и разошлись в разные стороны.

Проводив глазами удалявшуюся Нинель, Рыжий пожалел, что лучшие ее годы, как ни крути, остались позади, ведь иначе удовольствие от созерцания этого великолепного тела было бы неизмеримо выше.

– А не показалось ли тебе, что... – попытался спросить он друга.

– Не показалось! – неожиданно агрессивно оборвал его Белый. – Меня не интересуют твои пошлые домыслы, поэтому можешь держать их при себе. Ничего не хочу слышать!

– Как знаешь, – пожал плечами Рыжий, – как знаешь... Смотри только, чтобы потом не было мучительно больно. Еще раз пожал плечами и смолк, поникнув головой.

В конце концов, что он знал о любви, о земной любви, чтобы раздавать о ней советы и комментарии тому, на чью голову уже обрушилось это бедствие? О любви высокой, горней он мог бы говорить долго, бесконечно, но земная любовь предполагала полное погружение в материю, а этого опыта у него не было. И, к слову, он его страшил. Обескураживало так же то, с какой ошеломительной скоростью, совершенно не спрашивая позволения и не интересуясь тем, готов ли выбранный ею объект к ее приходу, рад ли он встрече с ней, любовь овладевала всем его существом. Но, быть может, это как раз именно то, что имел в виду Отец Небесный, отправляя их сюда, в город Каки? Не любовь ли была целью их экспедиции, не ее ли должны были они найти? Встретить и познать?

– Я с тобой, – сказал он Нивею. – Что бы ни случилось, будь уверен, что я с тобой. Только, прошу тебя, не делай резких движений. Не делай вообще никаких движений, не поговорив предварительно со мной. Мы, как и прежде, ходим и смотрим, просто ходим и просто смотрим. Как и прежде, и ничего не изменилось. Ты и я, мы вместе. Я рядом с тобой, я рядом.

Белый с благодарностью посмотрел на друга.

– Да, – сказал он, – да. Только не разговаривай со мной, как с неразумным дитем. Я все понимаю. Просто все очень сложно и тяжело.

Он, однако, совсем не понимал того, что с ним происходит, что уже произошло. Он ощущал счастье и несчастье одновременно, отчего ему хотелось и жить, и умереть сразу. Но, пожалуй, больше – умереть, и это было ново, это было странно, и не имело ничего общего с обыденностью и долгой скукой бессмертия, царившими на Небесах. Он вдруг пронзительно ощутил, как отличаются Небо и Земля, какая между ними пропасть. А что же в ней, в той пропасти? Ее заполняет любовь. В конечном итоге, любовь сама и оказывалась той пропастью, которая манила к себе, и в которую так сладко хотелось броситься... Во всяком случае, так все представлялось ему сейчас. Но любовь была и единственным мостиком, по которому возможно было с Земли добраться до Неба. Мостик был слабым и выглядел ненадежно, поэтому чтобы пройти по нему до конца требовались самозабвение и невероятная отвага.

У Нивея закружилась голова. Он почувствовал, что совсем, совсем запутался. И как же хорошо, что в этот сложный момент друг его был с ним рядом. Он легко прикоснулся к руке Аурея и ласково заглянул в его глаза.

– Как хорошо, что мы вместе, что я могу на тебя опереться, – сказал он ему. – Уж не знаю, по всей Земле так, или это особенность только города Каки, но, похоже, что без надежного друга рядом здесь не прожить.

Рыжий молча накрыл ладонью руку друга и сжал ее.

Следуя за Викой вверх по улице, они в конце концов вновь оказались на центральной городской площади.

Как же мал, оказывается, этот город! И как много им довелось уже увидеть в нем и познать! И, подозревал Белый не без оснований, все было только начало!

В своем белом платье Вика вышла в центр площади, словно океанская яхта под главным парусом в морской залив. Сразу стало понятно, что она здесь единственная яхта подобного класса. Во всяком случае, она сама не допускала в этом ни малейшего сомнения. «Так держать, Вика!» – говорила она себе.

В центре площади располагался фонтан. Новый двухкаскадный фонтан, выложенный мелкой, словно мозаичная смальта, голубой импортной плиткой Бизацца.

