Текст книги "Записки промышленного шпиона (сборник)"

Автор книги: Геннадий Прашкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

11

«…Несколько дней я не видел «Газетт», так как беспробудно сидел и лежал на старой мельнице Фернандо Кассаде. Маргет искала меня, но вечерами непременно ходила смотреть на негаснущее окно президентского кабинета. Там собирались восторженные толпы. Маргет радовалась вместе с ними, но, вернувшись домой, плакала, потому что не находила в списках «Газетт» моей фамилии. На пятый день, совсем расстроенная, Маргет решила пойти на мельницу, но на узкой тропе споткнулась и вывихнула ногу. Случайные прохожие привели ее домой.

Кое-как успокоив Маргет, я взялся за «Газетт» и сразу обнаружил значительные изменения.

Сперва я даже подумал о невнимательности корректоров, потом о спешке и о необходимости собирать весьма объемную информацию в короткий срок. Впрочем, первая полоса, постоянно и обильно выдававшая портреты нового президента и подробно рассказывающая о вчерашней погоде, о солнечных и лунных фазах, изменилась лишь в частностях. Меньше всего это коснулось цифр. Им, в общем, и полагается быть цифрами, но слова, особенно те, которые читатель, как правило, отмечает автоматически, – эти слова выглядели нелепо. Они, конечно, угадывались, но на себя нисколько не походили. Скажем, время восходапечаталось теперь как вьырх спранди.А иногда как хрьдо шлавцами.А иногда даже как пъзър олдржшс.

–  Хрьдо шлавцами… – задумчиво произнес я вслух.

– При чтении ты все равно пропускаешь эти слова, – объяснила Маргет. – Ну, я имею в виду время восхода. Ты не читаешь эти слова, ты смотришь на цифры. А цифры, они есть цифры. Их менять нельзя.

Похоже, новая жизнь вполне удовлетворяла Маргет.

Ее слезы могли касаться вывихнутой ноги, моего пристрастия к обандо, каким-то мелким обидам, но никак не новой жизни. Она считала, что впервые за много лет, а может быть, впервые за всю историю Альтамиры в стране воцарились спокойствие и уверенность. Каждый (почему-то она забывала про меня) знает, чем будет занят его завтрашний день, и каждый уверен, что этот день не будет хуже вчерашнего. А если кому-то уготована судьба похуже…

Что ж, не злоупотребляй обандо. Разве нас не предупреждают?

Я сам слышал, как кто-то на улице спросил:

–  Хохд сшвыб?

И ему ответили:

– Пять семнадцать.

В общем, жизнь в Альтамире налаживалась.

Единственное, что меня напрягало: почему-то в «Газетт», помянувшей уже всех жителей Альтамиры, ни разу не появилось мое имя. Мне одному ничего не пророчили, ничего не обещали.

Правда, никто и не мешал мне жить так, как я привык.

Как бы забытый всеми, каждый день я уходил на мельницу старого Фернандо Кассаде. Я не пытался прятаться от патруля, ведь солдаты и офицер никогда и ни в чем мне не препятствовали. Наверное, в их постоянном присутствии был какой-то темный смысл, но (святая Мария!) я не мог его уловить. Однажды я даже сказал офицеру, устроившемуся выше меня по ручью в густой тени:

– Я прихожу сюда пить обандо.

– Нехорошее дело, – ответил тот убежденно.

– Наверное. Но я прихожу сюда пить обандо. Когда-нибудь пробовал?

– Конечно, – ответил офицер.

– А сейчас пьешь обандо?

– Нехорошее дело, – ответил он неуверенно.

– Наверное, тебя интересует спорт?

– Да. Это хорошее дело.

– Может быть. Но спорт возбуждает и лишает покоя. Ведь всегда интересно знать, какая лошадь придет в гонке первой.

– Вы, наверное, не видели сегодняшней «Газетт»? – с достоинством заметил офицер. – Сегодня первой придет Гроза. Она принадлежит Хесусу Эли.

– А какая лошадь придет второй?

Офицер перечислил всех лошадей по порядку достижения ими финиша.

Я расстроился:

– А как же с прелестью неожиданного?

– О чем это вы? Не понимаю.

– Вот и хорошо, – вовремя спохватился я. – Зачем вы ходите за мной? В «Газетт» об этом ничего не написано.

– Это временная мера, – поцокал языком офицер.

Временная или нет, но они ходили за мной всюду.