Фонтан был особой гордостью, но и тайной болью мэра Опивкина.

Дело в том, что этот фонтан был новый, и построили его тогда же, когда реконструировали и всю площадь. Работы на площади, собственно, велись давно, не один год до того велись, но заметно ускорились и подошли к завершению только тогда, когда мэром был избран господин Опивкин. Тем более что одним из пунктов предвыборной программы тогда еще кандидата в мэры господина Опивкина было закончить замершую на начальной еще стадии реконструкцию центральной площади города Каки. Да и грех было ему не обещать этого, если в самый канун выборов был достроен и сдан в эксплуатацию принадлежащий господину Опивкину цех по производству тротуарной плитки. Поговаривали, что цех был построен на деньги, взятые в долг под честное слово у местной братвы, которая, как известно, хорошему человеку в просьбе не откажет, но и за честное слово спросит потом сполна.

Но тут все просто замечательно, как по писанному все сложилось для всех высоких договаривающихся сторон.

Господин Опивкин был избран мэром, и тут же взялся за выполнение своих предвыборных обещаний. В пользу ремонта площади немедленно были перераспределены средства со всех незащищенных статей городского бюджета. Львиная доля средств под заказ тротуарной плитки особого качества для покрытия площади поступили на счет цеха по производству плитки именно того, требуемого особого качества, принадлежащего господину Опивкину. И уже оттуда, в качестве погашения займа, денежки пришли к братве, которая, к слову сказать, очень активно, как она это умеет, агитировала горожан голосовать за избрание мэром господина Опивкина.

В общем, все устроилось ко всеобщему удовольствию, работа на площади закипела и была выполнена в кратчайшие сроки. А когда, в торжественной обстановке, отрезав от красной ленточки погонный метр и затолкав его в качестве бонбоньерки в нагрудный карман костюма, мэр Опивкин поинтересовался, почему до сих пор не включен фонтан, выяснилось, что сделать это невозможно, поскольку к фонтану забыли подвести воду. Отводящие трубы проложили, а подводящие – нет. В общем, праздник пошел насмарку, поскольку настроения праздновать уже не было никакого.

Но, как оказалось, не все цветочки распустились сразу, кое-что осталось и на потом.

Когда праздник отшумел, выяснилось, что прокладка новых труб к новому фонтану теперь обойдется в такую же сумму, как и реконструкция всей площади до того. Потому как такая специфика работ. Ремонт всегда стоит дороже, чем изначальное производство, потому что иначе какой смысл в ремонте? Смысл ремонта заключается как раз в деньгах, которые на него потрачены. А где взять деньги, которые можно было бы теперь на ремонт потратить? Спросить-то за головотяпство было не с кого, счет предъявить было некому, поскольку кампания подрядчик так же принадлежала самому господину Опивкину. Мэром он был молодым, на деньги злым, вот и решил заработать по максимуму. А теперь выходило, что на свои, кровные и заработанные уже денежки ремонт фонтана делать и придется.

А как же такое возможно, чтобы на свои?

В городской казне денег тоже больше не было, и в этом заключалась главная проблема. Были бы деньги в казне, всяко разно нашелся бы способ, как их оттуда изъять, или, как любил выражаться мэр, поднять. Но денег не было. А ведь с братками расчет был еще не полным, с ними вообще, как оказалось, полного расчета не бывает, и они за своей долей не раз уже засылали к нему гонцов. Виталик, кстати, был одним из них. Поэтому-то господин мэр так обрадовался, когда Виталик разнес на куски фару на его бэхе. То, что он там кричал, так это по должности кричал, потому что мэр, и должен быть строгим, а в душе господин Опивкин был даже рад происшествию, поскольку сразу смекнул, что под эту фару в счет долга он сможет списать косарей пять денег. А то и все десять. Деньги, конечно, небольшие, но ведь и их тоже еще где-то взять нужно. А вот левая фара, как ни странно, у него в запасе была, в кабинете под столом, новая, в упаковке, и господин мэр не прочь был ее монетизировать.

Монетизировать, кстати, любимое слово господина мэра.