Я привык к патрулю, как постепенно привык к хрьдо шлавцами,к вырхз спранди,к хрьдо шлавцми, как постепенно привык к «Газетт», к телевизору, на экране которого не было ничего, кроме картинки «Пожалуйста, соблюдайте спокойствие». Я действительно научился соблюдать спокойствие и мог часами сидеть перед этой мелко подрагивающей картинкой. Я даже начал понимать, что свобода – это вовсе не выбор. Настоящая свобода – это когда у тебя нет выбора.

Ожидание, впрочем, оказалось долгим. Я, наверное, перегорел, потому что не почувствовал ничего необычного, когда однажды утром Маргет воскликнула:

– Кей, ты с нами!

Я взял «Газетт» из ее рук.

Бурхх молд…

Шромп фулхзы…

Шрохох жуулды…

Ну да, высота солнца… время восхода… сообщения синоптиков…

Мне уже ничего не надо было объяснять. Я понимал новую речь без каких-либо комментариев. Это действительно был новый язык, но одновременно как бы уже вечный. Я ничуть не удивился, найдя короткое сообщение о гражданине Альписаро Посседе. В три часа дня, выпив плохого обандо и скинув с себя одежду, гражданин Альписаро Посседа появился перед башнями Келлета, громко крича, что ему не нравятся эти древние исторические строения. Он, видите ли, помнит, как французы сносили с лица земли такие же башни, только они их называли Бастилией. После этого Альписаро Посседа принес мотыгу и попытался разрушить башни Келлета. Это у него не получилось, и он пал в неравной борьбе с вызванными случайным прохожим полицейскими.

– Ты не там смотришь, – мягко объяснила Маргет. – Загляни в самый конец.

Я заглянул.

Но думал я об Альписаро Посседе.

Интересно, что бы он кричал, не расскажи я ему, что такое Бастилия?

– Ниже. Смотри ниже.

«Завтра, в три часа дня, – прочел я напечатанное мелким шрифтом сообщение, – гражданин Кей Санчес, физик без работы, встретится с президентом Альтамиры Кристофером Колондом».

Тут же красовался небольшой, но четкий портрет президента.

– Почему он думает, что встреча состоится?

Маргет взглянула на меня с испугом:

– Кей!

– Это эмоциональное насилие… – пробормотал я нерешительно.

– Наоборот, ты – счастливчик! Тебе повезло! – возразила Маргет. – Ты увидишь президента Кристофера Колонда. Мы часами глядим на окно его кабинета, мы думаем о нем, но никогда не видели. А ты увидишь его вблизи!

– Ну уж нет! – Не знаю почему, но все это меня взъярило. – Завтрашний день я проведу на мельнице старого Фернандо Кассаде. И не вздумай туда прийти. На этот раз я сам вывихну тебе ногу.

Маргет заплакала.

Я не стал ее утешать.

Мне нравилась живая Маргет, а не эта самоорганизующаяся система. Как самоорганизующаяся система она не вызывала во мне никакого особенного отклика. Я вдруг понял, что все эти годы жил рядом с ней ожиданием какого-то чуда. Ну, знаете… Нищий старик приходит на берег моря и находит горшок с золотом… А мне все время пытались подсунуть горшок с дерьмом… Я, конечно, человек мирный, но все во мне протестовало. Я не хотел сидеть на ипподроме, зная, что первой непременно придет Гроза. Наверное, Гроза – превосходная лошадь, но я не хотел на нее ставить. Мир не хочет меняться? Пожалуйста. Но при чем здесь я?

Короче, я не хотел встречаться с Колондом.

Прямо с утра я ушел на старую мельницу. Мне что-то мешало. Я никак не мог сообразить что, но потом до меня дошло: исчезли патрульные! Видимо, они были не нужны. Они испарились. Это меня обрадовало. Я решил весь день лежать в мягкой теплой траве и смотреть на плывущие облака, тем более что «Газетт» обещала превосходную погоду.

К старой мельнице я шел кружным путем, не хотел, чтобы меня перехватили где-нибудь по дороге. Проходя мимо башен Келлета по улицам, знакомым с детства, я покачал головой. Не было автомобилей, по заросшим обочинам бродили черные козы. Они щипали листья с живых изгородей, и никто их не гнал. Кое-где на скамеечках покуривали мужчины. Их лица были спокойны. Это были лица людей, твердо уверенных в завтрашнем дне. Они покуривали, а воздух на улицах был чист. Они знали, что солнце утром взойдет в назначенное время, а очередной пропойца разобьется на рифе или упав в подвал, это уже не имело значения. Кто хотел, тот кивал мне, кто не хотел, этого не делал. Я мог подойти к любому и с любым заговорить. Скажем, о вчерашней погоде.

Я шел по городу и рассматривал витрины.

Президент Альтамиры ждет меня во дворце, но я не пойду к нему.

Поброжу по улицам, потом двинусь на мельницу. Сразу после трех, чтобы не попасть под влияние каких-нибудь случайностей. Я шел, заглядывая во дворики темных брошенных домов – таких много на окраине Альтамиры. Иногда заглядывал в продуктовые и в товарные лавки.

– У вас есть обандо?

Мне вежливо отвечали:

– Нет.

Но тут же на прилавке появлялась чистая чашка.

– Можно купить обандо в соседней лавочке?

Мне вежливо отвечали:

– Нет.

Но тут же добавляли:

– Попробовать можно и у нас.

Короче, национального напитка в стране просто не существовало, но попробовать его можно было везде. Похоже, обандо – он что-то вроде электрона, усмехнулся я про себя. Он как бы есть, но его как бы и нет. По уравнению Шредингера, электрон ведь как бы размазан, размыт по пространству. Нельзя сказать определенно, где он находится в данный момент и где окажется в следующий. Кристофер Колонд тоже учился физике. Он не мог не знать уравнений Шредингера. Меня подмывало позвонить по телефону и спросить: «Кристофер, что ты думаешь об отсутствии обандо в стране?»

Боясь, что Маргет все-таки выдаст мое любимое местечко и меня разыщут, я забрел в какой-то заброшенный дворик на старой восточной окраине Альтамиры. Здесь я и отлежусь до трех часов.

Я усмехнулся: шхрзыл змум.

И взглянул на часы.

Без четверти три.

Я страшно радовался.

Я единственный в этой стране, кто не подпал под власть президента.

Разыскав калитку в глухой каменной стене, я потянул за медное позеленевшее кольцо.

Калитка открылась. Я увидел полуразрушенный бассейн (в нем, впрочем, оставалась прозрачная, прекрасно отстоявшаяся вода), грустный невысокий навес и криво наклонившуюся к забору лохматую, как овца, пальму.

Под навесом, в тени, что-то звякнуло.

Я сделал шаг и рассмеялся. Под навесом, удобно опустив босые ноги в зацветший тихий бассейн, сидел полуголый человек. Он был в тени, я плохо видел его лицо, но он, несомненно, принял уже чашку обандо. А увидев меня, засмеялся и налил вторую и протянул мне.

Я взглянул на часы и тоже рассмеялся.

Хрдин зръх!Три часа. Президент вынужден отменить встречу.

Я так торжествовал, что, даже не скинув сандалии, сунул ноги в прозрачную воду. Укороченные преломлением, они еще и искривились. Я заглотил сразу все содержимое чашки, и меня изнутри обжег жар. Блаженно улыбнувшись, я поднял глаза на приветливого незнакомца. И застыл, увидев знакомые насмешливые глаза.

Передо мной сидел президент Альтамиры…»

– Джек, – спросил я, – чем вы их там так пугнули?

Берримен приложил палец к губам:

– Дослушай до конца, Эл.

12

«…Я был страшно разочарован.

– Кристофер…

Он отобрал у меня чашку и издал странный смешок.

Этот смешок показался мне омерзительным. Я опять взглянул на часы.

– Ты точен, Кей, очень точен. – Кристофер Колонд был доволен. – Наша встреча состоялась, и состоялась вовремя.

– Я готов разбить часы.

– Время этим не остановишь.

– Наверное. – Я был угнетен, но не собирался сдаваться. – Как тебе удалось превратить в идиотов население целой страны?

– Не всех, – покачал он головой. – Еще не всех.

– Исключения не имеют значения, – покачал я головой. – Ну, один упал в колодец, другой разбился на рифе Морж, третьего убили под башнями Келлета. Кажется, ты все-таки победил. Но как? Одна микроскопическая половая клетка содержит в себе такое количество наследственной информации, что его не вместить в сотню объемистых томов. А твои сограждане, Кристофер, они не просто половые клетки. У них есть даже начатки разума. Неужели им правда достаточно знания вчерашней погоды?

– Вполне, Кей. Человека ведь мучает не отсутствие информации, а неопределенность. Теперь мои сограждане вполне счастливы. Я первый человек, не обманувший их чаяний. В самом деле, – сказал он без всякой усмешки, – зачем дворнику знать, бессмертны ли бактерии?