Оставалось только решить, что с фонтаном делать. Умные люди советовали засыпать его «нахер» землей и сделать клумбу, раз уж все равно в нем воды нет. «Если у тебя есть фонтан, и он не работает, – говорили они, – заткни его!» Но клумба все же не вариант, нет. Конкуренты и так что-то пронюхали, а ведь и новые выборы уже не за горами, и нельзя давать на них противнику ни малейшего шанса. Вот переизберется на следующий срок, можно будет и клумбу, а до того решили заполнять фонтан водой по временной схеме.

И теперь по ночам, когда прохлада и нет посторонних глаз, кроме всевидящих, приезжала на площадь водовозка и заполняла фонтан водой. Струй, конечно, не было, не появилось, веселых и звонких, кто бы их пускал, те струи, но поплескаться вода была. И, заметьте, относительно свежая вода, так как меняли ее регулярно – в рамках полива городских улиц.

Весь этот лихо закрученный сюжет с фонтаном не укрылся от Рыжего сотоварищи, поскольку информация о нем была разлита в пространстве и говорила сама за себя, а всевидящие глаза, про которые упоминалось выше, были, в том числе и их глазами.

Вика отшвартовалась у фонтана, развернув корму так лихо, что сладко заныло непонятно где у не сводящего с нее глаз Нивея. Аурей тоже был задет маневром.

На бортике фонтана, опустив босые ноги в голубую воду, отдыхали два мальчугана в белых панамах.

– Как водичка? – полюбопытствовала Вика.

– Теплая, – ответил один из мальчишек. Второй ничего не ответил, потому что был занят: сведя набок сжатые от усилия губы, он ржавым гвоздем отковыривал от фонтана импортную голубую плитку Бизацца. Работенка была не из легких, но он с ней вполне справлялся, о чем можно было догадаться по высившейся рядом с его ногой кучке уже добытых голубых кусочков.

– Зачем тебе камешки, молодец? – спросила его Вика.

Мальчишка не был расположен к тому, чтобы кто-то прерывал его занятие, поэтому он сердито сверкнул глазами в сторону Вики, но, увидев ее, улыбнулся.

– Камешки в аквариум, – сказал он. Помолчал, потом добавил: – Рыбкам тоже нравится, когда у них красиво.

– Да уж, – согласилась Вика, – аквариум и держат для красоты. Какой ты, однако, добытчик!

Она потрепала панаму на голове мальчика, и тот от удовольствия прижал щеку к плечу и замурлыкал что-то неразборчивое.

« Все это хорошо, – подумала Вика, – но какого черта я здесь торчу?»

И тут она увидела того, кто, по идее, сам должен был ждать ее. Здесь, у фонтана.

С большим букетом белых роз наискосок через площадь к ней спешил жгучий, очень жгучий брюнет. На нем были блестящие лакированные туфли и отутюженные белые брюки на кожаном плетеном ремне. Темно-бордовая рубашка с короткими рукавами выглядела так, словно она только что освободилась от упаковки. Широко улыбаясь в густые усы, он посверкивал крупными безупречными зубами, а перед ним и, предваряя его появление, катилась ароматная волна сладкого парфюма.

– Прости, дорогая, – объяснил брюнет Вике, вручая ей букет, – задержался на минутку. В цветочном сдачи не нашлось сразу...

Приняв цветы обеими руками, Вика погрузила лицо в их благоухание.

– Прошу прощения... – прозвучало у нее за спиной.

Вика оглянулась.

Это был Геша Филинский, всегда серьезный мужчина неопределенного возраста, лет от сорока до пятидесяти, помощник мэра господина Опивкина. По особым поручениям порученец, Вика его хорошо знала.

– Прошу прощения, – повторил Геша.

– Да, Геннадий Иванович, – отреагировала Вика, – что случилось?

– Шеф вас к себе требует, – ответил Геннадий Иванович и, показывая, как ему неудобно, вывернул руки большими мозолистыми ладонями вперед. – По срочному делу.