– Слова…

– Возможно. Но моя система принесла людям уверенность. И ты тоже не строй иллюзий, Кей. Я прекрасно знаю, что ты хочешь сказать. Конечно, навыки пчел, охраняющих и опекающих матку, теряют смысл, когда матка удалена из улья. Но разве пчелы из-за этого перестают искать пищу и охранять улей?

– Человек не пчела, Кристофер. Ты отнял у людей выбор.

– Человек – та же пчела, Кей. Я подарил людям счастье.

Я мрачно покачал головой.

– Хорошо, Кей, подойдем к этому по-другому, – улыбнулся Колонд. – Ты только что пересек город. Ты видел хмурые лица, или драки, или очереди у магазинов, или смятение в глазах?

Я был вынужден признать, что не видел.

– Все, что случается в мире, Кей, все, что в нем происходит – от взрыва сверхновых до случки крыс, – все связано жесткой цепью достаточно определенных причин. Я поставил это на службу людям.

– Возможно, Кристофер. Но говорить об этом скучно.

– Скучно? – удивился он.

– Да.

– Но почему?

– Я люблю смотреть на облака, Кристофер. К счастью, ты еще не научился управлять их бегом. И мне нравится жить в ожидании чуда, ты еще не отменил этого ожидания. И я никогда не убивал – ни по заказу, ни по желанию. А еще Маргет…

– Не убивал… Маргет… – Колонд презрительно усмехнулся. – Ты невнимательно просматривал последнюю «Газетт», Кей.

– Что я там пропустил?

Он процитировал без усмешки:

– Это набрано петитом. Самым мелким, в самом конце. « В два часа десять минут, торопясь разыскать Кея Санчеса, с берегового обрыва сорвется Маргет Санчес…» Кто, по-твоему, убил Маргет?

Меня затопило ледяное равнодушие.

– Это ведь ты, Кей, рассказал Альписаро Посседе, что такое Бастилия, правда? Кто, по-твоему, убил его?

– Святая Мария!

– И разве список этим исчерпан, Кей? Например, в день переворота тебя активно искали. При этих поисках были арестованы два твоих приятеля по университету. Почему-то они отказались сообщить о тебе нужную информацию и были повешены в башнях Келлета… Еще один человек, ты его не знаешь, случайно наткнулся на закопанную тобой на берегу бутыль обандо и был застрелен патрульным… Кто его убил, Кей?.. Еще некто Авила Салас, твой собутыльник, шел к тебе ночью – предупредить, чтобы ты ушел из города. Его застрелили на улице… Ну и так далее…

Я поднял глаза.

Кристофер Колонд улыбался.

Он смотрел на меня, как на свое собственное произведение. Он, кажется, гордился созданием своих рук и своего ума. У него были мокрые усы и внимательные глаза. Никто не назвал бы его красивым, но он привлекал внимание. Как кривое дерево на закате, когда на него смотрит не лесоруб, а художник…»

– Сумасшедшие, – сказал я. – Гении, – выдохнул Берримен.

13

«…Я убил Кристофера Колонда пустой бутылью из-под обандо в пустом заброшенном дворике на дальней окраине Альтамиры. Он был президентом всего тринадцать месяцев, но все это время Альтамира являла собой образец спокойствия.

Убив президента, я отправился прямо во дворец.

Начальник личной охраны президента старший лейтенант Эль Систо отдал мне честь.

Я спросил старшего лейтенанта: нужен ли Альтамире порядок?

Он ответил:

– Да, господин президент!

Я собрал служащих в приемной и спросил их: в чем больше всего нуждается народ Альтамиры?

Мне ответили:

– В стабильности, господин президент.

Я спросил: верят ли они в меня?

От имени всех ответил старший лейтенант Эль Систо:

– Верим, господин президент.

Всю ночь я просидел в кабинете Колонда.

Болела голова, меня тошнило, время перестало делиться на прошлое и будущее.

Я вычленил из него тот момент, который можно принять за будущее, и увидел…»

– Что он увидел, Джек? – Нет, нет, – сказал Берримен. – Это место мы обязаны пропустить. Тебе не следует видеть того, что увидел новый президент Альтамиры.

14

«…пить обандо, стареть среди близких, не обижать, не плакать, не воровать, знать, что солнце всходит именно в такое время, а ты поскользнешься на узкой тропинке тогда-то. Если это и есть счастье по Колонду, как его опровергнуть?

Я рылся в библиотеке, исследовал документы. Там и здесь я натыкался на пометки, сделанные Кристофером. В книге Пьера Симона Лапласа «Опыт философии теории вероятностей» он, например, подчеркнул: «Ум, которому были бы известны для какого-либо данного момента все силы, одушевляющие природу, и относительное положение всех ее составных частей, если бы вдобавок он оказался достаточно обширным, чтобы подчинить эти данные анализу, обнял бы в одной формуле движение величайших тел Вселенной наравне с движениями легчайших атомов: то есть не осталось бы ничего, что было бы для него недостоверно; и будущее, так же как и прошедшее, целиком предстало бы перед его мысленным взором».

Всего одна формула.

И – весь мир!..»

15

– Еще один переворот, Джек? – удивился я. – Кей Санчес стал президентом Альтамиры?

– Ну да, все именно так считают.

– Погоди, погоди… – Я заново пытался осознать услышанное. – Это предупреждение на экране: «Пожалуйста, соблюдайте спокойствие». Эта бессмысленная на первый взгляд картинка и бессмысленный язык «Газетт»… Как там сказал этот Санчес? Ну да, интуитивный язык, поведенческое общество… Хрзъб дваркзъм, да? Кто, как не Санчес, мог это продолжить? Черт побери, хотелось бы мне знать, что он там увидел в будущем? Что он там такое увидел, что старший лейтенант Эль Систо вытянулся перед ним и рявкнул в полную мощь: «Да, господин президент!»

– Было бы лучше, Эл, если бы ты этого не понял.

– Не повторяйся, Джек. Идеологическая модель, поведенческое общество. Это мы уже видели, и не только в Альтамире. Бессмысленная «Газетт», одна и та же телевизионная картинка, восторженные толпы под негаснущим окном кабинета. И обандо… Обандо – это яд, обандо – это вред, обандо – это путь к беспорядочным связям… Как ты там сказал? Не просто напиток, а перспективный напиток!.. Что вы там испытали такое в этой Альтамире, Джек? Что-то психотропное?

Джек ухмыльнулся:

– Какая разница… Все хотят счастья… – и подмигнул мне: – Это и оплачивалось неплохо.

Человек из морга

Глава 1

1

Приемник я не выключал.

Зачем слушать то, что всем известно давно?

Мне много чего наговорили о побережье, почти все, конечно, оказалось враньем, но с музыкой веселее. Люди отсюда вроде бы ушли, ни птиц, ни зверья, даже цикад не слышно. Ну, не знаю, как там с цикадами, но я видел чаек над проливом, видел зеленую листву, а время от времени натыкался на полицейские кордоны. Вполне мордастые, в меру грубоватые парни. Обид на них у меня не было.

Оруэй…

Хартвуд…

Линдсли…

Крошечные прибрежные городки, когда-то пышные и торжественные, как праздничный торт, сейчас тихие и пустые, заваленные опавшей листвой, но вовсе не мертвые, как о том болтали. Эпидемия сюда не дошла. «В Бастли? По делам?» Полицейские настороженно улыбались. В жизни не видал таких озабоченных копов. Хорошие места, пальмы кругом, настороженно улыбались полицейские, и вокруг пусто, а все равно через Бастли лучше следовать транзитом, карантин на острове Лэн пока не отменен. А остров, Лэн – вот он. Переплюнуть можно через пролив.

– Спасибо, сержант.

Я слушал музыку, рассматривал пустынные пляжи, поднимал глаза к темному зною небес и дивился злым языкам.

Да, конечно, пляжи замусорены, их никто с того злополучного шторма не чистил, но они оставались пляжами. Скажем, с Итакой их никак не сравнить. Я хорошо помнил пляжи Итаки – желтую мертвую пену, накатывающуюся на берег, пьяную рыбу, перемешанный с грязью песок, тухлые водоросли, зеленую слизь на камнях. Впрочем, пляжи Итаки погибли от промышленных отходов комбината «СГ», а остров Лэн наказала сама природа, выбросив на берег зловонный труп некоей доисторической твари, в существование которой никто не верил. Вот почему, куда ни глянь, белые пески были забросаны ломкими водорослями, выбеленным плавником, закатанными в обрывки сетей стеклянными поплавками.

Все равно, черт побери, это были живые пляжи.

Они не отсвечивали зеркалами сырой нефти, не пахли выгребной ямой, не отпугивали птиц или крыс. И если на все действительно воля Господня, дивился я, чем так прогневили небо жители острова Лэн?