Геша Филинский был мужчина нормальный, но со странностями. Господин Опивкин даже считал, что Геша, мягко говоря, немного туповат. Ошибочное было мнение, вызванное наличием у порученца старой армейской привычки не проявлять свою смекалку перед начальством. Как бывший военный, более того, как капитан запаса, Геннадий Иванович был честен, прямолинеен, неподкупен и абсолютно надежен, чем устраивал мэра на своем месте вполне.

– Как так, какое дело? – захлопотал брюнет. Крашеный бобрик на его голове встал дыбом, темные глаза широко раскрылись и исполнились непонимания. – А как же мы? У нас же встреча, столик в ресторане, то, се...

– А вот если бы ты был чуточку щедрее и не стал бы ждать сдачи в магазине... – Вика вскинула указательный пальчик, как любят делать девушки в рекламе, и коснулась им кончика носа мужчины.

– Ну что ты, что ты!

– ... мы уже сидели бы за своим столиком в ресторане, и оттуда меня уже никто бы не достал. А так... Прости, но шефу я отказать не могу. Потому, что он шеф, начальник, понимаешь?

– Твой начальник, да?

– Да он всех тут начальник, и твой, если разобраться, тоже. В какой-то мере.

– Большой человек? – спросил брюнет. – Познакомь, э?

– Потом, как-нибудь. Если захочешь.

Видя отчаяние в глазах кавалера, Вика рассмеялась.

– Ладно, не паникуй! – сказала она. – Все у нас сегодня еще получится. У шефа долгих дел не бывает, полчаса, не больше, правда, Геннадий Иванович?

– Минут сорок, сорок пять... – склонив серьезное лицо, уточнил Геннадий Иванович.

– Вот, в общем, не больше часа, – подхватила Вика. Она сунула брюнету обратно букет, он от неожиданности схватил цветы в охапку, при этом на левой его руке тускло сверкнул золотой перстень. – Ты посторожи цветочки мои пока, а через часок я вернусь, и мы с тобой продолжим с того, на чем нас прервали.

В глазах брюнета вновь зажглись огни надежды, было слышно, как где-то в глубине его головы заработал арифмометр и, щелкая, стал просчитывать варианты.

– Может быть, мне лучше тебя встретить где-то поближе? – спросил он. – Подождать и встретить. Чтобы сразу и быстрей было?

– Здесь! – отрезала Вика. – Жди меня здесь. Геннадий Иванович привезет меня прямо сюда.

– Хорошо, моя драгоценная, хорошо. Как скажешь! Жду тебя здесь. Через час, здесь, жду.

Вике было приятно, что этот человек так легко идет на компромисс и не создает ненужных проблем. Она даже почувствовала к нему благодарность. Вот такая она, Вика: к ней по-человечески, и она в ответ с душой.

– Жди, – сказала она брюнету. – Без обмана.

8. Все, что нужно знать о любви 2.

– Что за напряг, Геша? – спросила Вика Филинского в машине, когда они отъехали от площади.

– Сам не пойму! – пожал плечами тот. – С утра все было нормально, прекрасное настроение и ничто не предвещало. А потом вдруг какие-то неприятности начались, что-то с его машиной связано. Ты же знаешь, как он к своей машине трепетно относится? Надышаться не может. И вот, что-то с машиной случилось, кто-то ему фару выбил. Разбил. А потом ситуация вроде разрулилась, но, как говорится, осадок остался. Срочно понадобилась...

– Сексотерапия? – подсказала Вика.

– Ну, вроде того, – кивнул головой Геша. – Разрядка...

Ехали они недолго и недалеко, и через пару минут были уже у заведения Грека, которого весь город Каки звал Вася. На самом же деле он был никакой не Вася, а Василий, и обижался, когда его называли Вася. «Что я вам, кот?» – спрашивал он. И действительно, на кота он походил мало.

Грек Вася был небольшого роста, с короткими, короче, чем требовалось руками и ногами, круглым семимесячным животом и с большим печальным носом. На лице застыло выражение многозначительности, что, вот, мол, придумал я такую крутую штуку, что вы все сдохнете от зависти, когда про нее узнаете, но раньше времени ни о чем говорить не собираюсь, потому что не такой я дурак. О тайных планах Василия, которые он всегда какие-то строил, намекала легкая самодовольная улыбочка, постоянно крутившаяся у его губ вне зависимости от внешних факторов и условий, словно обрывок ленты на ветру – то опадет, то вновь просигналит. И дураком Василий точно не был, раз сумел из ничего, на пустом месте построить собственную гостиницу в курортном, как-никак, городе Каки, а кафе при ней смог раскрутить до самой популярной в городе точки общепита.