Музыка. Пустое шоссе.

Время от времени сквозь музыку пробивалось странное журчание – тревожное, тонкое, будто в эфире пролился электрический ручеек, будто стакан электронов пролили. Нелепая мысль. Но чем мысль нелепее, тем труднее от нее отделаться.

Полдень. Сонные полуденные городки.

Злобный зной, хотя по всем календарям давно подступило время осенних шквалов.

Остров Лэн… Я прислушался к диктору, прервавшему музыкальную программу… Эпидемия на острове Лэн, кажется, пошла на убыль. За последние три дня адентит убил всего семь человек. Всего семь,неприятно удивился я. Это что, совсем немного?

Очередной кордон.

Очередные потные копы.

Очередной ряд привычных вопросов.

В Бастли? По делам? Откройте багажник, что в нем? Полицейские, конечно, знали ответы по радиосообщениям предыдущих кордонов, но, в общем, я их понимал. Пустое шоссе, зной. Но почему не перестраховаться? Представляю, как они цеплялись к тем, кто возвращалсяиз Бастли.

Адентит. Вполне невинное название. Никогда не подумаешь, что болезнь с таким невинным названием может убить за два месяца почти девять тысяч человек. Люди в общем-то достаточно быстро привыкают к собственному паскудству. Даже гнилые пляжи, даже пузырящийся мертвый накат быстро становятся для них привычным зрелищем, но, черт побери, если в Итаке мы имели дело с промышленными отходами, то на острове Лэн все началось с дохлой твари, выброшенной на берег штормом.

Девять тысяч трупов.

Оказывается, пустое шоссе здорово действует на нервы.

Туристов, понятно, сюда не заманишь, но грузовое-то движение не должно полностью прерываться. Или где-то проложен объезд? Объясняя задание, шеф так и сказал: «Сегодня остров Лэн – опасное место. Там все будет против тебя, Эл, – власти, микробы, зной, дураки и, конечно, адентит. Правда, тебя там встретит Джек Берримен, но, сам понимаешь, в такой ситуации даже Джек не гарантия успеха. Кстати, ты будешь его называть Джеком. По легенде он – Джек Паннер, инженер. А твоя фамилия – Хуттон, хотя с именем тебе повезло. Напарника Берримена на острове зовут Эл. Ты его сменишь, значит, его имя достанется тебе. Внешне он на тебя похож, машину оставишь в Бастли. Бросишь ее под желтой стеной казармы, а сам выйдешь на берег и воспользуешься аквалангом Хуттона. – Шеф ухмыльнулся. – Похоже, ты первый человек, Эл, который хочет поскорее попасть на остров, а не бежит с него».

В общем, будничное задание. Если бы не адентит.

Неизвестная прежде болезнь получила название по первому признаку – убивающему жару, вдруг охватывающему жертву. Ты не корчишься от боли, тебя не разъедают язвы и фурункулы, у тебя пока ничего не болит, но тебя бросает в жар, а пламя. Оно действует странно, оно влечет. Ты не хочешь его погасить. Ты пылаешь, как бензиновый факел, несешь счастливую чушь, а потом…

А потом тебя начинает клонить в сон…

Ты можешь уснуть в ледяной ванне, в теплом море, на сухом пляже, в баре за стойкой, в объятиях любовницы. Ты пылаешь, сон кажется единственным спасением от этого жара. Ты счастлив. Ты знаешь, что наконец-то ты выспишься. Адентит – идеальное средство от бессонницы. Можно сказать и так.

Первыми забили тревогу сотрудники лаборатории Гарднера (отделение биостанции, финансируемой военно-морским флотом). В их руки попали останки какой-то неведомой твари. И первыми жертвами адентита пали именно два научных сотрудника этой лаборатории. К счастью, остров полностью закрыли. Ни пляжей, ни купаний, ни теннисных кортов. В проливе курсировали вооруженные катера, продовольствие и медикаменты сбрасывались с вертолетов. Не знаю, почему шеф решил, что адентит может принести доходы Консультации, но Джек Берримен вытребовал меня. Я ехал в порт Бастли, чтобы сменить его напарника.

Зной… Сизый подрагивающий воздух…

С вершины высокого мыса я увидел скучные от пыли домики Бастли. У пустого портового причала серебрился широкий конус поставленного на прикол парома. Нигде не видно яхт или лодок. Все, что может плавать, было отобрано у жителей побережья властями. И далеко белела искаженная знойным маревом тонкая полоска известняковых скал.

Остров Лэн.