Особым же специалистом Грек был по части женского пола. Не секрет, что вокруг и гостиницы, и кафе всегда обретается много особ, достойных внимания и его добивающихся. Василий оказывал внимание всем, кто попадал в поле его зрения, при этом умел так загнать очередной объект внимания в угол, что в итоге у объекта из угла оказывался только один единственный выход. И когда выход использовался по назначению – как вход и выход, – Василий бывал доволен собой чрезвычайно, и тогда его самодовольная улыбка, свидетельствуя не только о великих замыслах, но и о вполне реальных плотских победах, неделю горела на его губах, не мерцая. Предпочтение Василий отдавал особам молодым и молоденьким, но не слишком, так как девушки этой возрастной категории требовали меньших усилий и дополнительной, по его словам, смазки, кроме того, они позволяли ему почувствовать себя счастливым, невзирая на возраст. Близкие отношения с более возрастными женщинами Василий ограничил общением с мадам Василий, которого, однако, старался избежать полностью.

Супруга нашего отельера была чистокровной и натуральной гречанкой, подданной государства Греция и даже обладательницей греческого паспорта, на которой он, как сам говаривал, женился исходя исключительно из личных геополитических интересов. Вместе, по молодости еще, они быстро соорудили двух сыновей, после чего Василий понял, что с него хватит, и постарался свести к минимуму интимные соприкосновения внутри семьи. Не мудрено, что женщина была недовольна. Красота ее, если какая и была, исчезла вместе с молодостью, но возможности отщипнуть себе кусочек счастья от чужой свежести, как у Василия, у нее не было. Но зато была возможность и, главное, желание, оставить без сладкого своего неверного благоверного. Мадам Василий, сделалась раздражительной и подозрительной, в общем, приобрела все качества и свойства мегеры, что, впрочем, было ей близко, ввиду ее национальных особенностей. Не смыкая темных, словно южная ночь, очей своих, она следила за каждым шагом женского персонала кафе и гостиницы, который, естественно, сплошь состоял из молоденьких девчонок, и не давала им спуску ни в чем, а уж когда подворачивался подходящий случай, отрывалась на несчастной по полной. Не жаловала она и постоялиц гостиницы, в которых видела хоть какую-то угрозу своему спокойствию, хотя все же и не забывала им неприятно улыбаться.

Исходя из вышесказанного, текучесть кадров в заведении Грека была колоссальная, поэтому ему для поддержания своего высокого реноме приходилось пошевеливаться изо всех сил.

Вот в такое осиное гнездо привез Геннадий Иванович Вику.

Гнездышко это, равно как и его хозяин, грек Вася, были ей хорошо знакомы, поскольку ей часто приходилось здесь бывать в процессе своей профессиональной деятельности. Но если обычно она посещала недорогие номера с почасовой оплатой, то теперь ее ожидали в VIP апартаментах, вход в которые был с заднего, северного фасада здания.

Геннадий Иванович остановил машину на тихой боковой улочке за полквартала от гостиницы, остаток пути откуда они с Викой проделали пешком. По отдельной закрытой лестнице поднялись на второй этаж. Лестница заканчивалась небольшой площадкой, на которой были устроены крытые сени, из которых уже непосредственно внутрь апартаментов вела узкая металлическая дверь с глазком. Помещение это было угловым, и имело два больших окна, предоставлявших почти идеальный круговой обзор, и из которых открывался замечательный вид на частную городскую застройку, расстилавшуюся внизу аж до самого морского лимана, сияние волн которого можно было различить сквозь прогалины в зеленом массиве памятного ангелам парка. В углу между окнами стояло старое, но опрятное еще, не так давно перетянутое кресло, достаточно высокое, чтобы сидя в нем было удобно обозревать окрестности.

Филинский постучал в дверь, которая в ответ загрохотала словно жестяной пионерский барабан. Их ждали, дверь сразу распахнулась.

– Что так долго? – спросил недовольным тоном возникший на пороге господин Опивкин. – Нельзя, что ли, быстрей было?

– Быстрей никак, Андрей Никанорович, – развел руками Геша. – Мы никуда не отвлекались, сразу сюда...

– Ладно, ладно! – все еще ворчливо, но уже спокойней отрезал мэр. – Иди сюда! – протянув руку, он мимо себя втянул Вику в апартаменты и сразу перекрыл дверной проем телом. – А ты здесь, ну, знаешь, что делать, – сказал он Филинскому, – не в первый раз.

Геша четко, по-военному наклонил голову, показывая, что приказ понял.

– Эй, постой! А это что у тебя такое? – оторопело спросил вдруг господин Опивкин у Геши, тыкая пальцем в плоский кожаный футляр на тонком ремешке, который тот перекинул через плечо. Вика видела, как Геша брал футляр из машины, но значения этому не придала, а вот мэра эта штука заинтересовала.

– Что это такое? – повторил вопрос господин Опивкин.

– Это бинокль, – несколько смущаясь, пояснил ситуацию Геннадий Иванович.

– Что?!

– Бинокль.

– Геша, ты что, сдурел? – совсем ничего не понимая, спросил господин Опивкин. – Зачем тебе бинокль?

– Наблюдать, – отвечал Геннадий Иванович. – Все равно здесь... Давно хотел бинокль принести, посмотреть отсюда. Все равно здесь мне делать нечего, только ждать. Вот, взял, принес.

– Где взял-то?

– Батин это бинокль. – пояснил Геннадий Иванович. – От бати остался. Батя у меня охотником был.

– Но, я надеюсь, ты в ту сторону наблюдать будешь, а не в эту, через глазок? – поинтересовался господин мэр.

– Андрей Никанорович! – обиделся Геша.

Господин Опивкин помолчал, переваривая информацию.

– Ну, ты чудак! – сказал он, наконец, Филинскому. – Ладно, черт с тобой, наблюдай. Только осторожно! Не высовывайся и оптикой не отсвечивай, а то подумают еще, что снайпер...

– Обижаете, Андрей Никанорович, – облегченно заулыбался Геша. – У меня тут бленды глубокие есть...

Господин Опивкин махнул рукой и закрыл дверь.

– Бинокль притащил, представляешь? – поделился он удивлением с Викой. – С кем дело иметь приходится! И это, можно сказать, лучший! А все равно чудак. На букву "М".

– Он хороший! – сказала Вика.

– Хороший, хороший, – ворчливо повторил Андрей Никанорович, поворачивая ключ в замке. – Давай, не будем терять времени, меня всего распирает, сейчас взорвусь!

Они прошли в гостиную, обставленную не роскошно и без особых изысков, но вполне приличной мебелью.

Ангелы проникли в помещение следом, минуя дверь. Они просто вошли в апартаменты, поскольку преград для них на Земле не существовало. Они стали по обеим сторонам окна, и восточный край комнаты неожиданно зазолотился. Ни Аурею, ни Нивею не нравилось то, что они видели, но если Белый был близок к обмороку, Рыжий постепенно наполнялся незнакомой и непонятной ему злостью. Они наблюдали, только наблюдали, но им все сильней хотелось вмешаться непосредственно в события.

Вика, откинув подол своего белого платья, опустилась в кресло.

– Ты что? – удивился господин мэр. – У меня времени нет, Вика. Пошли!

– А вы ничего не забыли, Андрей Никанорович? – спросила девушка ангельским голоском, от которого снова сладко заныла душа Белого.

– Чего еще? – не понял господин мэр.

– Предоплата, – напомнила Вика. – Вы мне должны еще за прошлый раз.

– Ты что, мне не доверяешь? – негодующе вспыхнул господин Опивкин. – Я расплачусь с тобой, позже, сразу за все.

– Андрей Никанорович, я вообще-то на работе, – сказала Вика. – Если у вас обеденный перерыв, то у меня время самое рабочее. И у меня нет таких ресурсов и сбережений, как у вас. Мне есть нужно каждый день, нужно одеваться, да еще башлять всем вокруг. Поэтому, прошу вас, должок за прошлый раз и предоплата за сегодня.

– Я же сказал – позже, ну, на следующей неделе расплачусь!

– Ну, значит, тогда и будем разговаривать.

Вика замерла, сидя с ровной спинкой на самом краю кресла, прижимая к коленям свою красную сумочку. Готовая упорхнуть бабочка.

Глаза господина Опивкина постепенно сделались совсем красными и заполнились тяжелой мутью. Он не выносил, когда с ним спорили.

– Вообще, мне, как старому знакомому и даже другу ты могла бы дать и бесплатно, – сказал он с вызовом.

– Как давнего клиента, практически друга, вас обслуживают вне очереди и с надлежащим почтением, – возразила Вика. – А даром ни один профессионал работать не будет. Вы же это знаете, Андрей Никанорович.

– А если я тебя так, силком возьму? – продолжал изыскать другие подходы господин мэр. – С тобой ведь справиться, что с котенком. И кто тебя здесь услышит?

– Так ведь и котенок может поцарапать, – гнула свое Вика. – А услышит Геннадий Иванович? И бросится меня защищать. Уверяю вас, бросится.

– Да, этот бросится, вояка, – согласился Андрей Никанорович. – Ладно, что с тобой поделаешь! Режешь по живому. Деньги есть, но они на срочное дело приготовлены. Срочное!

– Да-да, – согласно кивнула Вика. – Понимаю.

Господин Опивкин в сердцах плюнул в угол комнаты, прямо под ноги Аурею, и полез в задний карман брюк, откуда извлек пачку зеленых и бархатных, словно покрытых зеленой плесенью, купюр. Отслюнявил три бумажки и бросил на стол. Вика издали оценила сумму и покачала головой.

– Маловато будет, – сказала она. – Это только за прошлый раз.

Чертыхнувшись, мэр добавил еще три зеленых бумажки. Вика собрала деньги со стола, аккуратно сложила и, свернув в трубку, спрятал в сумочку.

Толкнув дверь в соседнюю комнату, где была спальня, – номер, как-никак был двухкомнатным – господин Опивкин провозгласил:

– Прошу!

– Можно, я не буду туфли снимать? – спросила Вика. – Дырочки на ремешках узкие, не хочется потом возиться.

– Мне все равно, – ответил градоначальник. – Только сегодня я буду сверху.

– Понятно, – вздохнула девушка. – Значит, с особой жестокостью.

– Что поделать, – развел руками мэр, – накипело. Но и ты тоже того, заслужила...

– Ладно, – вздохнула Вика понуро, – радуй меня... котик...

Господин мэр заливисто заржал.

Дверь захлопнулась.

– Мы не последуем за ними, – сказал Аурей, удерживая друга за руку. Белый слабо пытался вырваться, но не имел должных сил. "Как же так, – шептал он, – как же так? Господи, разве ты всего этого не знаешь? Разве не видишь? Неужели в этом есть твое провидение и твой план?"

Когда через сорок минут Вика первой вышла из апартаментов, Василий поджидал ее внизу у лестницы.

– Вот ты и попалась, – сказал он, перекрывая проход широко растопыренными руками.

– Попалась, да не тебе, – ответила Вика, остановившись двумя ступенями выше.

– Ну, почему ты так думаешь? – плел сеть разговора Василий.

– Потому! – отрезала Вика. – Не для тебя эта ягодка созрела, и точка!

– Так, может быть, и мне что-то перепадет... – озвучил надежду Грек. – Мне ведь много не надо. Чуть-чуть. На пол шишечки. И показал пол пальца, вот, мол, сколько надо.

– Можешь бесплатно посмотреть на мою бабочку, разрешаю, – сказала Вика, приподнимая подол платья.

– Ух ты! – восхитился хозяин гостиницы. – Так ты без трусов ходишь! Всегда так ходишь? Буду знать! Просто плюшевая твоя эта... Как ты ее назвала? Бабочка!! Золотая и плюшевая. И горячая еще, наверное. Дай потрогать? Раздвинь, солнышко, ножки...

Короткие Васины пальцы задвигались, словно он ими уже ухватился за то, чего вожделел, но Вика быстро его осадила.

– Ошпаришься, Грек, – сказала она, опуская край платья. – И вообще отвали, хорошего понемножку. Не задерживай, меня ждут. Кстати вот, тебе Нинель привет передавала. Дождись ее, она тебе даст... Пощупать... Может быть...

Она выпорхнула мимо хозяина на улицу, следом за ней почти сразу спустился Геннадий Иванович, который задержался наверху, получая последние указания от хозяина, и потому не видел сцены, происшедшей между Викой и Василием. Но Греку он и так инстинктивно не доверял, поэтому взглянул на него сурово, суровей даже, чем обычно.

Василий в ответ подобрал живот и слюни, и отдал Геше честь.

Чего не видел Геннадий Иванович, то не укрылось от внимания нашей неразлучной пары ангелов. Они хорошо видели так же и то, что слева под лестницей притаилось низко расположенное небольшое оконце, забранное рифленым матовым стеклом. И то они видели, как с обратной стороны оконца, припав бледной щекой к стеклу и осаждая на нем испариной свое горячечное дыхание, страдала обоснованными подозрениями в отношении своего супруга благородная мадам Василий, тщась в их подтверждение увидеть или услышать хоть что-нибудь. Нет, она, конечно, предполагала, что там происходит, даже знала наверняка, но хотелось бы самой, своими глазами, увидеть и получить неоспоримые доказательства. И вот тогда никуда уж он не рыпнется, василиск проклятый!

И ангел Аурей дал ей такую возможность – увидеть своими глазами. Мановением руки он сделал стекло в оконце прозрачным, словно зеркало, в одном направлении

А ангел Нивей дал ей возможность услышать, собственными ушами, которые его стараниями открылись для звуков неслышимых и восприняли каждое, каждое слово.

Не успел еще Грек опустить руку, поднятую к голове, как из-за угла дома вынеслась разъяренная мадам Василий. Мадам была вооружена скалкой, которой давно уже научилась недурно управляться. Не на кухне управляться, конечно, а в ближнем рукопашном бою, в запале беспамятного рукоприкладства. Скалка в ее руке была страшным, смертельным орудием!

– Тепленького захотелось потрогать, да?! – кричала мадам. – А вот я тебе сейчас потрогаю! Иди-ка мой зельц потрогай, скотина! Кобель блудливый! Убью!

Василий охнул, предвидя неминуемое бытовое убийство на почве ревности с собой в качестве почетной жертвы, и бросился наутек, пытаясь избежать неизбежного, но с перепугу ломанулся в открытую дверь дровяного сараюшки, из которого другого выхода не было. Но и обратного пути уже не было тоже, поскольку единственную дверь успела перекрыть плотиной своего тела мадам Василий. Вася Грек заметался по сараюшке, лихорадочно ища выход, и белый брат Аурей ему в этом помог. В меру сил.

Рыжий тактично отодвинул Нивея в сторону, сказал "Я сам!", и тут же спроецировался в центр сложной фигуры, которую описывал в процессе своего беспорядочного движения внутри сарая Василий. Прищурив глаз и прицелившись, брат в нужный момент тонким касанием в плечо слегка подкорректировал траекторию бега отельера, отчего того выбросило в сторону и он, теряя равновесие, врубился в высокую поленницу дров в углу, на которую сверху под самый потолок была навалена куча поломанной деревянной мебели. Дрова покачнулись, изогнулись гребнем, словно волна и обрушились, накрыв распластавшегося на полу Василия. А когда они насыпали над ним небольшой курган, сверху на это великолепие опустилась вся куча мебельных останков, в основном стульев, с ремонтом которых хозяин все тянул и тянул. В общем, когда мадам Василий вбежала в сарай, из-под деревянного кургана едва торчала нога ее мужа, не разобрать которая, со съехавши в сторону и болтавшимся на большом пальце тапком. Другие пальцы на ноге мелко подрагивали.